Часть 2

      Девушка совсем недавно сделала неожиданное открытие. Оказалось, что она не просто попала в тело другой девушки после собственной смерти — она оказалась в прошлом. Впервые она заподозрила неладное, когда услышала дату своего рождения: 26 мая 1980 года. Сначала Алина неверяще переспросила, чувствуя лёгкое потрясение, но позже, внимательно наблюдая за окружающими, начала понимать причины странностей: устаревшая одежда, манера общения, техника, которая казалась старинной для Великобритании. Постепенно всё начало обретать пугающе ясный смысл — сейчас был 1990 год.       Алина отчаянно пыталась вспомнить хоть что-то о будущем, что могло бы помочь ей выжить, выгодно устроиться или использовать знания ради собственного развития. Но, к своему огромному разочарованию, она понимала: в прошлой жизни её мало интересовали спорт, бизнес-идеи, финансовый стратегии. Единственная информация, которая могла бы пригодиться, — знания о биткоине, а также о будущих развлекательных приложениях вроде TikTok и Instagram. Но всё это появится слишком нескоро, чтобы принести ей пользу в ближайшие годы.       Хуже всего было то, что, узнав о своём новом статусе — полной сироты, — Алина серьёзно забеспокоилась: хватит ли ей средств на существование в этой суровой реальности девяностых? Она чувствовала, как в груди нарастает тревога, ведь впереди её ожидала жизнь практически с нуля, без опоры, без близких и без знаний, которые можно применить прямо сейчас.       Однако долго предаваться мрачным мыслям Алине не удалось. Уже на следующий день Анна, приходившая оформлять документы, сообщила ей, что после выписки её отправят в ближайший приют — по месту жительства. Квартира матери должна была оставаться нетронутой и пустовать до её совершеннолетия. В банке у неё действительно были средства, но их сумма никак не радовала — жить на эти деньги было возможно, но едва ли беззаботно. Единственное, что согревало её мысль, — осознание того, что в будущем у неё всё же будет собственный дом, пусть и только после восемнадцати лет.       Дни тянулись один за другим. Здоровье Алины шло на поправку, тело постепенно привыкало к нагрузке, а в голове начало проясняться. Она всё меньше чувствовала слабость, с каждым утром просыпаясь с чуть большим запасом сил. Спустя несколько дней, после углублённого осмотра, врачи признали её состояние удовлетворительным и выписали из больницы, разрешив вернуться к обычной жизни — насколько обычной она теперь могла быть.       Она вышла из больницы в середине июня. Погода была тёплой, небо затянуто облаками, а воздух, как казалось, не мог решить, будет ли дождь. Её отвезли в приют, расположенный неподалёку от Литтл Уингинга, графство Суррей. Здание выглядело устаревшим, но добротным — массивные кирпичные стены, узкие окна, обрамлённые белыми рамами, и табличка у входа с названием: "Приют Святой Маргарет".       Этот приют был известен ещё с 1950-х годов и принимал сирот со всей округи. В 90-х годах, несмотря на снижение количества детей, он по-прежнему функционировал. Его руководство не отличалось ни мягкостью, ни особым теплом. Порядок, дисциплина и строгость — вот три кита, на которых держалась внутренняя жизнь "Святой Маргарет".       Когда Ева вошла внутрь, ей показалось, что стены тут дышат молчанием. Холодный взгляд старшей смотрительницы миссис Дёрсли (не родственница тех Дурслей) встретил её у входа.       — Новенькая? — спросила она, не отрывая взгляда от списка.       — Да, мадам, — тихо ответила Ева.       Миссис Дёрсли была женщина лет шестидесяти, с туго затянутыми волосами и вечным видом недовольства. Её губы были тонкой линией, а пальцы щёлкали ручкой по спискам, как будто каждый звук выносил приговор. Её терпение было коротким, а отношение к детям — прохладным, особенно к тем, кто получал сочувствие от персонала.       Со временем Ева быстро поняла, что миссис Дёрсли её не любит. Возможно, из-за того, что Анна, медсестра, изредка приезжала её навещать. Или потому, что сама Ева не плакала, не кричала, а просто молча смотрела в окно. Дёрсли ненавидела ее спокойное смирение — оно казалось ей дерзким.       Комната, куда её поселили, была маленькой, с двумя кроватями, двумя шкафчиками и одним окном, выходящим во двор. Пока что Ева жила в ней одна, в первые дни — по причине её недавней болезни. Она привыкала к режиму: подъём в 6:30, умывание в душевой (где было три кабинки на этаж), завтрак в столовой (каша или тосты, редко — яйца), занятия, прогулки во дворе, обед, свободное время, чтение, ужин и отбой.       Дети были разные: кто-то смеялся, кто-то постоянно дразнил других, были тихие, шумные, злые и добрые. Но большинство держалось настороженно. Здесь не доверяли с первого взгляда.       Спустя неделю к ней подселили девочку. Та появилась поздно вечером. Её звали Клэр. На вид — немного старше Евы, возможно, 11-12. Русые волосы, обычно не расчёсанные, как будто она нарочно не хотела быть аккуратной. Глаза — светло-карие, с янтарным отливом, внимательные, изучающие, будто казалось что всегда ждут подвоха. Ходила сгорбленной, с руками в карманах или скрещёнными на груди. Она не сказала ни слова, бросила рюкзак на кровать и отвернулась к стене.       Первое время они почти не общались. Клэр была закрыта, груба, недоверчива. Привыкла быть одна. Ева тоже не лезла, но иногда кидала взгляды, в которых был скучающий интерес. Были попытки начать разговор но безуспешно.       На третий день между ними произошёл первый диалог:       Клэр долго сидела одна на подоконнике, уткнувшись лбом в стекло. За окном моросил дождь, тонкими струйками стекал по стеклу. В приюте было шумно, но она сидела не обращая внимание. Ева подошла к ней уже не в первый раз. И снова хотела сказать что-то — хоть что-то — но остановилась, и просто встала рядом       Минуты тянулись. Клэр не смотрела на неё.       — Чего встала? — хрипло пробормотала она, не оборачиваясь.       — Просто... — Ева замялась. — Мне тоже здесь не спится.       Клэр молчала. Казалось, не слушала. Но потом вдруг резко, почти зло, спросила:       — Тебя тоже мать бросила?       Слова прозвучали как удар. Будто не вопрос, а обвинение. Ева напряглась. Подумала, что лучше уйти. Но не ушла. Она посмотрела в окно. Там всё было размыто, казалось можно было утонуть в этом дожде.       — Нет, — сказала она тихо. — Умерла.       Клэр резко повернулась. Посмотрела на неё — впервые прямо, без равнодушия, без маски.       — Умерла? — переспросила почти шёпотом.       Ева кивнула.       — В аварии, — добавила. — Я тоже была там… но выжила.       Простояла долгая пауза. Клэр снова отвернулась. На этот раз — не от злости, а наверное ей стало стыдно. Или больно. А может, и то, и другое.       — Ну… — сказала она спустя некоторое время. — Может, тебе повезло. А может, и нет. Я уже не знаю, что хуже.       Ева села рядом, осторожно.       — А ты почему в приюте?       Клэр пожала плечами.       — Мама уехала. Сказала, вернусь через неделю. Прошло уже три года.       Они замолчали. Но в этой тишине уже не было холода. Что-то изменилось. Незаметно. Осторожно. Как капля дождя, что скользит по стеклу.       С тех пор началось странное сближение. Без смеха, без частных разговоров, но с пониманием. Однажды Клэр поделилась конфетой, а Ева — журналом. Это было началом их дружбы.       Анна иногда навещала Еву. Она приносила ей носки, книги, журналы, газеты и фрукты. Но чаще писала письма. У неё было четверо сыновей, и удочерить Еву она не могла. Но их связь стала крепкой. Для Евы Анна стала маленькой опорой, напоминанием о том, что кто-то в этом мире всё ещё заботится о ней.       А потом появился Сэм. Местный задира, маленький король приюта, привыкший чувствовать себя хозяином с тех пор, как попал сюда в трёхлетнем возрасте. Он быстро понял, что новенькая ему не по душе. В Еве раздражало всё: её спокойная, почти благородная сдержанность, тихая гордость, сочувственное внимание персонала и сама её «новенькость», которая привлекала к ней лишний интерес. Сэм терпеть не мог тех, кто мог затмить его.       Сначала он начал с безобидных подколов и язвительных комментариев, шептал гадости за её спиной, старался подпортить настроение мелкими подлянками. Но, увидев, что Ева не поддаётся и старается не реагировать, он решил перейти к более жёстким методам. Узнав о её страхе перед мышами, Сэм счёл это идеальной возможностью «проучить» её. Он подложил в её ящик тумбочки возле кровати маленького мышонка.       Когда вечером Ева, собираясь ко сну, открыла ящик и увидела внутри шевельнувшийся комок меха, она невольно вскрикнула — громко, отчаянно, пронзительно. Крик вырвался сам собой. В ту же секунду стекло в окне с глухим звоном треснуло, словно кто-то ударил изнутри, а пол под ногами дрогнул, будто здание вздохнуло. Дети на этаже перепугались: кто-то закричал в ответ, кто-то всхлипнул и спрятался под одеяло. Мышь, стремительно вскочив из ящика, метнулся к приоткрытой двери и, юркнув в щель, тут же исчез из комнаты.       Клэр, услышав крик подруги, подскочила на кровати, словно её ударило током. Напуганная, метнулась к окну, намереваясь захлопнуть его, но было уже поздно: стекло разлетелось на осколки, прохладный ночной воздух проник внутрь, и попытки что-либо закрыть потеряли смысл. Тогда она резко повернулась к Еве, подошла и обняла её, прижимая к себе, словно защищая, и тихо, почти шёпотом, попыталась успокоить:       — Это ветер… Слышишь? Просто ветер. И окно старое. Тут всё старое.       Но внутри Евы что-то звенело, дрожало, будто отдавалось вибрацией в костях. Холод пробежал по коже. Нет… она ясно чувствовала — это был не ветер.       * * *       Позже в голову Евы пришла безумная мысль. Она решила отомстить Сэму. Слишком уж сладко было представить, как он, этот самоуверенный задира, испугается так же, как недавно испугалась она. Ева вспомнила ящерицу Агаты — крошечное зелёное создание с блестящей чешуёй, которое девушка прятала от строгой смотрительницы. А ещё — ту новорождённую ящерку, которую Агата хотела отдать кому-то чтобы смотрительница не догадалась что у нее есть зверушка.       Тогда Ева придумала, как ответить. Всё выглядело просто: немного смелости, немного ловкости — и справедливость восторжествует.       Вечером, во время ужина, она незаметно подкралась к столу, где сидел Сэм, и, воспользовавшись моментом, когда тот громко смеялся над чужой шуткой, тихонько подсунула маленькую ящерку ему за ворот рубашки. Всё произошло быстро — и почти беззвучно.       Через несколько секунд столовую пронзил визг. Сэм вскочил, дергая ворот, и, заметавшись, стал кричать так громко, что вся столовая обернулась. Дети вскочили со своих мест, кто-то закричал, кто-то прыснул от смеха. А потом... потом Сэм вдруг заплакал. От страха, от унижения, от того, что ящерица успела скользнуть по его спине, прежде чем исчезнуть под столами. Говорили, что от ужаса он даже описался.       После этого над ним насмехались долго. Смех, шёпоты, подколки — всё это Сэм терпел с мрачным лицом. И Ева, наблюдая за ним, поняла: Сэм знает. Он понял, кто это сделал.       С того дня она жила настороже. Стоило ей встретить его взгляд — холодный, тёмный, сдержанный, но полон гнева — как по спине пробегал холодок. Сэм затаил злобу. Иногда он нарочно задевал её плечом в узких коридорах, иногда шептал гадости, едва слышные, но ядовитые. Иногда хватал за руку, толкал в углу, притворяясь, что случайно. И каждый раз, когда их глаза встречались, Ева чувствовала — это ещё не конец.       Миссис Дёрсли делала вид, что ничего не замечает. Или, возможно, не хотела замечать. Ева с первых дней стала для неё нежеланной гостьей, раздражающим чувством выбивающееся из привычного уклада. Но девушка держалась, не позволяя себе показывать слабость, тихо и упорно переживая холодную маску на ее упреки.       Вскоре Еву определили в местную муниципальную школу Литл Уингинга. Первое время она откровенно боялась: как ей справиться в чужом мире? В чужом теле? Да ещё и в совершенно другой, кардинально отличающейся от прежней жизни системе образования?       Однако всё обошлось, когда она начала учиться. Образование быстро перестало казаться таким сложным и пугающим. К тому же ей помогала Клэр с уроками в приюте, благодаря чему Ева уже обладала неплохим уровнем знаний. Всего за несколько месяцев она не только догнала сверстников, но даже немного превзошла их, что стало для неё первым маленьким достижением в новом мире.       Время шло, и Ева постепенно начала привыкать.       * * *       Однажды зимней ночью Ева возвращалась с кухни, осторожно неся чашку тёплого молока. В приюте уже давно погас свет, большинство детей разошлись по кроватям, ведь строгая смотрительница, миссис Дёрсли, не терпела ни шума, ни беспорядка. Узкий коридор освещала лишь тусклая лампочка под потолком, и её свет тревожно мигал — лампы здесь были такие же ветхие, как и потрескавшиеся стены. Ева шагала быстро, надеясь успеть добраться до комнаты до отбоя, чтобы лишний раз не попасться на глаза нелюбимой смотрительнице.       Но, свернув за угол, она почти врезалась в кого-то. Кружка с молоком опасно качнулась, чуть не пролившись на встречного. Поняв, с кем столкнулась, Ева тихо ахнула — перед ней стоял Сэм.       — Эй, смотри, куда прёшь, слепая! — резко бросил он. Голос задиры разрезал тишину коридора, будто плеть. Рядом с ним стояли двое мальчишек постарше и покрепче. Они переглянулись, хмыкнули и шагнули в стороны, словно намеренно перегородив ей путь к отступлению.       Ева крепче прижала к себе чашку, молча, даже не пытаясь возразить. Сердце болезненно кольнуло и забилось тревожнее — интуиция мгновенно подсказала опасность. Она давно уже помнила, что Сэм её не любит, и на это были причины. Он дразнил её при каждом удобном случае, толкал в коридорах, шептал гадости за спиной, а потом наблюдал, как она пыталась скрыть обиду. На его лице всегда появлялась та самая мстительная ухмылка — он всё ещё не простил ей тот случай с ящеркой.       Сегодня он выглядел особенно злым. Быстро оглядев коридор, Сэм понял, что Ева попалась ему одна, да ещё и посреди ночи, без свидетелей, где некому будет заступиться. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное, напряжённое, словно предвкушение. И тогда она заметила на его пальцах странный блеск. Опустив взгляд, Ева внимательнее всмотрелась — на запястье Сэма был самодельный браслет, кривоватый, явно металлический, будто вырезанный и согнутый вручную.       — Думаешь, можешь шутить тут с кем угодно? Пришла недавно и возомнила себя особенной? — прошипел он. — Все тут обычные. А ты ходишь как… как будто корону потеряла. Пора тебя научить, кто тут кто, ящерка.       По спине девушки пробежал холодок. Сэм смотрел на неё яростно, с презрительным превосходством, будто наслаждался её безмолвием. Он резко толкнул её — Ева пошатнулась, едва удержалась на ногах, но не упала. Часть молока выплеснулась из кружки и растеклась по полу мутным следом. Она молчала. Ева знала: отвечать было опасно. Рука предательски задрожала, но лицо сохраняло спокойствие.       — Не хочешь говорить? Ну и ладно… — Сэм вытянул вперёд руку с железным браслетом. — Посмотрим, как ты запоёшь, если тебе станет по-настоящему больно.       Он сделал шаг ближе. Остальные мальчишки замолчали, с насмешливым ожиданием следя за продолжением. Ева не шелохнулась. Внутри поднялось странное, сжимающее чувство, будто воздух вокруг стал густым, тяжёлым. Что-то словно сдавило живот изнутри. И в тот миг, когда Сэм почти коснулся её запястья, это произошло.       Резкий треск — будто удар электричества. Металл вспыхнул короткой ослепляющей искрой. Сэм вскрикнул, отдёрнул руку и, подпрыгивая от боли, затряс ладонями, пытаясь стряхнуть невидимое жжение. Он судорожно сорвал браслет со своего запястья и швырнул его в сторону. Самодельное украшение упало на пол, дымясь. А кожа на его руке покраснела, обожжённая.       — Ч-что?.. — прохрипел он, прижимая раненую руку к груди. Он был действительно испуган, дышал тяжело и прерывисто. — Это что сейчас было?!       Никто не ответил. Ева стояла, словно вкопанная. Лицо её заметно побледнело, но глаза оставались спокойными — спокойнее, чем у любого из тех, кто был в коридоре. В этом взгляде было что-то непостижимо уравновешенное, будто она знала больше, чем могла объяснить. Сэм, пошатываясь, отступил назад, а затем резко развернулся и сорвался с места, почти бегом уносясь по коридору. Его приятели переглянулись, тоже побледнев, и поспешили за ним.       Коридор опустел. Наступила глухая тишина. Только тёплая чашка в руках Евы и тонкий дымок над обуглившимся браслетом на полу напоминали о произошедшем. Ева, до конца не понимая, как это случилось, и тоже поспешила уйти, пока мальчики не вернулись с подкреплением. Она почти бегом добралась до своей комнаты и закрыла дверь, тяжело дыша.       Клэр спокойно спала на своей кровати, не подозревая о ночном инциденте. Ева поставила кружку с молоком на тумбочку и осторожно легла. Сон долго не приходил. Мысли вихрем носились в голове, но девушка упорно отгоняла от себя страх и панику. Наконец, усталость взяла своё, и она постепенно погрузилась в сон… а молоко рядом ещё долго не остывало.       * * *       После этого случая Сэм стал избегать Еву. Он сам не мог объяснить, что именно произошло той ночью, но внутри него поселился тёмный, липкий страх. Однако перед другими он делал вид, будто ничего необычного не случилось: шутил, задирал детей, громко смеялся, будто желая убедить всех, что остался прежним. Но к Еве он больше не подошёл. Пока…       Ева тоже не понимала, что произошло. Но глубоко внутри она чувствовала: что бы это ни было, оно защитило её. И это была не просто сила, не вспышка случайной энергии — что-то большее, необъяснимое. Она ещё не знала, что приближающаяся весна изменит её жизнь.       Письмо из Хогвартса уже было в пути.