Глава 5: Назначение

Лето было в самом разгаре, и, по заключению врачей, состояние Великой Княжны Софьи Павловны к концу июля было более чем утешительным – почти триумфальным. Раны, казалось, покорились врачебному искусству: ткани сомкнулись, кровотечение отступило, оставив взамен лишь неаккуратные, светлые полосы рубцов, невинно алевшие по краям. Вид этих отметин не доставлял девушке ни малейшей радости, и искусные лекари, как могли, старались смягчить ее горечь, заверяя, что со временем они станут бледнее и менее заметными, словно тронутые временем письмена. Однако Софья, всматриваясь в отражение в зеркале, видела лишь уродство и напоминание о пережитом ужасе. Лейб-медик, человек практичный и суровый, настоятельно рекомендовал постоянную, пусть и минимальную, физическую нагрузку, дабы вернуть мышцам тонус и предотвратить образование болезненных спаек, грозивших сковать ее движения подобно цепям. Бал в честь ее совместного с братом-близнецом Николаем дня рождения, разумеется, прошел без нее. Однако на тихом семейном праздновании, проведенном в узком кругу близких, Софья ненадолго вспыхнула жизнью, словно уголек. И как же семья была рада увидеть проблеск былой жизнерадостности в ее угасшем взгляде. Долго еще после этого она, словно ребенок, трепетно распаковывала подарки от сестер, которые, ворвавшись в ее жизнь на один день ярким, шумным вихрем, будто решили отыграться за все долгие годы разлуки, искупить вину за то, что жизнь раскидала их по разным уголкам. Количеством гостинцев они, словно сговорившись, решили затмить всех родных, с нескрываемым ехидством поглядывая на Нико, уверенного в том, что именно он задарил сестру щедрее всех. Не забыли они, впрочем, одарить и его, завалив дорогими сувенирами. Зацеловали обоих до покрасневших щек на прощание и вновь умчались прочь, оставив после себя лишь аромат сладких духов и эхо веселого смеха. Однако последующие будни вернули Софью в суровую реальность. Под гнетом властного, но полного заботы брата Нико приходилось, сцепив зубы, подниматься с кровати, опираясь на его крепкое предплечье, и, превозмогая боль, добираться до гостевой комнаты. Каждый шаг отдавался острой, жгучей болью в ослабевших конечностях, заставляя тело дрожать от напряжения. В гостевой Николай, не позволяя себе и тени снисхождения, заставлял ее сидеть в ровном положении на протяжении всей их беседы. Он упрямо настаивал на необходимости тренировать мышцы и бороться с недугом. Однако каждый раз, не выдержав отчаянного взгляда, ее изломанных бровей и бледного лица, на котором застыло лишь выражение муки, он сдавался. Мгновенно соскакивал с места, подкладывал мягкие подушки под поясницу, облегчая ее страдания, и тяжело вздыхал, качая головой, ведь прекрасно понимал, что своей жалостью оказывает ей медвежью услугу, потакая слабости и мешая выздоровлению. Придворные врачи на все возмущения Николая лишь разводили руками, твердя, что боль Софьи носит исключительно фантомный характер, а шрам может болеть разве что от сильного перенапряжения мышц. Дискомфорт, по их словам, княжна может испытывать также из-за ослабевших за время постельного режима мышц, которые, по их мнению, необходимо как можно скорее восстанавливать. Их слова для нее звучали как издевательство. На все уверения врачей Романова лишь устало вздыхала, прикрывала глаза и едва заметно качала головой, словно не веря ни единому слову. Ей казалось, что эта боль, которую столь бездушно называли фантомной, словно призрак из потустороннего мира, преследующий ее измученное тело, никогда не отступит. Если и была надежда, то она угасла еще в первые, самые мучительные месяцы после трагедии, а сейчас, когда минуло уже полгода, Софья потеряла веру в исцеление. Иногда, в редкие минуты просветления, в ней вновь просыпалась едва тлеющая тяга к жизни. Тогда она, преодолевая слабость, долго стояла у окна, подставляя бледное лицо лучам ласкового солнца и устремляя взгляд на блестящие, колышущиеся волны Невы. Если бы не ее немощь и шаткое здоровье, императорская семья уже давно перебралась бы в Петергоф, свою летнюю резиденцию, которую Николай Павлович особенно любил. И опять же, в том, что они вынуждены оставаться в душном и пыльном центре Петербурга, Софья Романова винила исключительно себя, свою слабость и неспособность вернуться к прежней жизни. Но даже этому бренному существованию, должно было когда-нибудь прийти окончание. Однажды утром, когда солнце лишь начинало пробиваться сквозь туманную дымку, молодая служанка, появлявшаяся в покоях княжны достаточно редко, чтобы та запомнила ее лицо и имя, принесла завтрак. Девушка сбивчиво извинилась за отсутствие старших горничных, обычно выполнявших эту обязанность, и потупила взгляд. Софья Павловна, не заостряя внимания, лишь кивнула в ответ, отпивая глоток сладкого черного чая, и жестом отослала горничную, желая, чтобы та не маячила перед глазами и пришла лишь забрать поднос. Однако краем глаза Софья заметила, что служанка, нервно обернувшись у дверей, на мгновение замялась, услышав хруст разломанной яблочной дольки. Губы девушки дрогнули, словно она хотела что-то сказать, предостеречь от невидимой опасности, но в последний момент сдержалась и, тихо прикрыв за собой дверь, поспешно удалилась. Тело Софьи из-за странного поведения прислуги инстинктивно напряглось, когда она поднесла ложку с манной кашей к губам. В голове невольно всплыли недавние, тревожные новости, рассказанные Екатериной Муравьевой, одной из немногих свитских фрейлин, которых она еще подпускала к себе. Из-за трагической судьбы братьев-декабристов, та долго не могла вернуться к своей госпоже. Однако по настоятельной просьбе самой княжны, Николай Павлович, хоть и с неохотой, все же позволил ей остаться во дворце и продолжить служить его сестре. Катя только накануне вечером, понизив голос до шепота, рассказывала, что некоторые дворяне крайне недовольны исчезновением великой княжны из общественной жизни, отсутствием официальных объявлений о состоянии ее здоровья. Они считают все это подозрительным, и даже строят самые безумные теории, связывая Софью с декабристами и утверждая, что Романова, воспользовавшись своим положением, ослабит бдительность будущего императора и устроит государственный переворот. Все потому, что в детстве она, якобы, слишком уж походила характером на покойную ныне бабушку, императрицу Екатерину, и, следовательно, может захотеть взойти на престол. В этих словах, казалось, не было ни капли правды, лишь сплетни и придворные интриги, но тревожный холодок все равно пробежал по спине Софьи. Она опустила глаза на тарелку с завтраком, пытаясь успокоить себя, внушая, что все это лишь плод ее разгорячённого воображения, вызванного последними событиями и рассказами верной фрейлины. Но сомнения, словно ядовитые змеи, уже заползли в ее душу, отравляя ее тихим ужасом. И, все же отогнав прочь все тревожные мысли, словно назойливых мух, Софья, мотнув головой, решительно отправила ложку с уже остывшей манной кашей в рот. И тут же, словно молния, пронзило сознание ужасное, леденящее душу ощущение: каша словно моментально связала язык, лишив его чувствительности. Девушка, сдавленно зашипев, подавилась, инстинктивно выплюнув отравленную пищу обратно в тарелку и, задыхаясь, судорожно потянулась к чашке с чаем. Но и живительная влага, промывая рот, отдавала отвратительным, тошнотворным привкусом металла, словно изъеденные ржавчиной доспехи. Издав отчаянный крик, она позвала Катерину, занятую разбором корреспонденции, предназначенной для княжны, в соседней комнате. В ответ послышался шелест многочисленных юбок и стремительный цокот каблучков, когда встревоженная фрейлина, с испугом всматриваясь в лицо госпожи, ворвалась в ее покои. Голубое платье Кати размытым пятном замелькало перед глазами Софьи, словно мираж в пустыне. Золотая, искусно инкрустированная буква «С» на груди девушки вдруг отразила яркий солнечный свет, ослепив Софью и на мгновение отрезвив. Голова начинала кружиться, и Софья Павловна, собрав последние силы, упорно жмурилась, отчаянно пытаясь сфокусировать взгляд. И вдруг почувствовала во рту что-то горячее, обжигающее, словно раскаленное железо. Открыв рот, чтобы образумить бледную фрейлину и приказать ей позвать стражу, она с ужасом ощутила, как что-то крупными каплями стекает с губ, окрашивая подбородок багряным цветом. С оглушительным грохотом рухнул на пол поднос с остатками злополучного завтрака. Тарелки и чашка, рассыпавшись на бесчисленные осколки, разлетелись по полу, словно мелкий, зловещий град. Катенька, вскрикнув от ужаса, в истерике принялась звать стражу, и, заливаясь слезами, отчаянно пыталась собственной юбкой утереть кровь, обильно сочившуюся со рта княжны. Софья, растерянно глядела на багровеющую юбку преданной фрейлины, затем перевела затуманенный, нечитаемый взгляд на стражников, ворвавшихся в спальню. Часть солдат, повинуясь немому приказу, бросилась за врачами, другие, с бледными лицами, ринулись на поиски Николая Романова, а оставшиеся, беспомощно переглядывались. Медики прибыли в считанные минуты. Узнав, что великая княжна, по счастливой случайности, не проглотила отравленную пищу и практически не наглоталась собственной, отравленной мышьяком крови, они с облегчением выдохнули и принялись действовать решительно и профессионально. Заставили ее выпить огромное количество горьких, отвратительных травяных отваров, а перед этим вложили в рот кусок белой глины, и сказали разжевать его для обволакивания и адсорбции яда. Вскоре в покои, словно вихрь, ворвался брат. В пару мгновений оказавшись рядом с кроватью, он склонился над Софьей. Его обычно такое красивое, благородное лицо исказила гримаса злобы и ярости, в глазах полыхал неистовый огонь. Он бережно обхватил похолодевшие ладони Софи, которые только недавно снова стали тёплыми, а теперь снова холодные, как лёд, прижимаясь к ним губами. Она чувствовала, как его руки мелко подрагивают от бессильной ярости. В тот же день младшая горничная, оказавшаяся орудием в руках заговорщиков, была предана казни. Дворяне, подкупившие юную слугу, были повешены на закате следующего дня, их тела колыхались на виселицах, словно зловещее предупреждение всем потенциальным предателям. Под умелым и безжалостным руководством нового шефа жандармерии, все виновные в покушении были найдены в рекордно короткие сроки и, дрожащие от страха и предчувствия неминуемой расплаты, предстали перед императорским судом. К счастью, благодаря своевременному вмешательству, урон от мышьяка оказался минимальным, несмотря на явно большую дозу, подмешанную в злополучный завтрак. Софья Павловна, отделавшись легким испугом, лишь немного шепелявила из-за поврежденного языка. Муравьева, не отходя от госпожи ни на шаг, каждый день старательно смазывала ее язык целебными мазями, чтобы он быстрее заживал, поила травяными чаями от мигрени и тщательно следила за питанием, а штаб прислуги, запятнавший себя изменой, был практически полностью заменен. Неизменными остались лишь те немногие, кто за многолетнюю безупречную службу успел заслужить безграничное доверие императорской семьи. Спустя несколько дней, Николай, будто хитрый лис перед броском, замер в дверях ее покоев, одарив сестру ободряющей улыбкой в ответ на ее вопросительно-растерянный взгляд. – Хочу тебя кое с кем познакомить, сестрица. – будущий император лучился энтузиазмом, сияя всеми своими белоснежными зубами. – В молодости я много тебе о нем рассказывал, а теперь представлю вас друг другу лично, – воодушевленно объявил он, слегка склонив голову к плечу в изящном жесте. Софья Павловна непроизвольно нахмурилась, погружаясь в раздумья. Окинув быстрым взглядом себя в зеркало, она поправила легкие складки шелкового халата, стараясь прикрыть нежелательную для посторонних глаз ночную рубашку. Она начала лихорадочно перебирать в памяти всех, о ком ее брат рассказывал ей на протяжении долгих лет, изливая в своих письмах всю полноту души. Но список оказался поистине неисчислимым: в каждом письме юный князь, непременно повествовал сестре о дворянах, генералах, солдатах и прочих достойных мужах, с которыми ему довелось пересечься в походах или на блистательных приемах. Голова Софьи, уставшая от множества имен, что он ей называл, шла кругом, но она, преисполненная интересом, упорно запоминала всех до единого, даже давала советы, с кем лучше сблизиться, а кого стоит остерегаться. Поэтому, предчувствуя нечто необычное, она и понятия не имела, кого привел к ней брат, и зачем вообще хотел их познакомить. Николай Павлович, чутко уловив ее замешательство, решил не томить близняшку затяжным ожиданием. Он повернулся боком и впустил в комнату статного мужчину, облаченного в генеральский мундир. Тот, сделав несколько шагов вперед, остановившись рядом с ним, и покорно замер, словно изваяние. Затем, переведя взгляд на Софью, мужчина едва заметно дернул желваками, не смея опустить глаза ниже ее подбородка, взирая на нее с благоговением. Однако темные, пронзительные глаза, казалось, выдавали настороженность, и даже некоторую долю подозрительности, когда он достаточно разглядел перед собой великую княжну. – Ваше Императорское Высочество, – торжественно начал Николай, словно возвещая о каком-то важном событии, а не просто знакомстве. – Хочу представить Вам Александра Христофоровича Бенкендорфа, начальника III Отделения Собственной Моего Императорского Величества канцелярии и командующего Главной Моего Императорского Величества квартирой, а также шефа жандармов, который с этого момента приставлен к Вам в качестве личной охраны. Я ни в коем случае не могу позволить, чтобы чудовищное событие, произошедшее на днях, вновь повторилось, – произнес он, словно объявлял какой-то новый, важный закон; однако его витиеватое представление, полные титулов, произнесенные в явно несерьезной форме, в некоторой степени сглаживали странную атмосферу. Затем, резко сменив тон и, шагнув к сестре, он продолжил уже тише. — Софи, я не могу позволить себе пренебречь твоей безопасностью. Прошу тебя, будь благоразумна, и постарайся подружиться с Александром Христофоровичем. Он человек надежный, преданный, и сделает все, чтобы защитить тебя. Бенкендорфа она помнила. Кажется, Николай, будучи юным, познакомился с ним во время одного из военных походов и сразу проникся глубочайшим уважением к бравому генералу. Катерина, словно храня все сплетни двора в своей памяти, рассказывала ей, что именно благодаря его решительным действиям и острому уму виновники покушения были найдены в рекордно короткие сроки. А также, что будущий император, всецело доверяя Александру Христофоровичу, поручил ему ответственнейшую работу над делом декабристов, что говорило о его невероятном влиянии и доверии со стороны правящей династии. Но самое яркое воспоминание о генерале, всплывшее в памяти Софьи, было связано с рассказами Ивана Пущина. Якобы, именно благодаря уму и находчивости Жуковского и его самого, вместе с покровительством благосклонной к поэту княгини Голицыной, удалось вырвать Александра Сергеевича Пушкина из хищных лап Бенкендорфа. Софья Павловна знала, что если бы в те годы Авдотья Ивановна не питала столь нежных чувств к гению русской литературы, еще одним тайным лучиком спасения могла бы стать сама Софья. Но для этого пришлось бы раскрыть свою личность друзьям, поведав им о своем высоком положении, а Александр, она не сомневалась, тут же донёс бы об этом как минимум брату Нико, а то и вовсе старшему брату, императору Александру Павловичу. И тогда у нее возникло бы неисчислимое количество проблем, потому она благоразумно не стала вмешиваться, облегчённо вздыхая и с замиранием сердца слушая рассказ Вани о благополучно разрешившейся ситуации. – Разве у генерала недостаточно важных государственных дел, чтобы он еще и меня охранял? – с притворным недоумением спросила Софья Павловна, недоверчиво вскинув бровь и поочередно смотря то на своего близнеца, то на невозмутимого Александра Бенкендорфа. – Ты все равно никуда не ходишь, дорогая, так что не думаю, что новые обязанности хоть сколько-нибудь его напрягут, – беззаботно пожал плечами Нико, словно речь шла о пустяковой услуге. – Да и мне, признаюсь, будет гораздо спокойнее, если за тобой будет присматривать тот, кому я безгранично доверяю. Прости, милая моя, но твоя дорогая Екатерина Ивановна, при всем моем к ней уважении, явно не сможет ни от кого тебя защитить, а стража, как показал печальный опыт, не всегда достаточно компетента, хотя я теперь и усилил ее в твоей части дворца. Кажется, Софья услышала, как Катенька, находившаяся в соседней комнате, возмущённо хмыкнула, нарочито громко ломая печать на очередном письме, подчеркивая свое недовольство словами Николая. – То есть ты попросту делаешь его моей нянькой, – с деланным пренебрежением протянула княжна, закатывая глаза. Она явственно услышала тяжёлый вздох со стороны взрослого мужчины, продолжающего стоять неподвижно, словно статуя, но даже не удостоила его взглядом. – То есть делаю его твоим личным стражем, но если тебе так угодно, Софи, то можешь называть его и нянечкой; боюсь, правда, что Шарлотта Ливен, которую ты так любишь, такого предательства тебе точно не простит, – хохотнул Николай, махнув рукой, а потом, шагнув назад, по-дружески похлопал генерала по плечу, наклоняясь к нему и понижая голос до доверительного шепота. – Я, если что, предупреждал, что с ней будет непросто. – Ее Императорское Высочество — это Вы в женском обличии, с Вами априори не может быть просто, – качая головой, с нескрываемой иронией в голосе произнёс Бенкендорф, тяжело вздыхая и понимая, что его размеренная, упорядоченная жизнь, наполненная строгими правилами и выполнением долга, закончилась в тот самый момент, как только он переступил порог этих роскошных, но в то же время тягостных покоев великой княжны.