Глава 4: Маленькая ложь во спасение

Николай Павлович вошел в покои сестры несколько часов спустя, когда сумрак густо обволок Петербург и в комнате мерцали лишь спермацетовые свечи, рождая причудливую игру мягких теней. Утомленный и раздраженный размолвками с министрами, он нашел в себе силы прийти. Никогда не пренебрегал он просьбами Софьи, ставшими в последнее время такими редкими. Будущий император принял из рук стоявшей, словно тень, у двери горничной подсвечник с трепетным огоньком и властным жестом отослал ее, попросив оставить их наедине. Пламя свечи дрогнуло, словно испуганное, когда он направился к Софье, на ходу расстегивая тугой ворот кителя, освобождая натруженную шею, и издавая тихий, усталый вздох. Усевшись на ставший уже родным, обитый дорогим бархатом стул, стоявший вплотную к кровати, Нико машинально потрепал сестру по голове свободной рукой, устанавливая подсвечник на прикроватный столик. Отблески пламени упали на его лицо, заострив и без того точеные, резкие черты; правильное, мужественное лицо, наполовину скрытое тенью, казалось злым, властным и даже жестоким. В этот миг в нем читался гневный, неумолимый самодержец. Но этот образ авторитарного правителя исчез, словно дымка, как только он одарил сестру теплой, проникновенной улыбкой. В ней светилось вся та нежность, участие и братская любовь, что тщательно скрывались под маской. — Прости, Софи, задержался. Замотали эти вечные споры. Ты хотела меня видеть? – проговорил он, чуть виновато. Николай Павлович еще некоторое время неловко ерзал, пытаясь устроиться удобнее, и, в конце концов, сбросил с себя тесный китель, аккуратно повесив его на спинку стула, оставшись в простой полотняной рубашке и форменных брюках. Этот жест говорил о его желании побыть здесь не императором, а просто любящим братом. — Всё в порядке, братец Нико, Саша скрасила мне ожидание… – Софья ответила ему слабой, но искренней улыбкой; мягкий свет от множества свечей придавал ее бледной коже нежное теплое сияние, в глубоких глазах мерцали слабые огоньки, а роскошные волосы отливали медью, сверкая, словно свеженачищенная старинная медная монета. – Я хотела кое о чем серьезно поговорить с тобой. Очень серьезно. Николай Павлович мгновенно напрягся, выпрямился, словно охотничий пес, почуявший незваного зверя. Тонкая морщинка напряжения залегла между его суровыми бровями, но взгляд оставался по-прежнему теплым, родным, полным бесконечного сочувствия. Он молча кивнул и подпер подбородок кулаком, опираясь на обтянутый кожей подлокотник стула. Все его существо выражало готовность выслушать и поддержать. — Ты и сам в курсе, что мое состояние практически не улучшается… Врачи не дают точных прогнозов, – начала она тихо, укладываясь полулежа. Признательная улыбка тронула ее бледные губы, когда Нико тут же пододвинул ей подушки под спину и голову, заботливо поправляя кружевные края наволочки. – Я могу просто больше не встать, Нико. — Не говори глупостей, Софи! Ты встанешь, я обещаю тебе! Лучшие врачи Империи продолжают тебя лечить, и я ручаюсь своей честью, что они сделают все возможное. Ты просто должна не сдаваться, не опускать руки, – уверенно, почти шепотом проговорил Николай Романов, накрывая своей большой, сильной ладонью ее хрупкие, сложенные поверх пухового одеяла руки. — Но я уже сдаюсь, мой дорогой брат, – грустно, почти безнадежно ответила ему Софья, опуская взгляд. Длинные ресницы ее задрожали, как крылья раненой бабочки, и она начала нервно покусывать свои и без того израненные губы. – Ты тратишь на меня драгоценное время, вместо того, чтобы стабилизировать расшатанное положение в стране. Милая Алекс, эта добрая душа, теряет весь свой пыл после этих походов ко мне. А племяшки и вовсе шепчутся обо мне, как о дворцовом призраке, – девушка предупреждающе выставила ладонь, останавливая Николая, когда тот открыл рот, явно собираясь опровергнуть каждое слово, вылетевшее из ее бледных уст. – Позволь мне закончить, Нико. Это важно. — У меня достаточно времени на всех вас, Софи! – вспыхнул Николай, хотя секунду назад, внимая ее тихой мольбе, он покорно молчал. – Александра, голубка моя, просто жалеет тебя, переносит твою боль, словно бремя на своих хрупких плечах. А что взять с детей? Они еще малы и неразумны. Мы бережем их, пока рана не заживет настолько, чтобы не испугать их нежные сердца. Да и тебе самой, Софи, нужен покой и тишина, а они, известные сорванцы, в порыве детской любви могут ненароком что-нибудь учудить! – Голос его дрожал от сдерживаемого гнева и боли. – Сестрица моя, никто из нас не считает, что поддерживать тебя – это тягость! Напротив, это наш долг и наша любовь! Не в силах сдержать порыв, Николай обхватил ее бледное, осунувшееся лицо ладонями, согревая ее прохладные щеки, и заглянул в отрешенные, потухшие глаза. В них плескалась усталость, покорность и какая-то неведомая ему, мучительная тоска. — Я – ваша обуза, Коля, – тихо, почти шепотом произнесла княжна, и в ее голосе слышалась неприкрытая горечь. – Я порочу славную императорскую семью своей немощью, своим жалким существованием. Я уверена, что обо мне плетут грязные сплетни по всему Петербургу. – Она отвела взгляд, но тут же, заметив его полный боли и негодования взгляд, снова заглянула ему в глаза, накрывая его большие, сильные ладони своими хрупкими, словно фарфоровыми, руками и грустно улыбнулась. – Эти сплетни неизбежно затрагивают тебя, мой бедный император. «…Погибнет вслед за ней…», «…Повторит ее злую судьбу, падет жертвой грядущего восстания…», «…Ее смерть – предзнаменование несчастий, грядущая гибель всего царского рода…» Я права, Нико? Скажи мне правду! – Ее голос дрожал, поднимаясь до болезненных, надрывных нот, и ее внезапно охватил приступ мучительного кашля. Она согнулась, хватаясь за бок. Мужчина лишь хмурился, словно загнанный зверь, беспокойно бегая глазами по ее измученному, бледному лицу. Конечно, он знал, слышал все эти мерзкие шепотки. Ему доносили каждое слово, каждую грязную сплетню, и каждый, осмелившийся произнести хоть слово в ее адрес, уже поплатился за свое злословие. Николай Романов никогда не позволит, чтобы хоть кто-то порочил имя его измученной, страдающей сестры. — Тогда воспринимай эти грязные сплетни как новый стимул, как вызов, брошенный тебе судьбой! – Голос его был тих, но в нем звучала сталь. – Ты не умрешь, Софи! Слышишь меня? Ты просто не имеешь права умирать! Иначе, исходя из их злых слов, за тобой непременно умру и я, последую за тобой в могилу. Неужели ты хочешь моей смерти? Мы – единое целое, Софи, и мы не можем существовать порознь, – проговорил Николай Павлович тем ледяным, повелительным тоном, которым обычно раздавал приказы, и Софья, удивленная такой вспышкой, растерянно посмотрела на него, приоткрыв губы. – Я молил Бога о твоем пробуждении, сидя у твоей постели каждый проклятый день, пока ты была в беспамятстве! Теперь я молюсь о том, чтобы ты поскорее поправилась, мы все молимся об этом, Софи! Ты – наша семья, наша кровь, наша частичка! Я заставлю замолчать навеки любого, кто посмеет сказать хоть одно слово, хоть один слог, очерняющий твое светлое имя! На твоей стороне Император! Неужели ты думаешь, что все горячие молитвы Императорского Величества напрасны, что они не имеют никакой силы?! — Ни в коем случае, Нико, – спешно, успокаивающе проговорила девушка, вздохнув с облегчением и закрывая глаза. – Я верю в силу твоей молитвы, всей душой верю. Однако… Тебя еще не короновали, милый брат. Пока еще тебе не дарована та безграничная сила. Поэтому я еще могу опровергать твои слова… хотя и не стану этого делать, – добавила она с тихой, робкой улыбкой. Брат, словно повинуясь невидимой силе, слегка подался вперед, прижимаясь горячим лбом к ее прохладному лбу, и тоже закрыл глаза. Они словно дышали одними легкими, на двоих вдыхая горечь и отчаяние и выдыхая слабые надежды. Какое-то время они оставались в этом трогательном безмолвии, разделяя мучительную для них обоих тему. Первой отдалилась Софья Павловна, решительно смотря брату в глаза. В них горел слабый огонек, свидетельствующий о ее нежелании сдаваться. — Теперь я озвучу тебе свою просьбу, Николай, – произнесла Софья, собравшись с духом. – Если я не поправлюсь, если я не смогу подняться на ноги к началу лета, отправь меня в нашу временную резиденцию на Кавказе, в Минеральные Воды. Куда-нибудь в тихий и живописный Пятигорск, например. Там я смогу спокойно лечиться, и не быть постоянным бельмом на глазу у чопорного и злоязычного Петербурга, – предложила княжна свой план, который она вынашивала в голове последние несколько дней, обдумывая каждый нюанс и взвешивая все “за” и “против”. — Нет, – моментально, словно отрубил, словно отрезал Николай, распахивая широко глаза. В них читалось категорическое несогласие, нежелание даже обсуждать этот вопрос. — Нет? – как-то растерянно, почти испуганно переспросила великая княжна, не ожидая такого резкого отказа. Почему-то ей казалось, что брат обязательно согласится на ее предложение, ведь, как ей думалось, такое решение облегчит жизнь всем: и ей, и ему, и всему императорскому двору. — Нет, Софи! Смирись! До конца лета ты останешься с нами, здесь, в Петербурге, рядом со мной. На август месяц назначена моя долгожданная коронация, и я хочу, нет, я требую, чтобы ты на ней присутствовала, чтобы ты разделила со мной этот торжественный и важный для меня миг! – объяснил мужчина, смягчаясь и опускаясь на колени перед сестрой. Он взял ее ладонь и нежно поцеловал ее холодные пальцы. – А уже после нее, ориентируясь на твое самочувствие, мы вместе решим, стоит ли тебе переезжать на благодатный Кавказ. Но до тех пор – никаких разговоров об отъезде! В его голосе, несмотря на его пылкое желание видеть ее в столь важный для него день, проскользнула едва уловимая, нечитаемая эмоция, словно он что-то недоговаривал, словно скрывал за этими пламенными словами какой-то тайный замысел. Софья Павловна с тревогой посмотрела на брата, раздумывая какое-то время. Она и вправду всей душой жаждала увидеть, как ее дорогого, горячо любимого человека коронуют, как он официально станет во главе их великой державы. Но эти явные недосказанности, этот тщательно скрываемый им какой-то тайный план, вызывали у нее смутное, необъяснимое беспокойство. Однако, тяжело вздохнув, она все же согласилась на условия близнеца, зная, что ее состояние, скорее всего, не улучшится, что она не сможет присутствовать на его коронации и что ему все равно рано или поздно придется ее отпустить. Романов счастливо улыбнулся, словно мальчишка, явно обрадовавшись тому, что ему удалось ловко обвести свою умную и проницательную сестру, которая в юности славилась своими интригами и хитростью, вокруг пальца. Его план сработал. Словно ожидая конца этой непростой беседы, камергер деликатно постучал в дверь покоев, уведомляя о том, что некоторые важные документы, о которых Романов ранее ему говорил, требуют его неотложного внимания. Извинившись перед сестрой и получив в ответ вялый, рассеянный взмах руки, он покинул ее комнату, направляясь в свой кабинет, оставив после себя лишь аромат дорогих духов и тревожное предчувствие. И о, как же она была права, когда ее тонкое женское чутье подсказывало, что у Нико явно есть какой-то коварный план! Но она, бедная, даже не подозревала, что именно он задумал, какие смелые замыслы таятся в его беспокойной душе.