Глава 6: Первая трещина в ледяной стене

Бенкендорф, на скромный взгляд Софьи Павловны, оказался воплощением немногословности и чрезмерной серьёзности. Он был похож на живое воплощение долга, лишенный каких-либо признаков легкомыслия или непринужденности. Катенька Муравьёва одаривала генерала недовольным взглядом каждый раз, когда он попадал в поле ее зрения, а затем, усаживаясь рядом со своей госпожой, ворчливо шептала, что в этих покоях и без того хватало одного хмурого лица в исполнении Романовой, а теперь эта унылая компания пополнилась еще одним экземпляром. Мужчина, казалось, игнорировал ее колкости, лишь изредка поглядывая на фрейлину поверх очков в тонкой оправе, после чего вновь погружался в изучение своих бесконечных документов. Рассказывать особенно интересные и свежие сплетни, которыми так бахвалилась Екатерина Ивановна, теперь тоже стало затруднительно, ведь шеф жандармов невольно начинал прислушиваться, и в итоге откладывал бумаги на чайный столик, проявляя уже нескрываемый интерес к придворным интригам. Из-за этого Катерина всегда вспыхивала, словно спелый помидор, краснела, чуть ли не начиная свистеть, как закипевший чайник, от смущения и раздражения. В такие моменты они напоминали Софье большого, спокойного охотничьего пса и маленького, юркого бельчонка, который одновременно и боится, и дразнит, бесстрашно скача по самым высоким веткам. – Неужели вам настолько интересны девичьи разговоры, Ваше Высокопревосходительство? – Екатерина в эти моменты делала вид, будто оскорблена до глубины души, и сурово смотрела на генерала, правда, всегда испуганно вжимала голову в плечи и начинала невольно икать, когда тот снимал очки, аккуратно убирал их на чайный столик и укладывал руки на подлокотники ставшего излюбленным кресла, бесстрастно устремляя свой проницательный взгляд на девушек. – Вы просто столь громко их шепчете, госпожа Муравьева, что неизменно привлекаете внимание, правда, признаюсь, иногда вы рассказываете действительно занятные вещи среди потока светского бреда, – спокойно отвечал Александр Христофорович, пожимая плечами и слегка щуря глаза, в которых отражался холодный расчет и аналитический ум. – Нахал! – вскрикивала девушка, подскакивая с места и упирая руки в боки, обиженно оглядываясь на тихо посмеивающуюся госпожу, которая наслаждалась этой забавной сценой. Эти перебранки, как новые яркие мазки краски на старом сером холсте, разбавляли скучные, однообразные дни, добавляя в них новые, насыщенные эмоции. И если же с ее фрейлиной мужчина, казалось бы, нашел общий язык, который выражался в вечных перепалках, иногда сменявшихся практически дружелюбными беседами, связанными, правда, исключительно с вопросом безопасности Софьи, то с самой Романовой он практически не контактировал, соблюдая почтительную дистанцию. Это пробудило внутри Софьи дикое, почти детское желание разболтать этого неприступного мужчину, вызвать в нем хоть какое-то подобие эмоции, тем более, зная, что тот ответственен за работу над делом декабристов, она надеялась, что сможет что-то прознать о судьбе все еще дорогого ее сердцу Ивана Пущина. К постоянному присутствию Бенкендорфа привыкнуть было тяжело, особенно поначалу. Когда она просыпалась, он, чаще всего, уже сидел в кресле, погруженный в работу, коротко желал доброго утра, а потом его строгий, немного отстраненный образ терялся в утренней суете, поглощенный потоком придворных дел. В обед Александр Христофорович отлучался на пару часов, оставляя вместо себя молчаливого жандарма, строго стоявшего у дверей и не разговаривающего даже с Катериной, словно он был немым стражем. Вечером генерал вновь возвращался, продолжал свою кропотливую работу при свечах, и уходил, лишь когда Софья Павловна собиралась отойти ко сну, желая спокойной ночи сухим, формальным тоном. При этом генерал всегда забирал с собой все бумаги, которые приносил, никогда не оставляя их без присмотра, словно они были драгоценными сокровищами, требующими постоянной охраны. Он также всегда покидал покои, если приходил кто-то из семьи, уважительно относясь к приватности беседы. Романова большую часть времени проводила сидя на постели, окруженная высоким валом из атласных подушек, лениво перебирая книги, газеты или письма. Опиум, верные доктора, опасаясь привыкания и неминуемой деградации, более давать отказались, поэтому ноющую, изматывающую боль приходилось терпеть в одиночку, стискивая зубы и смиряясь с ее неотступным присутствием. Правда, девушка даже не замечала, что когда она чем-то увлекалась, будь то захватывающая книга, остроумный памфлет, любопытная беседа или занятная переписка, дискомфорт, словно по мановению волшебной палочки, моментально исчезал, растворяясь в вихре других дел. Иногда Софью Павловну развлекала своим неугомонным щебетанием фрейлина, вернувшаяся из очередного светского салона, полная свежих сплетен и новостей, а иногда она сама развлекала себя, изобретая все новые способы, чтобы допечь немногословного, всегда серьезного генерала. И ночные рубашки из тонкого батиста с кружевными оборками, вместе с невесомыми халатами из китайского шелка, она не спешила менять на более закрытые и чопорные варианты, оставаясь верна удобным и лёгким нарядам, идеальным для знойного, петербургского лета, всегда лукаво улыбаясь, когда жандарм невольно стискивал челюсти и, с невозмутимым видом, исправно не смел даже бросить мимолетный взгляд куда-то кроме ее лица. Атмосфера в части дворца, отведенной для великой княжны, также значительно изменилась, когда ветер перемен пронесся по коридорам. Стража теперь ходила по струнке, вымуштрованная до автоматизма, тут и там, словно тени, бесшумно мелькали жандармы, слуг, имеющих доступ к покоям девушки, тщательно осматривали на входе и выходе, словно те были переносчиками опасной заразы, а число дегустаторов и вовсе увеличилось, словно опасались повторения недавней трагедии. Горничные, робко прибирающиеся в покоях или помогающие Софье Павловне со сборами, с любопытством и едва скрываемой настороженностью поглядывали на Александра Христофоровича, который обращал на них внимание только если те совершали резкое движение или начинали невольно шуметь. – Охрана меня не доставляет вам лишних хлопот, Александр Христофорович? – учтиво спросила однажды княжна, сидя перед большим трюмо в золоченой раме, пока юная служанка аккуратно прочесывала ее густые волосы цвета меди, медленно возвращающим былой блеск. Софья Павловна поймала взгляд генерала в отражении зеркала, отметив его непроницаемость и сдержанность. – Что вы, ваше императорское высочество, отвечать за вашу безопасность – честь для меня, а потому это ни в коем разе не может обременять меня, – в тон ей ответил Бенкендорф, отвлекаясь от очередной папки с важными документами, которую держал в руках. Но Софья Павловна, обладающая острым умом и хорошей наблюдательностью, уловила едва заметный, хорошо скрытый сарказм, который проскользнул в его словах, и резко обернулась, забыв даже поморщиться от резкого движения, ухнувшего болью в боку и невольно напугав прислугу, которая, словно по команде, замерла. – Вы иронизируете, – уколола она, вкладывая в свой голос легкий намек на раздражение. – Не смею, – парировал он, невозмутимо опуская взгляд обратно к своим бумагам, словно этот короткий обмен репликами не стоил и толики его внимания. Внезапные вопросы на совершенно разные, порой совершенно нелепые, темы, заданные хотя бы раз в день, уже стали своеобразной традицией, их личным, маленьким представлением, которое разыгрывалось ежедневно в этих стенах. В Софье, уставшей от постоянной жалости и сочувствия окружающих, с каждым днем все сильнее просыпался интерес и азарт, всякий раз, когда у нее получалось хотя бы немного разговорить этого неприступного, безразличного генерала, увидеть проблеск интереса в его холодных, карих глазах. Ее измотанное вечной жалостью нутро подсознательно тянулось к человеку, который не высказывал никаких соболезнований по поводу ее состояния, который относился к ней, словно она была здоровой и сильной, а не хрупкой, умирающей девой. — Любите охоту? – на следующий день, словно невзначай, спросила великая княжна, когда мужчина, оторвавшись от своих бумаг, снял очки и устало протёр покрасневшие глаза. – К чему вы всегда задаете подобные вопросы, ваше императорское высочество? – ответил вопросом на вопрос Бенкендорф, слегка вскидывая темные брови и поворачивая голову в сторону Софьи Павловны, неизменно смотря ей исключительно в глаза, словно пытаясь разглядеть в них скрытые мотивы или невысказанные мысли. – Николай советовал нам подружиться, разве нет? – невинно бросила в ответ девушка, одаривая генерала лучезарной, но отнюдь не искренней улыбкой. В ответ послышался лишь утомлённый, едва слышный вздох, свидетельствующий о раздражении и нежелании продолжать этот бессмысленный разговор. – Мне симпатизирует псовая охота, как и его высочеству, но, увы, я не могу позволить себе часто выезжать на нее, – сухо и лаконично ответил Бенкендорф, словно выполняя неприятную повинность. Сама же княжна звероловство не любила, считала ее жестоким и бесчеловечным занятием, а потому в охоте никогда не участвовала, хотя Нико и предлагал ей вместе погонять фазанов, живописуя красочные картины будущих развлечений. Однако Софья всегда оставалась непреклонна, предпочитая оставаться в лагере и с кислым выражением лица принимать от счастливого, возбужденного брата окровавленные тушки убитых животных. И сейчас ответ жандарма ее нисколько не удивил и даже не расстроил, что еще было ожидать от столь сурового и прагматичного военного человека, как не любовь к подобным развлечениям. – Какие приговоры получают декабристы? – осторожно спросила она в другой день, тщательно подбирая слова и стараясь скрыть волнение в голосе, сразу же ловя на себе тяжелый, пронизывающий взгляд генерала, словно он мог видеть ее насквозь и читать ее сокровенные мысли. – Самые суровые, можете не волноваться, ваше императорское высочество, – сухо и отрывисто ответил Александр Христофорович, одним только взглядом, исполненным холодной неприступности, показывая, что более эту опасную тему девушке развивать не стоит. Софья Павловна, будучи умной и рассудительной женщиной, подобные провокационные вопросы задавать с тех пор перестала, прекрасно понимая, что играет с огнем, особенно когда услышала от Катеньки, что Николай Павлович лично запретил вводить его сестру в курс дела насчет дела декабристов. Хоть на многое Александр и продолжал отвечать односложно, словно неохотно расставаясь с каждым словом, но все чаще Софья стала получать более развёрнутые ответы, невольно радуясь этому внутри, снаружи при этом оставаясь бесстрастной, как мраморная статуя. Она даже начинала испытывать странную, доселе ей незнакомую, тоску, скучая по этому хмурому начальнику канцелярии, когда тот вынужденно отлучался по работе на несколько дней, оставляя ее в тишине и одиночестве, которые, как ей казалось, стали еще более тягостными в его отсутствие. — Отзавтракаем? – огорошила спустя несколько недель их столь своеобразного времяпровождения Софья Павловна мужчину, нарушая установившийся порядок и привычный распорядок дня. Жандарм, явно поставленный в тупик столь неожиданным предложением, как-то даже растерянно замер на пороге, оглядывая сидящую на диване княжну, благоразумно облаченную в более строгий и закрытый халат из плотного шелка, чтобы ненароком не смутить чересчур щепетильного генерала. Заметив это, тот с облегчением тихо выдохнул, внутренне поблагодарив ее за проявленную скромность, окинул взглядом безупречно засервированный столик и непонимающе посмотрел ей в глаза, пытаясь разгадать смысл этого странного жеста. – Извините за нескромный вопрос, ваше императорское высочество, но с чего столь… необычное предложение? – генерал, быстро взяв себя в руки и вернув привычное выражение невозмутимости, выровнялся, расправил плечи и нахмурился, словно пытаясь скрыть свое замешательство под маской строгости и неприступности. – Ни разу не видела, чтобы вы ели, а вы практически постоянно находитесь у меня в покоях, охраняя, словно бесценное сокровище. Воспринимайте это как заботу о своем подневольном страже, – небрежно повела плечами Софья, делая вид, будто ее приглашение не имеет никакого особого значения, и пытаясь скрыть то странное волнение, которое охватило ее при одной мысли о совместной трапезе. – Мне накрывают вне вашей спальни, в выделенных для меня покоях. Нет нужды в беспокойствах, – терпеливо объяснил жандарм, стараясь не выходить за рамки субординации и оставаться предельно вежливым, но вместе с тем твердым и непреклонным. – Тогда просто составьте мне компанию, это приказ, так что права отказаться у вас нет, – нагло сверкая лукавыми глазами, словно озорная девчонка, сказала она. – Я бы не отказался, даже если бы это была просто просьба, – спокойно, но вместе с тем с едва заметным оттенком теплоты в голосе, ответил Бенкендорф и, не дожидаясь приглашения, сел напротив великой княжны, которая изумленно, словно впервые увидев его, посмотрела на него, а уши ее предательски порозовели, выдавая смущение, – думали только вы можете заставить человека опешить, ваше высочество?