Глава 7: Вальс на краю пропасти

Коронация Николая Романова приближалась, словно шторм. Александра Христофоровича и Софью Павловну к тому времени уже можно было смело назвать приятелями, если не чем-то большим, хотя это “большее” и скрывалось под завесой сдержанности и строгого соблюдения придворного этикета. Они стали время от времени трапезничать вместе в покоях великой княжны, приправляя еду редкими беседами на несерьезные темы, избегая политических вопросов и тяжелого недуга Софьи. При этом в строгие, закрытые халаты девушка переодевалась только во время приема пищи, в остальное же время предпочитала оставаться в легких ночных рубашках из тончайшего батиста и шелковых халатах, словно намеренно испытывая выдержку шефа жандармов, проверяя границы дозволенного. Иногда к их скромным посиделкам присоединялась Катерина, которая садилась неизменно на диван рядом со своей госпожой, хмуро поглядывая на взрослого мужчину из-за плеча Софьи, прижимаясь к ее боку, словно защищая свою собственность. Не хватало только показать язык, но это было выше ее достоинства и воспитания истинной леди. Фрейлина словно считала генерала соперником в борьбе за внимание Софьи Павловны, хотя тот на него, казалось, совсем не претендовал. Разве что немного, в глубине души, где-то между служебным долгом и человеческими чувствами. – Вы же играете в карты, Ваше Высокопревосходительство? – получив в ответ утвердительный кивок, Катенька всплеснула руками и с лукавой улыбкой достала колоду карт из кармана своего платья, разворачивая их веером и обмахиваясь ею, словно кокетливая испанка. – Тогда давайте сделаем перерыв и сыграем в вист! Или в преферанс! – Отчего же сразу не в штосс? – ответил Бенкендорф, склоняя голову набок и постукивая пальцем по подлокотнику кресла. Усмехаясь, еле заметно, когда Муравьёва возмущенно цокнула каблучком туфельки, упирая руки в бока, явно оскорбленная намеком на азартные игры. – Спокойнее, госпожа Муравьева. В любом случае, игры эти на четверых. – Ну позовите… того жандарма, например! Которого вы всегда оставляете вместо себя, – бойко пролепетала свитская фрейлина, пока щеки ее предательски не зарделись, выдавая смущение и волнение. – Да вы гляньте… – удивлённо пробормотала Софья, прикрывая рот ладонью и переглядываясь с Александром Христофоровичем, в котором также читалось изумление. Давно уже заметила Софья Павловна, что с момента появления молодого жандарма Катенька Ивановна стала чаще смущённо трепетать ресницами, поглядывая в сторону дверей, словно ожидая чего-то или же кого-то. Как украшала она кружевом, лентами и оборками своё платье! А отсутствие излишеств и драгоценностей создавало поистине нежный и воздушный образ, явно притягивающий взгляд молчаливого и скромного парня. – Я не буду вызывать его со службы ради игры в карты, – язвительно произнёс генерал, вскидывая бровь на обиженное выражение лица Катерины Ивановны. – А никого и звать не нужно! С вами сыграю я, раз уж зашёл, – практически перебил мужчину вошедший после благополучно пропущенных стуков в дверь Николай, ослепительно улыбаясь и одаривая всех своим лучезарным обаянием. Близнец машинально помог Софье подняться с кровати и под руку провёл к дивану, где Муравьёва уже тасовала карты, помог сесть и сам опустился в свободное кресло, ловя укоризненный взгляд Александра Христофоровича и растерянно моргая в ответ. Так и сыграли несколько партий, заливаясь счастливым смехом и попивая морс в прикуску с фруктами, которые принесли слуги, на время забыв о грядущей коронации, придворных интригах и немощи, наслаждаясь простым человеческим общением и радостью момента. Веселье прекратилось, когда лицо княжны предательски побледнело, а смех ее стал звучать будто с придыханием, прерывистым и слабым. Тогда верная фрейлина, с тревогой в глазах, помогла ей лечь обратно на подушки, заботливо обмахивая складным бумажным веером, ставшим уже для них верным спутником, верным другом в борьбе с изнуряющей жарой и приступами. Николай Павлович уныло наблюдал за ними, с нескрываемой болью в глазах, моментально шикнув на начавшую было извиняться за прерванное веселье сестру, погладил ее по щеке с такой нежностью, что сердце у Софьи предательски защемило от невысказанной тоски, а потом ушёл, потому что его короткий перерыв закончился, а служебный долг требовал присутствия в другом месте. Из-за царившей долгое время суматохи, связанной с подготовкой к коронации, а также плачевного состояния Романовой, платье на столь важное торжество шилось в кратчайшие сроки, при этом все еще с должным вниманием к деталям. Итоговые примерки помпезного платья Александры Фёдоровны она уже несколько раз посетила, и как же легко и приятно было сидеть в мягком кресле, стараясь отвлечься от грызущей, ноющей боли, слушая разговоры о тканях, кружевах и драгоценностях, и как же теперь тяжело было примерять собственный наряд, ощущая каждый шов и каждую косточку корсета, как пытку. Постоянные подгонки изнуряли, отвыкшее от тяжелых тканей и тугих корсетов тело ныло от усталости, голова кружилась от сдавливания легких. Бок простреливало адской болью при каждом затянутом шнурке корсета, отчего хотелось только выть от бессилия и отчаяния. Фрейлина несчастно хлопотала вокруг, стараясь хоть как-то поддержать свою госпожу, а Александр Бенкендорф впервые за всё время высказал совет насчёт ослабления корсета, раз совсем без него нельзя обойтись по строгому регламенту, – удивив княжну проскользнувшей в голосе тревогой и заботой, словно он искренне переживал за ее состояние. Вся императорская чета отправилась во дворец в Москве, решив, что нарушать протокол коронации будет уже совсем неприлично и грубо, да и сама девушка настаивал на проведении церемонии по правилам. Дорога в карете оказалась для Софьи все еще трудным испытанием, каждый толчок и кочка отзываясь острой болью в теле, а потому врачи все таки решили дать ей небольшую дозу опиума, чтобы хоть немного облегчить страдания, и та, перестав мучаться от простреливающей боли, задремала на плече Кати, словно маленькая девочка. Уже в резиденции, прибыв в Кремль, она замерла перед огромным зеркалом в гардеробной комнате, словно очнувшись от сна, осматривая свой роскошный наряд и с трудом узнавая себя в отражении. Платье, сшитое из тяжёлой, дорогой бордовой парчи, словно запекшаяся кровь, было богато расшито золотом и серебром, отражаясь в зеркале сотней мерцающих огней. Торжественный фасон с узким лифом, подчеркивающим талию, и очень широкой многослойной юбкой, поддерживаемой кринолином, был украшен оборками, кружевами, вышивкой и другими декоративными элементами, каждый из которых, казалось, давил своей тяжестью. Шестиметровый княжеский шлейф, предназначенный для ее статуса, уже был в руках у верной свитской фрейлины, одетой в парадное платье, готовой следовать за своей госпожой. Голову венчала диадема-кокошник, украшенная драгоценными камнями и белоснежной вуалью из тонкой ткани, словно нимб, окружающий ее бледное лицо. Огромное количество украшений, покрывающих ее шею и руки, слепило своим блеском: ожерелья, серьги, браслеты, кольца, инкрустированные рубинами и бриллиантами, словно капли застывшей крови и осколки льда, придавали ее образу неземную красоту и холодную отстраненность. Софья представила, какое количество реликвий уже сейчас сверкает и на Сашеньке, и ей подумалось, словно вся императорская сокровищница сейчас сверкает на них, ослепляя своим блеском, но не согревая душу. Поверх платья, несмотря на летний зной, была накинута мантия из красного бархата, подбитая соболиным мехом и украшенная золотой вышивкой, изображающей герб и двуглавого орла. Туфли, сшитые из бордовой парчи в тон платью, были искусно украшены вышивкой и драгоценными камнями, сверкающими словно маленькие звезды. Длинные белые шелковые перчатки красиво переливались при свете, а в руках великая княжна уже сжимала изящный веер из перьев, словно пытаясь укрыть им покрасневшее от духоты и волнения лицо. На груди, как символ её принадлежности к высшему сословию, почётно отблескивал орден Святой Екатерины, сверкая бриллиантами. Волосы были собраны в замысловатый пучок, украшенный драгоценными шпильками, лицо обильно напудрено, чтобы скрыть следы недомогания, губы подкрашены алой помадой, а глаза искусно подведены; она казалась себе разряженной куклой, неестественной и чужой в этом пышном великолепии. Софье Павловне было неловко и непривычно в столь шикарном и сковывающем движения наряде после столь продолжительного времени, проведенного в удобных и ни к чему не обязывающих ночных рубашках и халатах. Хотя раньше она бы восторженно кричала при виде подобного произведения искусства. Послышался деликатный стук в дверь, словно кто-то не решался нарушить ее уединение. Девушка разрешила войти и увидела в отражении зеркала Александра Христофоровича, одетого в парадный, безупречно приталенный синий кафтан из плотного сукна, с золотыми пуговицами, стоячим воротником, украшенным изящным кантом. Сверкали начищенные до блеска серебряные эполеты, украшенные вензелями и звездами, указывающие на высокий чин, а грудь украшали ордена. Кивер генерал держал в руках, обнажая коротко стриженые темные, слегка посеребренные сединой волосы. Аксельбант и шпага, украшенная темляком, покачнулись, когда мужчина замер на пороге, пораженно рассматривая обернувшуюся к нему Софью Павловну, словно увидев её впервые. В его взгляде читалось не только восхищение, но и тревога, а также какое-то странное, непривычное для него, смятение. – Ваше Императорское Высочество, на сегодняшнем мероприятии я – ваш сопровождающий, – произнес генерал, нарушая затянувшееся молчание, и почтительно поклонился, а затем выпрямился и протянул свою ладонь, обтянутую белой перчаткой, словно предлагая помощь и поддержку. Княжна подошла к нему медленнее, чем было нужно, но движения давались ей с трудом, тело сковывали тяжелый корсет и огромное платье, словно свинцовые оковы. Она вложила свою хрупкую ладонь в его большую, сильную руку, и тот сжал ее, словно в ободряющем и поддерживающем жесте, давая ей почувствовать себя в безопасности. Они ехали в торжественном шествии в одном ландо в сторону Успенского собора, под взглядами многочисленных зрителей, жаждущих увидеть императорскую семью во всем ее великолепии. Фрейлины, по строгому регламенту приглашённые в полном составе, были вынуждены ехать в отдельной карете, лишенные возможности сопровождать свою госпожу. Маршрут проходил по самым важным и значимым местам Кремля, и по пути следования члены императорской семьи приветствовали собравшихся, одаривая их лучезарными улыбками и приветственными жестами. Это была уже не первая коронация, на которой присутствовала Софья Павловна, однако в прошлый раз она была слишком мала, чтобы запомнить хоть что-нибудь, и все происходящее казалось смутным и нереальным сном. Сейчас ее оглушал шум толпы, голова с непривычки тихонько гудела, а в груди разливалось странное чувство волнения, но Софья исправно продолжала улыбаться, элегантно покачивая ладонью в приветственном жесте. Бенкендорф рядом держался спокойно и безразлично, с неизменным выражением лица, словно мраморная статуя, однако в его напряженных плечах было заметно скрытое беспокойство. Он настороженно осматривал людей, выискивая в толпе тех, кто мог представлять опасность и нарушить ход торжественной церемонии. Достигнув места коронации, Софья и Александр Христофорович дожидались окончания последних приготовлений в специально отведённом для них просторном помещении, увешанном зеркалами и отделанном бархатом и золотом. Екатерина Ивановна заходила чуть ли не каждые пять минут, чтобы припудрить лицо своей госпоже, поправить растрепавшуюся причёску или разгладить складки на платье. И наконец, придворная прислуга объявила, что скоро её выход, что время пришло. Она выходила к тронам сразу после своих племянников, что было очередным широким жестом любви и признания от брата, хотя присутствовали здесь и более старшие по возрасту родственники, имеющие, казалось бы, больше прав на подобную честь. Под руку с жандармом она прошла к огромным, распахнутым гвардейцами дверям, словно вступая на зыбкую сцену, где каждый её шаг будет тщательно оцениваться. Дальше великая княжна пошла одна. Катерина, словно верный ангел-хранитель, расправила ее длинный шлейф, и медленно, с трудом сдерживая боль, Софья Павловна двинулась к тронам, на которых восседали Николай и Александра, словно солнце и луна, освещающие своим присутствием все вокруг. Великая княжна опустилась в самом глубоком реверансе, на какой только была способна, едва удержавшись от тихого вскрика и покачивания от резкой боли, пронзившей все тело; корсет, словно безжалостный палач, больно впился в свежие шрамы, напоминая о пережитой трагедии. Она слышала, как дворяне шептались за ее спиной, обсуждая каждый её шаг и каждую дернувшуюся мышцу лица, но своим видом излучала лишь почтение и преданность новому монарху. — Её Императорское Высочество Великая Княжна Софья Павловна! – громогласно объявил церемониймейстер, разрывая тишину торжественным голосом, когда Романова, собрав последние силы, подняла голову и посмотрела на родных с приветливой улыбкой, стараясь скрыть боль и усталость за маской придворной любезности. Обменявшись короткими приветствиями и пожеланиями, Софья Павловна заняла своё место, расположенное в непосредственной близости от трона. Дыхание ее стало глубоким и прерывистым, она часто обмахивала лицо веером, стараясь не выдать, как ей тяжело сидеть во всех этих громоздких и стесняющих движения одеждах. Александр Христофорович поклонился новым монархам одним из первых после императорской четы и занял своё место, словно верный пёс, присматривающий за своей хозяйкой, расположившись позади высокого кресла Софьи Павловны, готовый в любой момент прийти ей на помощь. Княжна вытерпела всё. Долгие часы обряда венчания на царство, помазания и множество других важных моментов вымотали и истощили девушку до изнеможения, словно из нее выпили все жизненные силы. Она участвовала во всех молитвах и песнопениях, завершая их уже одними беззвучными губами, еле шевелящимися в такт словам. Княжна понимала, что за всей официальной частью последует еще и бал, где ей обязательно придется станцевать хотя бы один раз, соблюдая все правила придворного этикета, но она не была уверена, что ей хватит на это сил, что она сможет выдержать еще одно испытание. Когда зазвучали первые торжественные ноты полонеза, Софья Павловна невольно вспомнила, как до её отъезда в Англию они с Нико всегда в шествии двигались вместе, открывая бал, танцевали в унисон, словно были единым целым, словно отражение друг друга. Теперь же он открывал бал с Сашенькой, со своей императрицей, и она на это не обижалась, никогда бы не позволила себе такой низости, только вот не знала, с кем ей танцевать теперь, кто сможет заменить ей брата в этом важном танце. Графы и герцоги, словно хищники, почуявшие слабую добычу, предпринимали настойчивые попытки пригласить её на танец; девушка мешкала, понимая, что ей придется согласиться хотя бы на чье-то предложение, дабы не нарушить установленный порядок. Участие в полонезе было обязательным для всех. И вдруг мужчины, словно по волшебству, окружившие ее плотным кольцом, внезапно отступили, недовольно и раздражённо переговариваясь между собой, когда генерал, словно грозный страж, одним хмурым взглядом разгоняет их, не позволяя приблизиться к Софье Павловне. Александр останавливается прямо напротив и, соблюдая все формальности, приглашает ее на танец, склоняясь в учтивом поклоне, сохраняя при этом абсолютно непроницаемое и нечитаемое выражение лица, словно выполняя служебный долг. Софья, словно утопающий за спасительную соломинку, хватается за протянутую ладонь, и он, крепко сжав ее руку, уводит ее в полонез под звуки торжественной музыки, словно унося от всех бед и тревог. — Можете не благодарить, – тихо произнес Бенкендорф, словно боясь нарушить тишину, заметив на себе цепкий и благодарный взгляд княжны, – всего лишь избавил вас от назойливых кавалеров, внимание которых, полагаю, вам сейчас совсем ни к чему. — Всё равно спасибо, – шелестит в ответ Софья, стараясь держаться уверенно и непринужденно, но бок с каждым шагом, с каждым движением колет все сильнее и сильнее, словно напоминая о ее хрупком состоянии и о том, что она заплатит высокую цену за это минутное удовольствие. — Можете считать это моим единственным капризом, — ухмыльнулся жандарм, словно позволяя себе мимолетную слабость, и уверенным движением закружил девушку в танце. Они учтиво кланяются друг другу, когда полонез, наконец, заканчивается, и практически сразу же раздаются первые аккорды вальса, зовущие к новым вихрям и кружениям. И Софья вдруг, с неожиданной ясностью, понимает, насколько сильно она соскучилась по всему этому, по балам, по вечной суматохе, по танцам, по галантным кавалерам, кружащимся вокруг нее, словно мотыльки вокруг огня. Ей хочется больше всего этого, хочется почувствовать себя живой и здоровой, забыть о боли, поэтому девушка, повинуясь внезапному порыву, резко подается вперёд и, протягивая руку, вновь зовёт Александра Христофоровича танцевать, надеясь, что он не откажет ей в этой маленькой слабости. Тот удивлён, даже слегка ошеломлен ее порывом, но отказать не смеет и покорно, словно послушный слуга, начинает кружить ее в быстром вальсе. Темп танца все ускоряется, пары вокруг смешиваются в одно цветное пятно, образуя калейдоскоп красок и лиц. Революционный вальс, предполагающий близкий контакт между партнерами, позволяющий почувствовать тепло тела партнера и его дыхание, а начальник канцелярии смотрит великой княжне прямо в глаза, как всегда внимательно и сосредоточенно, будто это сейчас самое важное, будто ничего более в мире не существует, будто они одни во всем огромном зале. Танец заканчивается, пары замирают в изящных позах, партнерши прогнуты в спине назад, и тут Александр, с ужасом, чувствует, как начинает обмякать девушка в его руках, чувствует, как лихорадочно у той бьётся сердце, словно готовое вот-вот выскочить из груди. Мужчина, испугавшись, перехватывает ее бессознательное тело в тяжелых одеждах поудобнее, стараясь удержать, и обеспокоенно вглядывается в умиротворенное лицо, покрытое мелкими капельками испарины. Как же быстро он создал для себя иллюзию, что она полностью поправилась и смогла вернуться к полноценной жизни. Слишком увлёкся, засмотрелся в эти горящие жизнью глаза и, словно ослепленный, забыл, что она еще слаба, что ее силы ограничены, и она не может так беззаботно растрачивать энергию. Генерал всегда общался с Софьей как ни в чём не бывало, это заставляло ее забывать о боли, и сейчас это сыграло с ними злую шутку, заставив переоценить ее возможности. Что-то в его сердце вдруг болезненно сжалось, словно от удара, обдавая резким жаром, но практически сразу исчезая так же внезапно, как и появилось, оставляя после себя лишь чувство вины и тревоги за ее состояние.