Отделение мертвых надежд. Хлор и тени.

Тусклый, почти призрачный свет раздавался на весьма узкий коридор, мягко рассекал каждый уголок, вырисовывая затемненные виньетки. Коридор заполненный безмолвием, пустотой или душами, что не видны, но во второе верят только окаянные. Белый кафель, издавал сырой запах с мазью хлора, который обрабатывает все сырое, чтобы сделать мертвым. Стерильность стен, покрытых пыльными и мрачными плакатами, которые кричали более человеческих голосов: "Нет Аборту!", "Мама, сохрани мне жизнь!" досаждали. Должны были вызывать сожаления, а вызывали театральный страх. Эти надписи не успокаивали, а наоборот, терзали, раздирали сознание, будто навязчивые тени чужой вины. Кровавые трансляции жизни. Сквозь серую, пластиковую дверь доносился детский, неистовый, пронзительный крик. Кажется так кричат люди, когда умирают. Когда тонут в слякотной зыби молчащей жизни. Когда терпят поражение. Когда держат на душе черное сердце того, кто бросил навсегда. Может быть этот ребенок умер за секунду, перед появлением в утробе. А может жизни загробной и вовсе нет, как и перерождения.       Дверь, отражающая смерть и жизнь в одном лице, отворилась. Двое мужчин: бледный, как туалетная бумага, застоялая годами в квартире какой-то бабушки, молодой и костлявый парниша. Матовая лысина уже зарастала черными волосками. Синие, как таблетки для упоения и понимания жизни глаза. С ним жирный, мерзкий дядька, умеющий пахнуть богатством и зрелостью в одном лице с отвращением и озабоченностью. Бородатый, дохляк в душе. Вышли их ослепительно белой комнатушки. Тихим и усталым голосом пробурчал старший: —Она не выдержала. Сердце… просто остановилось. Минуты не хватило. Может, даже меньше.- сказал тот. Его голос словно дрожал из под земли горных степей. Громко, но в тоже время умиротворяюще. —Документы оформим. Позовут опеку. А дальше… как повезет. Или не повезет.- сказал доходяга. Да, он был всего лишь новьем, жалким, но до чертей сообразительным. Когда такие люди попадают в ад, они выбираются в новую жизнь в воплощениях дьявола. —Может лучше бы и не выжила. Девчонка. Светловолоса, янтарный взгляд, а в то время и голубоватый.-прожужжал старший. —В общем говоря, у нее есть отец, да брат.- сказал все понимающий юноша.       Холодные руки бледной мамаши все синели и синели. Была она стройна, любила заводить знакомства с различными женщинами и мужчинами, чтобы развлекать свой мозг радостями социальной жизни. По приезде домой с тоскливой работы, ела сырой суп с запахом водорослей. Она была высокой, вытянутой, как надгробный крест, с худобой, которая не казалась изяществом, а скорее последствиями долгого гниения изнутри. Вены-тонкие, синеватые, всплывали на запястьях и шее, как подводные змеи в мутной воде. Казалось, ее можно порезать листом бумаги, и она истечет чем-то не совсем кровавым, а иногда и вовсе казалось, что она мешок гнили. От нее всегда пахло лекарствами и лирическими стихотворениями всяких женщин, что вешались на свои колготки. Все. Душа беспокойна, но в скором времени получит свое крепление за адским или райским анархическим шлюзом надежд и упадка.       Крик более спал на тихое хрипение, точно удушение голыми руками, потом подушкой, потом смертельная тишина. Из палаты номер сорок два выкатилась розовая коляска. Эти колесики потащили на себе воздушное, малиновое тельце. Карточка с именем шаталась то направо, то налево. Зародилась новая бесполезная, как и существование многих жизнь. Появление этой девочки изменит многие страдания, которые убивают, на золотое счастье. Изменит многих счастливчиков. Превратит их в червивое ничтожество.       Белые, но старинные тапочки женщины в синей блузе шоркали вдоль мразотно прямых коридоров. Коляска застряла промеж дверей, прежде чем въехать в детское отделение. Может это символизировало проблемы будущей жизни юной белоснежки, кажется этот жест был предсказанием бессмертного, но мечтающего умереть будущего.       Теплая, молодая рука коснулась бирки с именем. Кожа соприкоснулась с холодным пластиком, и это соприкосновение было как встреча весны с мерзлой землей-неуместное, но неизбежное, это просто любопытство. Тихий голос раздался на всю палату.Губы почти не шевелились, но каждое слово отдавало гулом в стенах, будто это не человек говорил, а само пространство отзывалось на прикосновение. — Ирина Станкевич.