Граница Кожи-про конец дозволенного

Тени страстной тишины растекались по комнате, как густая плесень по стенам старой ванной. Ночная липкость заполнила воздух-казалось, она хлюпала в легких, заставляя дышать реже. Лунный свет вылизывал край кровати, стоявшей под окном, так ярко и неестественно, что ткань постельного белья казалась мертвой кожей.       Юрий открыл глаза, как будто его вывернуло изнутри. Он дернулся, глаза бегло заскользили в темноту, в глубь комнаты, туда, где воняло жирной пыльной древностью. Дверь-деревянная, промасленная веками ужаса, покрытая потными потеками времени-хранила в себе какую-то животную тайну. У нее, как насмешка, стояла вторая кровать. Пружинистая четвероножка с ржавыми скобами, будто ловушка на медведя, не издавала ни звука. На ней худая, как ржавая балка, девочка. Сестра.       Она лежала тихо, почти послушно, почти мертво. Ее позвоночник, выточенный как острое жало, царапал тьму. Кожа натянута до прозрачности, под ней пульсировали кости. Золотые волосы свисали на лицо, как мокрые водоросли. Юрий не видел ее глаз, и слава Богу. Вспышка ненависти ударила в грудь, как топор в сырое полено. Он не выдержал ее спины-шелковистой, выпуклой, чуждой, будто она была отрезана от кого-то более живого и пришита к ней. Эта спина выводила его из себя. Сколько раз он хотел просто схватить за плечи и сорвать с нее кожу, как кожу с варёного цыпленка.       Юру мучили сны-затхлые, гниющие, как старые видеокассеты, забытые в мокром подвале. Раньше-каждую ночь. Теперь- раз в неделю. Не легче.       Сегодня Ирина празднует свое шестнадцатилетие. Шестнадцать-возраст, когда гниль начинает пахнуть особенно сладко. Но кричать об этом рано, на часах всего три ночи. Комната была набита духотой, как мертвый желудок. Юре месяц назад стукнуло восемнадцать. Когда родилась Ира-он был всего лишь куском мяса с глазами.       С тех пор, как он понял, кто именно забрал у него мать, он застрял в этом кинозале кошмаров. Смотрел снова и снова, как спасает ее, вырывает из роддома, выносит на руках, закутанную в плед. И убивает. Сестру. Себя. Отца. Кровавый хоровод на повторе. Он проигрывал тысячу вариантов. Если бы только мог осознавать, что Ирина-это опухоль, которая начала расти в его жизни еще до того, как он научился говорить. Все эти годы она жила подле него, под присмотром Бога или какого-то другого равнодушного мразматичного демона. Отец пил и бил, раз за разом, по стенам, по вещам, по ним. Юра смеялся. Терпел. Гнил. Ирина… всегда вызывала отвращение. До рвоты. До зуда в зубах. Ее искренняя забота звучала, как подвывание покалеченной собаки. Она боялась Юру, как боятся капкан, в который все равно лезешь, если голоден. Однажды он занес над ней вонючую поварешку, облепленную старой плесенью-как мозги их отца. Она пригнулась, как щенок. Мелкая. Беззубая. Дрожаще-невинная. Но он не ударил. Просто не смог. Это было хуже удара. Это было слабостью.       Юра ворочался до самого рассвета, как червяк в пересохшем теле дохлой рыбы. В голове шел новый сценарий. Сегодняшний. В нем мать умирает на глазах. Он идет в ванную. Берет лезвие. Тупое. Медленно режет запястья, будто выдавливает воздух из старой шины. Все медленно. Все вязко. Все как надо. И комната снова тонет в тишине. Лунный свет слизал остатки ее спины. Он ненавидел эту спину.              Утром все казалось тяжелым. Юра встал с кровати, и поблагодарил дьявола за то, что тот еще жив, хоть и не всегда довольствовался этим. Сестру следовало разбудить уже сейчас, но парню желалось повременить, дабы позавтракать в тишине, что слышна только в гробу. Руки болели, хотя их ничего не трогало и не беспокоило. Разве что остатки воспоминаний о ночном сне. Юра засиделся на кровати уже минут десять, прежде чем осознал это. Коленные суставы вязгло вскрикнули на всю комнату. Юноша разогнулся и бросил надменный взгляд на именинницу. Ира и не шелохнулась. Солнечный свет уже дошел до ее кровати, Юра в первый раз обратил внимание на ее спину. Впервые тот заметил, как остро очерчена ее лопатка, как несправедливо чужим кажется изгиб позвоночника, как будто он видит ее впервые. Что-то дрогнуло внутри. Странное, липкое, неуместное. Как комок сладкого яда, застрявший под языком. Сегодня Ира повзрослела, потеплела и понежнела. Он быстро прогнал это чувство, даже не пытаясь его осмыслить-только поморщился и отвернулся.Отвращение. Горькое, как ржавчина на пальцах. -Доброе утро, я тебя ненавижу. Прощебетал брат своей сестрице, зная, что она этого не слышит в потугах сна. Хотя она всегда слышала его, даже во сне. Ирина питала нежность и любовь к своему брату. Ирина всегда мечтала окунуться в объятия своего единственного мужчины. Ирина просто мечтала о нем. Нет, не в романтическом, не в сексуальном. Она хотела быть лучшей для него, все понимающая ненавидела себя, за то, что она убийца. Юрий шагнул из комнаты, а Ирина ослабила хват одеяла.