There Ain't No Asylum Here*

Эта история из трёх частей участвовала в писательском челлендже форума fanfictions.fr: “Дилемма” (январь–февраль 2025), состоявшем в том, чтобы поместить одного или нескольких персонажей в невыносимую ситуацию так, чтобы слова “выбор” и “дилемма” не были произнесены. Предисловие: это приквел/сиквел к фику “Безответственный” (доступен на французском на fanfiction.fr), но эту главу можно читать полностью отдельно от основной истории. Во второй главе — которая по хронологии будет происходить после шестой главы “Безответственный” — появится несколько дополнительных отсылок, но я постаралась сделать так, чтобы всё оставалось понятным даже тем, кто не читал связанную историю. Я очень люблю Джонатана и Нэнси (правда), но мне любопытно, как сценаристы собираются разворачивать скрытый конфликт между ними, присутствующий на протяжении всего четвёртого сезона. Вот моя перспектива на тему: речь идёт о раскрытии лжи Джонатана относительно поступления в Университет Эмерсона и о ссоре, которая за этим следует. Я сделала всё возможное — в худшем смысле. Приятного чтения! ____________________________________________________________________ Нэнси несколько секунд смотрит на него странным взглядом. Чем-то средним между злостью — нахмуренные брови и сжатые в тонкую линию губы — и обидой — голубые глаза затуманены, дышат печалью. Она глубоко вдыхает, будто собираясь нырнуть. — Я звонила в Эмерсон. Голос ровный, но острый. Джонатан, опёршийся о кухонную столешницу в домике Хоппера, держит взгляд, вцепившись глазами в её лицо. Он чувствует, как у него проваливается желудок. Ни малейшего плана, как избежать надвигающейся конфронтации. Всё будет катастрофой. Наступает момент, которого он боялся почти восемь месяцев. Момент, которого пытался избегать снова и снова: откладывая звонки, уводя разговоры от серьёзных тем и тщательно подбирая слова в тех немногих письмах, что отправлял. На долю секунды он играет с мыслью выдумать ещё пару вранья, чтобы попытаться выбраться из ситуации без боли… Нэнси скрещивает руки, оценивая его с такой интенсивностью, что он почти чувствует, будто она видит сквозь любую новую ложь, которую он способен был бы ей подать. Он ощущает себя обнажённым и полностью ничтожным. Ладно. Она и так достаточно зла, чтобы он позволял себе принимать её за идиотку: хватит уклоняться. — Ох. Это всё, что он находит в себе, чтобы сказать. Между ними падает тяжёлая тишина; Джонатан позволяет ей длиться, ощущая, как в нём поднимается тихая тревога, пока Нэнси пронзает его ледяным взглядом. После нескольких мгновений молчаливой оценки она качает головой, её кудри разлетаются, и она решается озвучить своё негласное обвинение. — Да, “Ох”. Я связалась с их секретариатом. Раз ты не собираешься возвращаться в Калифорнию, чтобы проверить почту, ты не можешь знать, приняли тебя или нет. Я настояла, чтобы мне сообщили, на каком этапе твоя заявка… Оказалось, что ты никогда не отправлял туда документы. Никогда. Ты солгал. Джонатан нервно проводит рукой по волосам, ему приходится бороться с собой, чтобы выдержать её взгляд. Он почти уверен, что предпочёл бы провести неделю в Изнанке, чем вести этот разговор. Почти. — Мне правда жаль. Я собирался это сделать, но… Слова выходят неуверенно; он замолкает сразу после того, как произносит их. Очередная ложь. Он это знает. Она тоже. Всю эту абсурдную ситуацию создал он сам. Именно он, в первую очередь, не захотел возразить её ярким планам, в которых она рисовала им общее будущее в те дни, предшествовавшие его переезду; он — который, не высказывая ни малейшего возражения, терпеливо слушал, как она перечисляет шаги и цели, которых им нужно достичь, чтобы осуществить их замысел и встретиться в Эмерсоне год спустя; он — который хотел дать себя убаюкать иллюзией и принять в ней участие. И действительно, некоторое время он так и делал: месяцами играл с этой мыслью. Может быть, хоть раз он мог совершить что-то совершенно глупое и эгоистичное? Благодаря выплатам от правительства через Оуэна и деньгам, которые Хоппер оставил для Эль, его семья больше не испытывала такой нужды, как в его детстве; тогда, возможно, он мог потратить большую часть того, что должно было стать сбережениями почти всей жизни, ради того, чтобы последовать за девушкой, которую он любит, в один из самых престижных университетов страны. Университет, где отделение фотографии было посредственным. Университет, который не дал бы ему стипендию, покрывающую проживание, и не предложил бы ему больше перспектив после выпуска, чем любой дешёвый общественный колледж Калифорнии. Университет в тысячах километров от Леноры… откуда ему потребовались бы четыре дня пути — или огромные деньги на самолёт — если бы ему пришлось срочно вернуться для решения семейной проблемы… Он сглатывает и пытается быть честным, даже если уже слишком поздно. — Я хотел это сделать, но не смог… Всё это было… Переехать за три тысячи километров от Уилла и мамы… влезть в долги на многолетние годы ради диплома, в котором я сомневался, я просто не мог… Его перебивает сухой смешок. Нэнси кипит, бросает ему ужасную, лишённую радости гримасу, и её глаза уже полны слёз. — Сомневался? Ты шутишь? И о своих чёртовых сомнениях ты не мог сказать в тот момент, когда мы строили этот проект вместе? Блин, Джонатан, когда ты собирался мне это сказать? Через шесть месяцев? В день моего поступления? Когда я оказалась бы одна в Бостоне? Каждый раз, когда я спрашивала о твоих подачах за последние месяцы… ты мне врал! Её голос поднимается всё выше, обретая возмущённые нотки: под гневом сквозит хорошая доля печали. И следы горького предательства… он обманывал её месяцами. У Джонатана сжимается грудная клетка. Он никогда не хотел этого. Не хотел бросать Нэнси, тем более — ранить её. Но уже слишком поздно пытаться что-то исправить или разрулить иначе: он сознательно позволил ситуации деградировать — их проблемы лишь разрастались, чем дольше он их игнорировал — до недопустимого уровня. Он хотел бы найти правильные слова, объяснить чётко и спокойно, почему он не подал заявку. И главное — почему ему показалось хорошей идеей выдумывать всё это. Но в голове пусто. Потому что правда уродлива и ничтожна. Он не подавал документы, потому что больше не видел смысла идти в университет. Потому что он не такой, как она. Джонатан не полон амбиций: он никогда всерьёз не думал, что жить фотографией реально. Никогда не рассматривал возможность платить за дорогое обучение ради того, чтобы — возможно — попытаться найти работу в этой сфере. Может быть, он верил в это несколько лет назад, но… теперь всё казалось ему бессмысленным. И у него не хватило мужества признаться ей в этом, не желая разочаровать её или стать помехой её планам… А если он запутался в клубке вранья, так это потому, что он безумно её любит и не выносит мысли — уже сейчас — её потерять. Потому что, в глубине души, он был уверен, что всё обречено, и что как только он признается, что не хочет того светлого будущего, которое она себе нарисовала, всё между ними рухнет. Орёл: они признают, что слишком разные, и расстаются, хотя любят друг друга. Решка: пытаясь удержаться за их историю, они ранят друг друга, портят планы другого и в итоге начинают ненавидеть. В обоих случаях выигрыша нет. Никакого красивого выхода из кризиса. Джонатан делает глубокий вдох. — Это никогда не был мой план. Я никогда не хотел… после переезда всё усложнилось… я не осмелился сказать тебе, что не хочу идти в престижный университет. До того, как ты упомянула Эмерсон, я думал просто поступить в общественный колледж, закрыть пару кредитов, а потом найти какую-нибудь работу, которая позволила бы откладывать деньги на чёрный день. И с тем, что произошло за последние годы, я не собираюсь уезжать далеко от Уилла и мамы. Я не хотел, чтобы ты начала рассматривать вариант отказаться от университета своей мечты ради поступления куда-нибудь поближе к Леноре… Я боялся, что ты окажешься привязана ко мне. Слова наконец прорвались через его сдавленное горло, но ничего не объясняли. И никак не оправдывали постоянного вранья. Нэнси открывает рот, затем с сухим щелчком захлопывает его, лицо белое, как мел. Наконец она снова заговорила — резким, колющим тоном, её ярость, кажется, выросла ещё на ступень. — Застряла с тобой ? Что это вообще должно значить? Чёрт, ты издеваешься надо мной, Джонатан ? Ты хочешь сказать, что это моя вина? Что ты лгал ради моего блага ? Ты думаешь, я слишком тупая, чтобы понимать, чего хочу? Что я подала документы в Калифорнию необдуманно, на эмоциях, только ради того, чтобы быть с тобой ? И даже если бы так… это была бы моя ответственность! Если ты хотел, чтобы мы расстались, зачем ты позволил мне верить, что ты видишь для нас общее будущее?! Потому что он её любит, потому что не хочет, чтобы всё это закончилась, и потому что — даже если это безумие — какая-то часть его отчаянно желает, чтобы их история всё-таки завершилась хорошо. Это правда, но Джонатан ни за что не сможет сказать ей это. Не сейчас, когда, запутавшись в собственных парадоксах, он всё угробил. Холодный озноб пробегает у него по спине. Нэнси права — разумеется. Своей ложью он загнал её в угол, поставил перед фактом. Как объяснить весь этот абсурдный узел мыслей, приведший к такому провалу? Он выплёскивает лишь малую часть того, что лежит у него на сердце с тех пор, как планы насчёт Эмерсон легли на стол; с тех пор, как она воображает им блестящее общее будущее, в которое он сам никак не может поверить. — Дело не в том, что я хочу, чтобы мы расстались, я… Где ты видишь себя через десять лет, Нэнси? Если мы сейчас ошибёмся, пытаясь цепляться друг за друга, хотя мы не хотим одного и того же… через десять лет, когда ты поймёшь, что это было не то, чего ты хотела… ты возненавидишь меня. Это совсем не то, что он хотел сказать. Даже не намёк на то, что на самом деле крутится у него внутри. Лишь блеклая тень десятков причин, из-за которых он лгал ей восемь месяцев — но это всё, на что он сейчас способен. Он опускает голову, упрямо вглядываясь в пол, лишь бы не видеть выражения её лица. Он слышит взрыв недоверчивого смеха. Скрипучий звук непроизвольно сжимает ему горло. — Ты боишься, что я буду тебя ненавидеть через десять лет? Он заставляет себя поднять взгляд: Нэнси выглядит раздражённой, на её губах застыла ужасная фальшивая улыбка, руки сжаты в кулаки, и она пронзает его неприветливым взглядом. Искра презрения, блеснувшая в её больших голубых глазах, вызывает у него тошноту. Прежде чем она успевает сказать хоть слово, он понимает, что она на пределе, угадывает, что она попытается его ранить. Он это заслужил. Он выдержит. — Значит, так, Джонатан Байерс? Ты слишком труслив, чтобы признаться в том, чего хочешь, и поэтому ты всё время бежишь и врёшь всем подряд? По твоей великой теории, это я должна была превратиться в ничтожество, как моя мать, в жалкую, бессмысленную, пресную буржуйку; в конце концов, это ты становишься точь-в-точь как твой ублюдочный отец! Впрочем, неудачник остаётся неудачником. Ты тоже начал пить, или это только косяки?** У Джонатана перехватывает дыхание от удара, он отступает, ошеломлённый. Оказалось, выдержать он не мог. Он бы, наверное, предпочёл пощёчину. Он чувствует, будто ему плеснули кислотой в желудок. Он сжимает пальцы так сильно, что становится больно, его обгрызенные ногти впиваются в ладони. Наступает ужасный момент, когда всё будто замирает. Пауза тянется между ними мучительные секунды. Потом время снова идёт. Нэнси вздрагивает и расширяет глаза, машинально поднимая руку к лицу, словно сама удивлена тому, что только что сорвалось с её языка. Она смотрит на него ошеломлённо, затем резко мотает головой, и её медно-каштановые локоны дрожат в странном жесте отрицания. На лице проступает раскаяние, слёзы переполняют глаза, катясь по щекам; она приоткрывает рот. Несколько слов, пропитанных сожалением, с трудом срываются, голос надломленный. — Джонатан, я не… Оцепенелое отчаяние, пригвоздившее Джонатана к месту, рассеивается, когда приходит осознание. Его подавленность сменяется злостью, затем яростью. Ядовитое чувство поднимается в нём, неконтролируемое. Он перебивает любые извинения, которые он видит формирующимися на её губах. — Это не то, что ты хотела сказать? Не то, что ты про меня думаешь? Добавлять нечего. Нечего делать, чтобы всё исправить. Нечего спасать. Всё кончено. И в конце концов, он не должен на неё злиться. Она просто озвучила правду: он неудачник. Неудачник, трус и лжец. Он стиснул зубы и продолжает нервно сжимать кулаки. Ему кажется, что кровь кипит в жилах. Его сердце бешено колотится в груди, а едкое чувство ворочается в животе. Он не должен на неё злиться. Он сам во всём виноват… но он в ярости на неё. В ярости из-за того, что она использует это, чтобы ударить его. Его голос срывается, горечь окрашивает каждое слово, которое он ей бросает. — Я неудачник? Трус? Лжец? Конечно. Тебе чертовски долго понадобилось, чтобы это понять! А ты кто, Нэнси? Ты ничуть не изменилась! Ты всё всегда сводишь к себе! Ты считаешь себя настолько выше всех вокруг, что думаешь, будто можешь решать за остальных. Ты ни единой, сука, секунды не думала о том, чего хочу я. Всё, что ты делала, — это строила этот чёртов план в одиночку, будучи уверенной, что я последую за тобой, как пёс! Он подходит к ней, затем отступает, начиная метаться взад-вперёд, глядя то в потолок, то на стены, будто обращается к ним. Каждое предложение он щедро пропитывает ядом, размахивая руками, чтобы сбросить часть бушующей ярости. — Думаю, ты просто никогда всерьёз не допускала, что я могу захотеть чего-то другого, чем то, что придумала ты! Если я не согласен идти ровно по твоему плану, значит, я мудак, и нашему отношению конец! Так ведь? Он мечется по комнате, как зверь в клетке, бесцельно блуждая, прежде чем снова повернуться к Нэнси и сделать пару быстрых шагов в её сторону. Она никак не реагирует на то, что он изливает. Она будто окаменела; остаётся неподвижной, слёзы — всё более обильные — стекают по её лицу, по шее, исчезая в вороте свитера. Затем внезапно она слегка качает головой — словно только что очнулась и пытается рассеять туман дурного сна — и прижимает руки к груди, её выражение искажено. Она пытается прервать его тираду тихим, бледным голосом. — Джонатан… Он продолжает, неумолимый. Слова изливаются потоком, он чувствует, как всё его тело дрожит; он ещё ближе подступает к ней, широкими нервными жестами подчёркивая каждую фразу. Он хочет её ранить, сбросить с пьедестала. — Я волновался, что ты откажешься от того, чего хочешь, пытаясь удержаться за нашу историю. Но это было дерьмо! Это я себе всё придумал. Какие бы ни были обстоятельства, ты никогда не собиралась ни от чего отказываться ради меня! Теперь мне спокойнее: у тебя всё будет прекрасно без меня! Ты не окажешься в жалком, никчёмном существовании с поганым неудачником! Единственный человек, который для тебя по-настоящему важен, единственный, о ком ты реально заботишься, — это ты сама! Он мог бы остановиться — он хотел бы остановиться — но следующая колкость срывается прежде, чем он успевает подумать, его руки всё так же яростно взмывают в воздух. — Знаешь что, Нэнси? Те граффити, что друзья твоего бывшего понаписали по всему Хокинсу, — в них была правда. Ты и правда… Оскорбление застревает у него в горле. Джонатан оставляет фразу незаконченной, но невысказанное слово зловеще висит между ними. Вдруг он осознаёт, что дрожит от ярости. Он чувствует себя вне себя, указывая обвиняющим пальцем всего в нескольких сантиметрах от лица Нэнси. Нэнси инстинктивно отступила. Ему кажется, что он замечает проблеск страха в её глазах. Это останавливает его, вырывая из красной яростной пелены, окутавшей сознание. Он замирает и слегка покачивает головой, ошеломлённый, чувствуя головокружение. Его внутренности вновь болезненно сжимаются. Она что, подумала, что он ударит её? ** От этого его пронзает омерзение. Ко всему миру. К своему отцу. И больше всего — к самому себе. Дерьмо! Он не такой. Тень сомнения всплывает: действительно ли это такая уж абсурдная мысль? Способен ли он — тот самый тип — потерять самообладание настолько, чтобы стать жестоким? Между ним и Стивом Харрингтоном уже был странный эпизод… Настолько ли он труслив, чтобы ударить женщину или ребёнка? Он вздрагивает и трясёт головой, словно отвечая самому себе. Но ведь оскорбление, которое он почти бросил ей в лицо… сколько раз он слышал, как его отец шипел это слово? Сколько раз эта ругань была направлена на его собственную мать? Его накрывает волна тошноты. Будто тяжёлая плита рухнула на комнату. Тишина становится удушающей, давящей. Нэнси пошатывается, бледная, стоит в нескольких сантиметрах, глядя на него ошеломлённо. Беззвучные рыдания сотрясают её плечи, и Джонатан чувствует, как паника охватывает его изнутри. Джонатан чувствует, как внутри поднимается размытая паника. Он хотел бы хотя бы извиниться за то, что напугал её… но не в силах открыть рот. Он всё ещё может вспомнить лицо Нэнси в тот момент, когда впервые её поцеловал, её выражение той ночью, когда они сравнивали шрамы в захудалом мотеле; помнит, как нежно она прижимала его к себе в день его отъезда в Ленору. Как они смогли докатиться до этого? Love will tear us apart.**** Всё кончено. Совсем кончено. Он чувствует, будто его разорвали на тысячу кусочков. Не сказав ни слова, он хватает ключи от фургона Аргайла и вылетает из дома. Он едет без цели, громкость музыки выкручена на максимум, окна распахнуты, ледяной ветер хлещет по лицу. Сколько бы километров он ни намотал в ночи, успокоиться он не может. Где-то глубоко в груди всё ещё пульсирует тупая боль. Тяжесть обронённых оскорблений и испуганный взгляд Нэнси преследуют его. Точь-в-точь как твой ублюдочный отец. Нэнси не знает… она не хотела сказать это именно так. Но всё равно коварная фраза продолжает вертеться в дальнем уголке мозга; зловещая круговерть, от которой он не может избавиться, даже когда Joy Division гремит на всю кабину Surfer Boy. Только когда он останавливается на окраине Индианаполиса, до Джонатана доходит, куда завела его эта безумная поездка. Всего в нескольких километрах — дом Лонни Байерса… загадки человеческого разума. Странное чувство юмора подсознания. Он взрывается горьким смехом и съезжает на обочину. Яростно вытирает предательские слёзы, собравшиеся в уголках глаз. Он открывает дверь. Едва успевает наклониться наружу, как рушится на обочину и блюёт на асфальт, тело трясётся от судорог. Он глубоко вдыхает и тщетно пытается взять себя в руки. Нужно возвращаться в Хокинс, но у него совершенно нет ни малейшего желания. Ему страшно. Страшно других, но — особенно — страшно самого себя. Это тот вид страха, который разрывает человека и оставляет невидимые шрамы. От этого нет никакого убежища*. ____________________________________________________________________ * Название главы взято из строки «No man's land and there ain't no asylum here» («Пустошь, здесь нет убежища») из Straight to Hell группы The Clash. ** Реплики взяты из «Безответственный», главы 2 и 8. *** Позволю себе уточнить, что в этом отрывке речь совсем не идёт о надёжном повествовании… Нэнси абсолютно не боится Джонатана (вопреки тому, что он думает), её точка зрения на происходящее будет раскрыта в следующей главе ;)). **** Love Will Tear Us Apart («Любовь нас разорвёт») Joy Division; название истории («Шрамы нас разрывают» в переводе) отсылает к этой песне. Ну вот. Как я сказала, кажется, я сделала худшее, на что была способна. Для тех, кто считает, что всё это идёт «слишком далеко» и что их отношения после этого почти не подлежат восстановлению… ну да, действительно, всё зашло очень далеко. Самой сложной частью были фразы Нэнси из «Безответственный»; при перечитывании они казались мне слишком жёсткими, и я хотела обрамить их контекстом, который сделал бы их возможными. Как и оскорбление, которое — почти — произносит Джонатан, совсем ему несвойственное… и которое тоже отмечает очередную точку невозврата. До скорого в продолжении! PS: для фанатов Дженси, у которых сжалось сердце после этой очень “жёсткой” первой части — не переживайте: я огромная поклонница этого шипа, так что считаю своим долгом всё между ними исправить :p