A Hedge Back Home In The Suburbs*

Предисловие: Вот вторая глава. Для тех, кто не читал Безответственный… эта глава происходит через два дня после предыдущей. В моей «фанонной» версии накануне Уилл пережил приступ паники перед Нэнси и признался, что его отец плохо обращался с ним (в основном гомофобные оскорбления). Он также объяснил, что его старшего брата, Джонатана, в детстве неоднократно бил их отец, особенно когда тот пытался защитить Уилла. Нэнси и Джонатан «помирились» косвенно после этого события, но так и не обсудили проблемы, из-за которых они ранее разругались… Приятного чтения! ____________________________________________________________________ Нэнси с трудом открывает глаза, оглушённая, с тяжёлыми веками. Она чувствует себя разбитой. Её разбудили несколько полосок света, просачивающихся через щели криво опущенных жалюзи. Комната погружена в полумрак, и ей трудно различить окружение. Хотя слабого освещения хватило, чтобы вырвать её из сна, бледные отблески едва освещают помещение. Её затуманенному сознанию требуется много времени, чтобы избавиться от последних следов сонливости, пока она смотрит — не совсем видя — на потолок над собой. Тонкая, но глубокая трещина извивается, беря начало в нескольких сантиметрах от лампочки, свисающей над матрасом, и тянется к левому углу; в верхнем углу — почти неразличимые в темноте — тёмные следы плесени постепенно разъедают штукатурку. Комната Джонатана. Она морщится: в нос бьёт едкий запах. Три недели назад, когда Байерсы вновь вернулись в дом — после их поспешного бегства из Леноры — они попытались проветрить и подлатать жилище, но старое строение, и до переезда находившееся в плачевном состоянии, было близко к разрушению. Многочисленные дыры в крыше вызвали более или менее серьёзные протечки в разных комнатах. Весь дом пропитан неприятным запахом: смесью пыли, гнилого дерева и резкой сырости. Возможно, именно это — даже больше, чем пробивающиеся лучи света — нарушило её сон, хотя она по-прежнему чувствует себя измотанной. Осознание лениво всплывает в её голове, когда она, по ровному дыханию, отмечает, что хозяин комнаты — лежащий рядом, свернувшийся под кучей одеял, которые они наспех набросали на свой импровизированный матрас, когда добрались сюда под утро — всё ещё спит. Она на мгновение радуется этой близости — так приятно видеть его рядом после восьми месяцев отношений на расстоянии! — прежде чем сердце начинает биться немного быстрее, когда она резко вспоминает расплывчатые события прошедшей ночи; а затем сжимается, когда события позапрошлой ночи снова выходят на первый план. Где они сейчас? Что они собираются делать? Как они могут по-настоящему вскрыть нарыв, не поставив тем самым точку в своих отношениях? Нэнси снова прячется под одеяла и как можно осторожнее прижимается к спящему телу; прижимается к его спине, стараясь его не разбудить. На такой близости ей кажется, что она чувствует — даже сквозь их одежду — тепло его кожи и ровный пульс. Это успокаивает. Она намерена воспользоваться последними часами — может, минутами — затишья между ними. Как только он откроет глаза, всё будет иначе; объяснений не избежать, и — Господи — Нэнси не имеет ни малейшего понятия, как они могут закончиться хоть немного благополучно. Они пережили сорок восемь изнурительных часов: ночной приступ паники Уилла накрыл их в тот момент, когда — после чудовищной ссоры — они оба не сомкнули глаз предыдущей ночью. Когда они добрались — около половины четвёртого утра — до дома Байерсов, их держали только нервы: две почти полностью бессонные ночи оказались изматывающими. Промерзшие и обессиленные, они забрались под одеяла, не раздеваясь, и — по взаимному согласию — решили отложить неприятный разговор, обнявшись с жадностью и делая вид, что завтра не наступит. Шепча друг другу слова любви и бросая короткие, сумбурные извинения, прежде чем провалиться в забытьё. Мне жаль. Всё, что я сказал тебе, это… Я не имел этого в виду. Я так сильно тебя люблю. Прости меня. За всё. Это были слова, которые Джонатан произнёс перед тем, как заснуть. По сути, они почти слово в слово повторяли те, что сказала ему она. Он любит её, ему жаль; ей тоже. Всё хорошо. Она закрывает глаза и сосредотачивается на этой мысли. Они любят друг друга… этого должно быть достаточно. Тогда почему у неё до сих пор ком в горле, стоит ей подумать о своём будущем в Эмерсоне? Почему Джонатану понадобилось водить её за нос столько месяцев? Почему они швыряли друг другу такие чудовищные вещи, если не верили в них? И главное: как она могла сравнить его с Лонни — даже не зная всей мерзости этого человека — и оскорбить его таким образом, понимая, насколько это его заденет? Это не первый раз, когда их ссоры перерастают в нечто грандиозное, но куда сильнее, чем после той — тоже ужасной — что последовала за их увольнением из Hawkins Post, эта оставляет у неё горькое послевкусие. Они перешли границы того, что допустимо говорить человеку, которого любишь и уважаешь, даже в самых тяжёлых обстоятельствах. Одни лишь воспоминания об обмене оскорблениями выворачивают ей желудок. Ещё тревожнее то, что разногласия, которые и подтолкнули их к разрыву, никуда не делись; на первый взгляд, непреодолимые. Она стискивает зубы. У неё нет ни единого плана, как вывести их из тупика, в котором они оказались. Ничего, кроме перспективы разрыва. А эта перспектива заставляет её хотеть заплакать. И забраться под одеяло, чтобы оставаться с Джонатаном в этой проклятой постели бесконечно — плевать на запах плесени — пока Векна не придёт за ними или пока мир не обратится в пепел. Она прижимается к нему чуть сильнее, он издаёт странный приглушённый булькающий звук и вздрагивает резким движением, переворачиваясь на матрасе; Нэнси замирает — думая, что нечаянно разбудила его, — но, хотя он теперь лицом к ней, плотно сомкнутые веки и приоткрытый рот, пропускающий едва заметное дыхание, показывают, что он всё ещё крепко спит. Трудно не улыбнуться при этом виде. Трудно удержаться от желания поцеловать его и отбросить всё остальное, лишь бы представить, что между ними всё в порядке. В водовороте событий прошлой ночи было так просто вести себя так, будто спор, что их разъедал, уже не имеет значения. После оглушительных признаний Уилла о жестокости их отца единственное, чего она хотела, — искренне извиниться за ту мерзость, что она ему выкрикнула, и попытаться хоть как-то исправить их отношения. Сейчас, с головой, слегка прояснённой, она желает того же страстно; и всё же её прагматичность настойчиво шепчет, что всё не так просто. Чертовски заманчиво — всё простить, стереть счёт и не возвращаться к теме, пока это не станет неизбежным… чертовски. На фоне всё более явной угрозы Изнанки — имеет ли вообще значение, что её парень сознательно лгал ей больше семестра? Действительно ли так важно, что через шесть месяцев он не хочет поступать в тот же университет, что и она, тогда как оба они могут быть мертвы уже через несколько недель… может быть, через несколько дней? Существенно ли, что Джонатан, судя по всему, поставил срок годности их истории? Её дыхание сбивается, когда этот паразитный вопрос пронзает сознание; горькие слёзы внезапно затапливают глаза. Она вытирает их злым движением, сильно сжимая губы, чтобы сдержать рвущийся наружу всхлип. Нэнси мысленно себя ругает. Только не снова! Два дня назад, закончив разговор с секретариатом приёмной комиссии Эмерсона, она несколько секунд сидела в ступоре, а потом разрыдалась. Она не знает, сколько длился этот приступ, но ей казалось, что она плакала целую вечность. Когда печаль отступила, её мгновенно сменила ярость. Грызущая изнутри злость кипела весь остаток дня, пока она ломала голову над возможными причинами лжи Джонатана. Когда она, спустя несколько часов, наконец его столкнула лицом к проблеме, скрытая ярость, копившаяся в ней, уже достигла критической отметки. Туманная аргументация Джонатана, наложенная на его полностью обречённый вид, лишь сильнее вывела её из себя. Нэнси — начавшая разговор, поклявшись себе оставаться спокойной и добиться ясных объяснений — почувствовала, что её нервы сдали через несколько минут. Даже сейчас, когда она меньше взвинчена, сколько бы она ни прокручивала в голове его слова — до того, как всё вышло из-под контроля, — в них нет смысла. У неё нет ни одной правдоподобной гипотезы, что могло подтолкнуть его к такому поведению, ни одной, которая оправдывала бы то, что он лгал ей на протяжении месяцев. Если он считает, что их история обречена и у их отношений нет будущего, то какой смысл держаться за статус-кво? Это лишено логики. Его ложь загнала их в абсолютно тупиковую ситуацию, неразрешимую месяцами. Она выдыхает и давит в себе тошнотворное чувство, которое снова пытается пробраться внутрь. Её ранила не только ложь как таковая. Речь не только о том, что он дождался, пока правда сама всплывёт, вместо того чтобы набраться смелости и поговорить с ней. Дело в том, что стоит за его ложью, в том, что она подразумевает. Нэнси любит Джонатана сильнее, чем когда-либо думала, что способна любить кого-то. Это ничего общего не имеет с влюблённостью или кратким увлечением. За чуть больше чем два года он стал её лучшим другом, человеком, которого она любит больше всех на свете, самым близким ей, тем, кому она доверяла больше всего — поправка: кому она доверяла больше всего — и она дошла до точки, где ей всё труднее представить свою жизнь без него. Понять вдруг, что чувства не полностью взаимны, разбило ей сердце. Глыба лжи вокруг Эмерсона — лишь симптом: Джонатан дорожит ею, но, вероятно, не так сильно, как она бы хотела. После этого осознания в её голове возникла целая вереница сомнений. Горечь предательства толкала её к худшим выводам, пока он приводил набор пустых оправданий своей лжи: может быть, Джонатан полностью изменился. Может, он встретил кого-то в Калифорнии. Может, он больше её не любит. Может, он никогда и не любил, но — как она когда-то со Стивом — не смог сказать это прямо. Может, он никогда не видел будущего в их истории. Может быть. У неё было разбито сердце. Тогда, в безумном порыве, переполненная злостью, она задела самые болезненные неуверенности Джонатана, решив разбить — если не его сердце — то хотя бы уверенность, которую знала хрупкой. Она сорвалась на него, выплёвывая слова, что, как ей казалось, ранят сильнее всего. И она получила больше, чем надеялась; вероятно, она причинила ему боль сильнее всех, кто когда-либо это делал. Разве что, возможно, сам проклятый Лонни Байерс. О сожалениях она подумала мгновенно — как и он, который выглядел почти ужаснувшимся, лишь не успев оскорбить её в ответ, — но, хотя они оба произнесли искренние извинения, этого будто бы было недостаточно, чтобы очистить воздух между ними. Она выдыхает и слегка двигается на перекошенном матрасе. Оставаться в одной позе начинает бить по спине. Нэнси всё ещё не знает, который час. Сквозь щели жалюзи пробивающийся свет не кажется становиться ярче. Тяжёлый туман и мрачная погода последних дней не дают ей ни малейшей подсказки. Минуты, проведённые в уставившемся взгляде на потолок, кажутся всё длиннее, по мере того как они складываются одна к другой. Она смотрит на пожелтевшие обои, которые местами отходят пузырями. Дом и правда в плачевном состоянии: даже если бы они были здесь десятиром, им понадобились бы недели, чтобы привести всё в порядок. К счастью, у Байерсов и Эл есть хижина Хоппера и подвал у неё дома как запасной вариант. Из-за ветхости помещения Джойс — не желая загромождать ремонт коробками — до сих пор не потрудилась перевезти их вещи и мебель из Калифорнии. Поэтому, кроме раскладного матраса — прямо на полу, без каркаса, — который они нашли в бывшем убежище Эдди Мансона, комната Джонатана абсолютно пустая; его диски, книги и даже фотоаппарат остались в Леноре. Раз уж речь зашла о фотографиях… взгляд Нэнси скользит к импровизированной тумбочке — перевёрнутому ящику, на котором лежат зажигалка, начатая пачка жвачки и снимок-полароид. Нэнси никогда его не видела, но ей несложно узнать место или вспомнить точный контекст, в котором он был сделан: это было за две недели до переезда — когда о нём даже не говорили всерьёз, — она и Джонатан сидят лицом друг к другу под солнцем, прямо на капоте «Форд Гэлэкси»; они смотрят друг на друга, безумно улыбаясь. Мюррей Бауман, который ещё не вернулся тогда в Иллинойс — всё ещё скорбя по своему русскому другу, — объявился с фотоаппаратом на шее. Он сделал целую серию снимков, утверждая — со своей обычной подозрительной ухмылкой, — что хочет увековечить плоды «своей работы». Надо признать, снимок красивый: они сияют от улыбок, пожирают друг друга глазами, словно вокруг ничего больше не существует. Они кажутся такими счастливыми. Почти будто это — из другой жизни. Менее чем через двое суток Джойс объявила о намерении уехать в Калифорнию в кратчайшие сроки. Чёртов городок с пустоголовыми сёрферами… Теперь, когда расставание вырисовывается как единственный разумный способ распутать их разногласия, больно видеть осколки былого счастья. Нэнси не знает, когда Мюррей подарил фотографию Джонатану, но не случайно, что это единственная личная вещь, находящаяся сейчас в комнате. Она тянет руку и кончиком пальцев касается края полароида, ноготь коротко царапает пластиковую рамку. Звук почти неслышный, но — случайно или нет — она замечает сбой в дыхании Джонатана и чувствует, как он шевелится рядом. Она видит, как он моргает, и крепко обнимает его, пока он приходит в себя, упрятывая лицо в её шею. Раз уж им предстоит этот разговор, в такой позе он будет, вероятно, менее мучительным. Им нужно обсудить тяжёлые вещи, и Нэнси не уверена, что сможет удержаться и снова не потерять контроль, если будет смотреть ему в глаза. Боже знает, что она ни под каким предлогом не хочет снова его оскорбить или накричать на него — они уже наорали друг на друга на всю жизнь вперёд — но она не хочет и рисковать тем, что расплачется. — Эй… Его голос мягкий, но всё ещё пропитанный сонной хрипотцой. Он крепко обвивает руками её талию. Очень сложно убедить себя, что он её больше не любит и что им нужно расстаться, когда он проявляет столько нежности… как прошлой ночью, когда его лицо вдруг посветлело, едва он посмотрел на неё. Она не хочет ставить точку в их истории, но они не могут продолжать игнорировать свои проблемы и делать вид, что между ними не стоит огромный слон. — Привет. Отдохнул? Она пытается говорить легко, но чувствует, что попытка проваливается. — Вполне. А ты смогла заснуть? Эти несколько слов звучат странно натянуто. Они всего в нескольких миллиметрах друг от друга, но дистанция между ними кажется бездонной. Невысказанное за последние недели и следы их ссоры всё ещё висят в воздухе, повисшие между ними. Безмолвные упрёки, громко отдающиеся в пустой комнате. Нэнси колеблется мгновение, но быстро решает прыгнуть. Пора очистить воздух между ними, и она сомневается, что Джонатан хочет ещё хоть минуту терпеть эту тяжесть. Она едва заметно кивает и произносит несколько слов бесцветным голосом. — Нам нужно поговорить. Она чувствует, как тело Джонатана немного напрягается против её собственного, и у неё перехватывает горло. Он продолжает машинально держать её в объятиях, прежде чем вздохнуть и мягко отстранить. Он отходит от неё и выпрямляется, усаживаясь по-турецки и несколько секунд внимательно изучая покрывало, прежде чем поднять на неё глаза. Так много за блестящую попытку избежать зрительного контакта при помощи объятия… техника, разумеется, не сработала в долгосрочной перспективе. То, что комната всё ещё погружена в полумрак, служит слабым укрытием. Джонатан нервно теребит между пальцами край простыни, и она уже видит, как его ступни вздрагивают под согнутыми ногами. Нэнси садится, чтобы оказаться лицом к нему. Ей трудно прочесть выражение на его лице, но, судя по всему, он тревожится. — Я знаю. Но прежде я хочу ещё раз извиниться. То, что я сказал… у меня не было никакого права говорить с тобой так. Неважно, насколько я был зол, это было… это было ужасно и несправедливо. И я не должен был злиться на тебя, в то время как именно я спровоцировал всю эту проклятую ситуацию. Он смотрит на неё, но будто не видит, подбирая слова взглядом, устремлённым в никуда. Его тон звучит невероятно устало, когда он произносит последнюю фразу. Проклятая ситуация… действительно. Нэнси крепко сжимает его левую руку — ту самую, где самонанесённый порез приманки для демогоргона оставил грубый шрам, — и держит её. — Я тоже. Прости, Джонатан. Такое чувство, что я специалистка в том, чтобы выпалить гадости, когда я в ярости. Даже если я была зла на тебя, это не оправдывало того, что я тебя оскорбила… тем более что я несла такую чепуху. Я ни слова не думала всерьёз. Ты не имеешь ничего общего со своим отцом! Ты ведь это знаешь, правда? Его рука дёргается в её ладонях при упоминании Лонни. Даже в относительной темноте Нэнси кажется, что она видит, как он бледнеет. Джонатан сглатывает и глубоко хмурится, слегка качая головой. Он остаётся молчаливым довольно долго, словно колеблясь, стоит ли что-то добавить. Когда она уже собирается заговорить снова — решив, что он всё же так и останется немым, — он почти шёпотом произносит фразу, от которой у неё перехватывает дыхание. — Я не знаю, как это выглядело, но, клянусь… я бы никогда не ударил тебя. Никогда. Нэнси ошеломлённо смотрит на него; она не уверена, что правильно услышала, настолько нелепо это звучит, словно появилось из ниоткуда. — Прошу прощения? Неверие окрашивает её тон. Узловатые пальцы Джонатана судорожно сжимаются — она отпускает его руку, чтобы он мог вырвать пальцы из её — и он снова, шумно, сглатывает. Похоже, ему приходится бороться, чтобы выдержать её взгляд. Световые блики, просачивающиеся через щели жалюзи, странно полосуют его лицо: оно бело, как мел, а тени под глазами резко выделяются на бледной коже. Вся ситуация кажется Нэнси сюрреалистичной: последние дни были безумными, их утренняя беседа принимает похожий оборот. Джонатан пожимает плечами и опускает голову, выражение — поражённое. Он решается дополнить своё абсурдное заявление: — В тот вечер… прямо перед тем, как я ушёл, я не должен был… я знаю, что напугал тебя. Мне очень жаль, Нэнси. Обещаю, я бы никогда не поднял на тебя руку. Никогда. Она чувствует, как её желудок проваливается, и лёгкая дрожь поднимается вдоль позвоночника. Как он вообще мог додуматься до такой нелепой мысли? Как твой ублюдочный отец. Ладно. После вчерашнего происшествия у неё есть довольно хорошее представление о том, что стало причиной тревожного опасения. И — так или иначе — она сама к этому причастна: невольно разбудила старые ростки. В груди впиваются побеги вины. Она придвигается к нему и кладёт руки ему на колени. Он дрожит и намеренно избегает её взгляда. — Это чепуха. Я знаю, что ты не такой. Я не понимаю, что ты там увидел, но я никогда тебя не боялась. Это нелепо! Она поклялась себе не повышать голос, но слышит, как он сам по себе срывается на возмущённые интонации. Он качает головой, чуть приподнимая её лицо: подозрительная влажность затуманивает его глаза. Вблизи выражение у него заметно потрясённое. Видеть его таким грустным и неуверенным из-за всего этого — ей невыносимо. Джонатан — самый добрый и заботливый парень из всех, кого Нэнси знает. То, что он допустил мысль, будто она считает его способным причинить ей боль… это её потрясает. Она уверена — без тени сомнения — что он не такой человек. Она это знает, но он — нет. Не по-настоящему. И в этом корень проблемы. — Я знаю, что ты не способен меня ударить. Это глупая мысль. Правда! Я была расстроена и напугана, потому что ты выглядел так, будто вот-вот развалишься; напугана, потому что я наговорила тебе мерзостей, а то, что говорил ты, было ужасным! Напугана, потому что у меня было ощущение, что мы расстаёмся… и не по-хорошему, а самым мерзким способом. Я боялась последствий. Я ни секунды не боялась тебя! Ни минуты. Мимолётная вспышка облегчения осветила лицо Джонатана, и он попытался улыбнуться, хрупко, едва-едва, но — в одно мгновение — выражение снова потемнело. Он нервно скрещивает руки, потом тихо выдыхает. — Я не знаю. Иногда я думаю, что похож на него больше, чем хотел бы… Признание дрожит в его голосе и ещё сильнее сжимает горло Нэнси. Даже мысли нет позволить ему провалиться в эту бессмысленную спираль саможалости: если он сомневается в себе, её долг — открыть ему глаза. По крайней мере в этом она уверена прочно. — Ты не видишь себя ясно. Между тобой и Лонни Байерсом нет ни единого общего момента! Сам тот факт, что ты так переживаешь из-за этого, доказывает, что ты совершенно на него не похож… Нэнси вкладывает в голос всё возможное убеждение, но чуть колеблется, прежде чем произнести мучительный вопрос, который крутится у неё в голове. — … он бил твою мать? Нэнси кажется совершенно немыслимым, что Джойс позволяла Лонни обращаться с собой грубо, но — в конце концов — людей бывает трудно разгадать. Достаточно того, как ошеломила её вчера правда о том, что пришлось пережить Уиллу и Джонатану, чтобы она перестала строить какие-либо предположения на эту тему. Джонатан сглатывает, но уже не отводит взгляд — наоборот, он держит глаза на её глазах, смотрит ещё внимательнее. Он будто колеблется секунду, прежде чем осторожно признаться: — Я не думаю. Надеюсь, что нет. Но насколько я помню, всё между ними всегда было очень плохо. Я не понимаю, почему они так упрямо держались вместе столько лет. Они не выносили друг друга. Их ссоры были… они орали друг на друга через день, ломали вещи… оскорбляли. И даже когда не ругались, всё было… душно, наверное. Насколько мне известно, он её никогда не бил… но всё уже было настолько жестоко, когда мы с Уиллом были в соседней комнате. Так что когда нас не было… думаю, невозможно знать, что происходило или не происходило. В его голосе звучит нотка горькой насмешки, и он криво улыбается, раздражённый собственной неопределённостью. Нэнси не знает, что сказать; следующая фраза сама срывается с её губ. — Мои родители никогда не ссорятся… Родители Нэнси никогда не ссорятся; они живут в милом пригородном домике, с аккуратно подстриженной живой изгородью вокруг. ____________________________________________________________________ Примечания: *Название главы «Живая изгородь в пригороде» взято из слов песни «Lost in the Supermarket» группы The Clash. Вот и вторая часть. Надеюсь, вам понравилась эта глава — она куда менее трагичная/более мягкая, чем предыдущая… хотя Джонатану и Нэнси ещё есть что вытаскивать наружу. Постараюсь очень скоро выложить здесь заключение ;)