Пролог

***

Хугин так и не вернулся. Под сводами небесного чертога метались споры и крики. Все они, бряцающие оружием, потрясающие кулаками, собрались здесь, и бранились до хрипоты. Старались перекричать друг друга. Вопили в тщетной попытке доказать, что они, и только они, во всём длинном зале правы. А может, хотели заглушить неумолимый шёпот Судьбы? Хеймдалль скосил золотые глаза на Всеотца. Темнее грозовой тучи, сидел он на резном деревянном троне, подперев голову одной рукой. Пальцы другой сжимали подлокотник, украшенный головой волка, чуть сильнее обычного. «Мне за Хугина страшно, страшней за Мунина, — вернутся ли вороны!», говаривал Владыка Копий. Что ж, по воле норн так и сбылось. — А я говорю вам — нечего думать! — В ярости, Тор сорвал с головы островерхую шапку, подбитую мехом, и швырнул её на стол. — Прибить всё волчье отродье, пока не настала Ужасная Зима, и рыжего с ними! — А после? — изогнула бровь темноволосая Снотра. — А после? Пойдём через Гьёлль к полумёртвой и разнесём её корабль до последнего ногтя! — Негоже так о владеющей смертью говорить, сын Фьёргюн, — разомкнула губы сидящая рядом с Одином Фригг. — А тем паче, роптать на судьбу, что сплели нам прядильщицы. Её спина была ровнее меча, а лицо не выражало эмоций. Хеймдалль, однако, догадывался, какая буря творится в голове асиньи. Не хуже тех, что порой вздымали властители подводного царства на морях, срывая паруса, ломая мачты и утягивая воинов глубоко в холодные воды. Даже Фригг не сумела защитить своего сына от смерти, а как старалась! Что и говорить, когда сам ветер, сам воздух шепчет о сумерках богов, а каждое событие только приближает неотвратимое! Тор вдохнул рывком, подавляя гнев. Лицо громовержца было красным, глаза — злыми. — Ты предлагаешь сидеть без дела? Не пытаться дать бой, прежде чем зима падёт на девять миров? — Это орлёг, — бесцветно, но веско проронила Фригг. — За всю нашу вечность уж ты должен был понять его значение. Орлёг. Слово, упавшее камнем. Крики смолкали; каждый смотрел друг на друга, или на супругу Великого, или принялся рассматривать мыски начищенных жиром сапог, будто только они имели значение, а на деле — глубоко задумавшись. Предначертанное, сплетённое, высший порядок. То, от чего нельзя убежать — только принять. Нити всех живых существ, асов и ванов, мидгардцев, альвов и скрытых народов, соединялись руками девы, женщины и старухи в один толстый жгут в конце мира, который с достоинством встретит неумолимый рок. Рука Хеймдалля дёрнулась к резному золотому рогу на поясе, огладила вырезанные по краю руны. Да, ему предстоит протрубить начало последней бойни. Так однажды сказал Всеотец, вернувшись с края мира, и он знал, что так и будет. Проскачет по радужному мосту армия мертвецов, ворвавшись в его светлый зал Химинбьёрг, пройдётся огнём и мечом. А потом широкая равнина впитает останки равно живых и давно ушедших под крики петухов и вой волков. Как завещано, так и случится. Со скамьи вскочила Скади, развернув огромные плечи и едва не упершись головой в потолок. — Орлёг, не орлёг, а только молотоносец прав. Что толку сидеть и ждать? Дело надо делать, а не трястись, пока Хель не приплывёт за нами всеми! Хеймдалль, пусть и чувствовал ношу судьбы на своих плечах, невольно улыбнулся словам великанши. Хозяйка горного Трюмхейма, пришедшая когда-то мстить асам за убиенного отца в полном боевом вооружении. От кого ещё, как не от неё, могли прийти такие речи? Разве сложит воин руки, когда поёт сталь меча и тетива ясеневого лука? Но тут воздел руку Один — и Скади с Тором нехотя сели на место, не сводя с него горящих жаждой битвы глаз. — Из одного только места не мог вернуться мой ворон, — изрёк он, — из Пристанища Мёртвых. Значит, Хугин попал в руки сине-белой, и ни к кому иному. — Так тем более нужно… — начал было Тор, но Один взмахом руки прервал его речь: — В этом тоже — орлёг. Я ясно вижу узор, что ткут норны, и слышу отголоски пророчества вёльвы, пусть и не говорила она о друге моём. Значит, так должно было случиться… но что важнее всего, так это то, что Рагнарёк уже на нашем пороге. Трёхлетняя зима, Фимбульвинтер, всё ближе, и каждый из вас чувствует её ледяное касание. Мидгард погряз в распрях, брат идёт на брата, древние наставления забыты и повержены в прах, и не видно сему конца. Вечно юная Идунн зябко поёжилась, кутаясь в нежно-зелёный шерстяной плащ. — Но разве не всегда было так? — нахмурился Видар. — Разве не принято у сынов и дочерей Мидгарда лгать, сражаться и проливать кровь своих же братьев и сестёр по крови? Как и у нас, если вспомнить былое?.. — Представь себе рог с мёдом, — Один поднял со стола свой рог. — Он верно служит, пока не полон сверх меры. Но что будет, если продолжать, пусть и по капле, вливать в него мёд? — Он будет переполнен, — мрачно подытожила Гевьон. Всеотец благосклонно кивнул богине изобилия: — Так и есть. Именно поэтому Рагнарёк почти нашёл путь к вратам наших чертогов. Все наши деяния падали каплями в переполненный рог и вот-вот хлынут через его край. Вальхалла погрузилась в тишину. В свете факелов хищно мерцали острия мечей и железные умбоны щитов, висящих на стенах. Лица асиний раскрасились пляшущими тенями; каждый думал о грядущем, каждый боялся будущего, что уже спешивалось у начала Биврёста. Но… Один вскинул голову и усмехнулся в бороду. И от звука его голоса встрепенулись сидящие за дубовым столом, чувствуя, как в сердцах проклюнулся, нашёл дорогу к воде и свету ещё совсем слабый росток надежды: — Впрочем, кто поручится, что в руках всеведущих прях не окажется случайно нить, способная немного изменить наш узор?..

***

Над их головами пела крона Иггдрасиля, векового ясеня, чьи корни впивались во все девять миров. Ветер трепал перья орла на вершине, ветер гладил чешую змея у подножия, ветер шептал новости мира на ухо озорной рыжей белке, снующей вверх и вниз по стволу. Но ветер не смел отвлекать их от работы, и она спорилась, как и должно. Тянулась нить от старой Урд к строгой Верданди с лёгкими морщинами в уголках глаз, вплеталась в полотно миров, пересекала множество других нитей-судеб… И рано или поздно попадала в руки юной Скульд со звёздами в зрачках, для которой взмах острого ножа был обыденностью, как для воина сеча, а для ремесленника — дело рук его. Переливалась ткань жизни всеми возможными красками, ещё не известным ни людям, ни альвам, ни асам. Урд провела костлявыми пальцами по полотну, и по нему прошла тихая рябь. Синие, как небо, чёрные, как ночь, и зеленее листвы древнейших криптомерий — все они были в единении, и все пели песнь уходящего мира. Старуха подцепила ногтями новую нить. Она заалела в руках прядильщицы подобно крови — или последним бликам закатного солнца. — Что ж, девочка, — проскрипела Урд, — не думала, что ты ляжешь мне в руки; но значит, такова судьба твоя. Нам дано видеть многое, но всё же иногда и норнам все пути мира предвидеть невозможно. Такова ваша мидгардская натура — вечно стоять у судьбы на пути и менять её, даже когда гордецы асы головы гнут! И, не колеблясь, Урд ловко подплела новую нить к полотну — совсем близко к ослепительно-рыжей, горящей на солнце, будто пламенные волосы закованного под скалой бога… Ей слышался крик. Первый крик ребёнка, рождённого из чрева измождённой матери, которым возвестил он своё появление на свет. За пределами бревенчатой избы шумела полноводная река, наперегонки с другими бегущая к озеру… Девочка кричала, и вместе с ней кричала сама жизнь, столь же ценная, сколь и конечная. Огненная нить подле неё хохотала и искрилась веснушками на носу другой девочки, стоящей на берегу моря. Волна подкрадывалась к её башмакам, но сразу же отступала, будто не смея коснуться их своей солью. Солнце-Суль играло в выбившихся из-под платка волосах, по-лисьи рыжих, и целовало девочку в нос и губы, а она махала вослед отходящим от берега ладьям, несущим воинов в дальнюю дорогу. — Спрячется Лив и Ливтрасир с нею в роще Ходдмимир; будут питаться росой по утрам и людей породят, — хрипло проронила Верданди, но Урд чувствовала — она гордится новым узором. — Уже не Ливтрасир, — хихикнула Скульд. — Ведь это мужское имя! — «Борющийся за жизнь», — кивнула пряха Настоящего. — Ну, ничего… Сами придумают, как переделать. Уж мидгардцы на то способны. Ветер прошёлся прохладными ладонями по полотну, и три норны воздели головы, слыша гремящую над ясенем песню — ещё более густую и громкую, чем прежде. А где-то совсем рядом прыскнула, распушила хвост Рататоск, со скоростью выпущенной стрелы засновав вверх по узловатым веткам: — Эй, Хрёсвельг, пернатая задница! Ты не поверишь, что сейчас произошло! Ну-ка слушай сюда…