Глава 1

***

Жива

Крупные капли пота катились по лбу, и Жива тяжело вздохнула, проклиная свои связанные руки. Кто бы думал, что далёкое солнце холодной страны может так припекать? Днями раньше она могла продрогнуть в прохудившемся платье от злого ветра. — Воды… — тихо простонала Желанка рядом с ней. — Терпи, — так же ответила Жива. — Не скоро будет… Она бы погладила меньшую сестру по таким же белесым, как у неё, волосам, да верёвка… Одно утешение: за проведённые в дороге и на торжище дни перестала Желанка дрожать и кричать. Каково, когда только двенадцать зим минуло, быть из дома утащенной? За леса, за реки, за моря… Каково пожарище видеть на месте, где стоял родительский дом? Далеко-далеко завела их дорога, которую Жива и Желана выбрали не сами. Тряслись от страха в трюме страшного корабля, увенчанного головой зверя диковинного, пока где-то вдали догорало родное Ветлаво. В разных селениях стояли на торгах, пока со всех сторон осматривали их, грязно хохотали и ощупывали со всех сторон, будто скотину. Но Мокошь-матушка хранила: куда бы ни привёл путь — сестёр не разлучали. Одни они остались изо всей большой семьи… Одни-одинёшеньки на белом свете. Как могли боги отнять Желанку у неё? Сестра прижалась к ней, как котёнок, и притихла. А Жива огляделась. Нелюдимый охранник их хозяина, Борислав, бросил однажды сквозь зубы: «В Норэгр вас привезли. А торжище Каупанг зовётся». Вон он стоял, поодаль, большие пальцы рук заткнув за пояс да гоняя во рту соломинку. Рослый и плечистый, родом из тех же земель, что и они с Желанкой. Да насторожен всегда был, глаза колючие, а словами не бросался; потому и прозвище имел — Волк. Была как-то ночь, тихая и густая, как сметана; хозяин и толмач его, как и остальные полонённые, спали, а Волк сторожил. Переборов страх, подползла Жива к нему, зашептала не своим голосом: отпусти нас! Ведь сгинем здесь, разлучены с меньшой сестрой будем, потеряем следы друг друга… Но глух остался к мольбам её Борислав: — Так и так сгинете, в лесах Норэгр от когтей зверя или на чьих-то полях, всё одно, — равнодушно сказал Волк, щуря единственный серый глаз. — Иди-ка спать, Жива. А я, так и быть, не скажу Хусейну о беседе нашей. Хусейн… Жива поискала хозяина глазами. А вот и он: показывает очередному бородачу молоденькую девочку из иных земель. Его морщинистые смуглые пальцы, унизанные кольцами, сомкнулись на белом плече полонянки. Как когда-то на очередном рынке, где, не скупясь, Хусейн выкупил и её, и вцепившуюся в подол сестриного платья Желанку. «В других землях продам вас дороже», — пояснил тогда, взяв оробевшую Живу за плечо. А она не знала, плакать ей — или попытаться сбежать от нового хозяина и скрыться в толпе, увлекая за собой меньшую… Не решилась. Желанка и вовсе боялась и дичилась Хусейна: на лице у него было огромное пятно, ещё темнее кожи, напоминавшее нарост на коре старого дуба, и на ощупь наверняка такое же. А Хусейн его нисколько не стеснялся и не прикрывал дорогими шелками. Одна из полонянок, рыжеволосая девица с далёкого острова, как-то долго осматривала его пятно, потом пыталась знаками и жестами показать, что знает траву, что способна исцелить нарост. Хусейн только посмеивался, пока его переводчик растолковывал слова, и гладил кольца на мозолистых руках. А теперь он эту деву-травницу продавал. Бородатый воин захохотал, жадно оглядывая пленницу. Потом стянул толстое серебряное оплечье и небрежно кинул его Хусейну — хозяин поймал на лету, и бровью не поведя. По щекам девы текли слёзы, пока второй охранник торговца, Айюб, сводил её с помоста. Хусейн протянул бородачу кусок бечевы, но тот лишь махнул рукой, увлекая за собой добычу. — Деда Вячко, — тихо окликнула Жива дремавшего на соломе старика. — А? — заспанно пробурчал он. — Нессу купили… уводят… Кривич поднял голову и вгляделся в толпу. Воин волок Нессу как набитую соломой куклу: она совсем обмякла, упав на плечо нового владыки. — Руки-то у ней развязаны… — Ты к чему, деда? — Рыжая, свободная… кровь бурлящая… — проворчал старик. — Раз пыталась сбежать уже. Не будет такая в плену! Как в воду глядел: из толпы раздался крик. Покорность Нессы обернулась коварством. Прыснули кто куда женщины, похватав корзины; рослые воины, похватав топоры, бросились туда, где оседал оземь сражённый ударом бородач. Недаром Несса была целительницей в своих далёких землях: знала, куда и как бить. Она стояла над ним в своём прохудившемся платье, с гордой улыбкой на губах, а капли крови стекали с кинжала, что она вытащила из-за пояса северянина. Блеснули огнём на солнце кудри, взмахнул топором подбежавший к ней воин — и, сражённая ударом, но свободная травница упала на грудь убитому. Лицо Хусейна было темнее грозовой тучи. Склонив голову к Фоке, он быстро-быстро что-то зашептал ему на ухо. — Умерла как воин, — подытожил Волк и повернулся к Живе. — Видишь, что будет, коли решишь злое против хозяев замышлять? Жива стиснула зубы и твёрдо взглянула ему в оставшийся глаз. Если Несса не испугалась, и она не побоится! Богов, хранивших травницу при жизни, Жива не знала. Но, когда Борислав потерял к ней интерес и отвернулся, глянула под ворот платья, где висел на прочной нитке деревянный амулет. Защити её, Велес-батюшка, на тёмных тропах Нави. Не дай в обиду Маре-Марене, не оставь, не дай обернуться духом неприкаянным! Хорошо, прикорнувшая рядом Желанка не видела кошмара. Доля, Доля, куда же завела нас, в какие жестокие края? За что Недолей к нам повернулась? Другие тоже молились. Ушедший в полон добровольно из-за долгов Торольв бормотал что-то себе под нос. Всхлипывал маленький полабский мальчик. А такая же смуглая, как сам Хусейн, девушка коснулась костяшками пальцев лба и отчаянно затаращилась в небо — как только не слезились глаза от солнца. Даже деда Вячко вздохнул и неразборчиво произнёс что-то. Живе хотелось думать, что тоже провожает Нессу в последний путь. Вячко в богов не очень-то верил. Говаривал, что если им было бы дело, не забрали бы они лютой зимой к себе старшого сына, оставив семеро голодных ртов. А когда засуха умертвила последние крохи урожая, он по своей воле продался в плен, чтобы как-то прокормить семью. Смеялись поначалу, думая, какой прок со старика? Но в сухоньком теле ещё скрывалась некоторая мощь. А когда деда Вячко талант к говорам иных земель проявил, на него стали поглядывать с уважением. Даже Фока, личный толмач Хусейна, купленный в далёком Царьграде, подходил к нему порой побеседовать, и всегда уходил довольный разговором. Всех людей темнолицего торговца Вячко знал по именам и с каждым мог перекинуться парой слов на их родном языке. А если не мог, просил их научить. От него Жива узнала, что Несса была целительницей, франконец Маларик когда-то переписывал старинные тексты и скучал по перу да чернилам, а хрупкая болезненная Эльфгифу молилась неведомому богу, которого считала великим и единым. Сестёр он тоже сразу приметил и принял их как родных, пусть и просил порой не впускать в сердце старого кривича. Разойдутся дороги рано или поздно, каждого своя доля ждёт! Двое северян подошли к помосту Хусейна, начали сердито что-то спрашивать. Тот отвечал без тени эмоций на их же грубом языке, но в его устах он звучал певуче и лился мёдом. — Что будет с Хусейном, деда? — спросила Жива. Страшно было, что несдобровать терпеливому хозяину, и попадут в руки кого похуже! Но ответил ей Волк, усмехаясь: — Да ничего не будет. Когда Хусейн девчонку продал, она перестала быть нашей и его стала. А тот ещё и вязать обратно отказался. А значит, сам виноват, что не углядел за рабыней. — Верно Волк говорит, — кивнул Вячко. — Не бойся, дочка. Хусейн своё дело знает и в беде нас не оставит. Так и случилось: вскоре злые северяне, поняв, что ничего здесь не добьются, ушли. Место смерти наспех закидали песком и соломой, вновь на прилавках появились горшки, меха и ножи. Катили бочки с рыбой и пивом, несли овощи, фрукты, тонко спряденный лён и шерсть. Бойко шла торговля, и всё было так, будто и не жила на сырой земле рыжая Несса из Эйре. Волк проверил, крепко ли связаны остальные. Наверняка жалел, что хозяин позволил тому бородачу освободить для осмотра Нессу! Верёвки на запястьях и ногах держали не туго, но надёжно. Никуда им отсюда не деться, только ждать приговора богов… Шло время; проснулась Желанка, запросила пить. Хусейн подал Айюбу знак, и по велению хозяина охранник-араб обнёс всех пленников ковшом с холодной водой. Дав сперва напиться сестре, Жива утолила жажду и сама, а потом поведала Желанке о печальной участи Нессы. Глаза меньшой к концу рассказа были полны страха и гнева. Жива знала, о чём думает сейчас меньшая, ведь и сама томилась такой думой. «Что же будет с нами? Не то ли, что и с Нессой?». Время шло… Шагал Дажьбог по небу, потрясая блестящим щитом. Даже шумное торжище Живе наскучило: изо дня в день видела проходящих мимо, смеющихся, горланящих мужей и жён. Хотелось прикорнуть рядом с Вячко на редкой соломе и хотя бы во сне увидеть родное Ветлаво, место, где пели ивы… Замолкли молившиеся рабы, перестал поигрывать соломинкой Волк, а Айюб, совсем притомившись, начал ровнять кинжалом ногти на кряжистых руках. И тогда появились они. Во главе небольшого отряда шагала женщина. Тёмный платок на голове прикрывал копну волос, но несколько локонов выбивались из причёски — ослепительно рыжие, на солнце они горели огнём. Жива невольно зажмурилась. Открыла глаза — северянка не исчезла, только подошла ближе. Единственным украшением её простого наряда была овальная бронзовая фибула, скрепляющая шерстяной плащ. Её блёклые серо-голубые глаза окинули толпу рабов, остановились на Хусейне. Знак, что она пришла за товаром. За живым товаром. Хусейн радостно воскликнул, поднимаясь со своего сиденья ей навстречу. Другой рукой подал знак охранникам: Айюб принялся расталкивать остальных пленников. — Пошевеливайтесь, — кинул через плечо Волк. — Может, Доля вам улыбнулась. «А может, и нет», мрачно подумала Жива, встав так, чтобы Желанка могла на неё опереться. В глазах северянки она уже видела пляшущую Долю — или её мрачную сестру? Оставалось только молиться — если, конечно, в этой неприветливой земле слышали её словенские боги.