Глава 1. Потерянное наследие

      Кабинет директора Хогвартса был окутан мягким светом ламп и треском углей камина, но во всём этом уюте чувствовалась напряжённость — словно сам воздух затаил дыхание. Гермиона неподвижно застыла прямо в его середине. Её спина идеально выпрямлена, как натянутая струна.       Получив письмо от профессора МакГонагалл с просьбой посетить её кабинет, она не ждала увидеть там помимо директора и другого неожиданного для неё гостя — Люциуса Малфоя, который и стал причиной напряжения, повисшего в комнате.       Малфой, по обыкновению, нацепил на своё лицо маскарадную маску, которая была тщательно выкроена им под отвратительно любезную, практически вежливую. Вот только за этим лживым фасадом пряталось нечто гораздо неприятнее: то, что он сказал ей не укладывалось ни в какие мыслимые рамки…       — Что вы имеете ввиду под словами «магглы, которые растили вас не ваши родители», Мистер Малфой? — вмиг оскалилась Гермиона, недружелюбно сверкнув глазами.       Внешне она оставалась спокойной, когда на самом деле едва сдерживала подступающее отвращение к мужчине. Одно только его присутствие отталкивало, более того, каждое ещё даже не высказанное им слово уже вызывало острое желание как можно скорее развернуться и уйти. Как можно дальше.       С чего он вообще решил, что она станет слушать этот бред после его собственных поступков? Они вереницей тянулись ещё с самого её детства и были по-настоящему омерзительными. При виде его перед глазами одна за одной всплывали сцены, где Малфой не упускал буквально даже малейшего шанса уколоть её «грязным» происхождением. Что делал всегда с максимальной концентрацией яда в голосе, кажется, физически получая от этого удовлетворение.       А теперь… с невозмутимым видом находился с ней в одном помещении и пытался выстроить какое-то подобие диалога, будто ничего этого никогда не было. Будто не он годами обвинял её в недостойности владеть магией.       Люциус медлил с ответом, что не укрылось от внимания Гермионы, которая всё это время даже на секунду не спускала с него глаз. Малфой мог повести себя абсолютно как угодно, но он никогда не выглядел абсолютно белым и пушистым. Не для тех, кто понимал что за человек перед ним.       «Однако, что-то в его поведении всё же не даёт мне покоя.» — мысленно рассуждала Гермиона сама с собой.       Он был подозрительно нейтрален в отношении неё, что настораживало сильнее всего. В голове совсем не складывался образ Люциуса, который находясь в трезвом рассудке хоть когда-нибудь смог бы опуститься до подобных откровений о мнимом происхождении перед той, кого искренне ненавидел. Это было невозможно: Малфой не мог изменить принципам, которые прививаются в их чистокровном кружке с рождения.       Тем временем, вкрадчиво он всё же продолжил:       — Мисс Грейнджер, понимаю, насколько безумно это всё звучит, но правда… Она редко бывает удобной. Вы являетесь не той, кем себя считали, и ваша история — не та, что была вам рассказана. Прошу, это долгий разговор и…       — Я не верю вам, — качая головой, холодно оборвала его на полуслове Гермиона. — Но я настоятельно рекомендую вам прекратить играть со мной. Говорите прямо, зачем вы пришли?       Её тон прозвучал скорее как неприкрытое обвинение, чем вопрос — Гермиона по прежнему не понимала, что такого важного хотел получить от неё Люциус раз пришёл сюда. Ни для кого не было тайной, что Гермиона Грейнджер никогда бы не стала разыгрывать вежливость и любезность перед такими людьми, как Малфой — это было не в её характере. Для неё он был буквально воплощением всего, что она ненавидела в людях: высокомерие, манерность, снобизм и, конечно же, самомнение. Видимо, в его случае раздутое до максимальной критической отметки, если он решил, что имеет хоть какое-то право делать настолько громкие заявления, как сегодня.       С медленным вздохом Люциус чуть отклонился назад. Вечно скрипучее кресло не издало и звука под его весом, пока он деловито закидывал ногу на ногу. Гермиона внимательнее заскользила по нему взглядом, пытаясь выхватить хоть какую-то эмоцию на его лице.       В свете камина его черты лица казались намного резче, чем обычно. Платиновые волосы почти неестественно отливали серебром, а глаза были куском льда, лишённого какого-либо человеческого тепла. Ничего необычного.       Малфой выглядел полностью уравновешенным и, пожалуй, его внешняя невозмутимость могла бы показаться довольно убедительной для человека, который не знал бы кто такой Люциус Малфой. Вот только он не учёл того, что Гермиона никогда не забывала с кем имела дело: она знала, что перед ней находился не просто мужчина, а крайне искусный манипулятор. Тот самый, что мог в любой момент ударить ножом в спину, оставаясь при этом всё с таким же ничего не выражающим лицом и после мог отправиться дальше, как ни в чём не бывало.       Таково было его истинное нутро, порой Малфой и вовсе напоминал ей фарфоровую куклу — безэмоциональную и холодную, у которой не дрогнул ни единый мускул за всё время их разговора. Его лицо на протяжении всего времени постоянно оставалось нечитаемым.       Однако, если Малфой думал, что на неё тоже подействуют его дешёвые манипуляции, то сильно ошибался — она была готова к любым выходкам с его стороны, всегда оставаясь начеку, как бы он не старался приглушить её внимание.       — Я пришёл не играть с вами, мисс Грейнджер. Поверьте, я говорю лишь тогда, когда уверен, что каждое моё слово имеет вес.       — На моей памяти, вы слишком преуспели в интригах, чтобы я поверила в вашу внезапную откровенность. — отрезала Гермиона, — Повторяю, не играйте со мной. Я начинаю терять терпение.       Он едва заметно улыбнулся, как змея, уверенная в том, что уже выпустила яд в сердце своей жертвы.       — Тогда нам обоим стоит перейти к сути, прежде чем ваше терпение уступит место… менее разумным вещам.       Казалось, собеседник и не старался сбавить градус раздражения в комнате с упоением наблюдая за попытками Гермионы сдержать себя от колкости в ответ. Она свела брови на переносице. Явно раздражённая, гриффиндорка напоминала разъярённую львицу, которая готова сомкнуть клыки на чужой шее и Люциусу повезло, что она отличалась умением держать себя в руках. Иначе точно бы запустила в него летуче-мышиным сглазом, излюбленным её подругой Джинни. Пока этот порыв был только плодом фантазий.       Пауза затянулась. Хранившая до этого молчание профессор Макгонагалл метнула в Люциуса предупредительный взгляд, вымеренный годами, он был куда красноречивее любых слов. Минерва не стремилась вмешиваться, в и без того трудный разговор, но в её кабинете всегда было негласное правило — никто не смел не справедливо обращаться с её учениками, рядом с ней они все находились под незримой защитой директора. Он мгновенно уловил её посыл недовольно поджимая тонкие губы.       Нервные окончания по всему телу Гермионы подёргивались, как под напряжением. Ещё пару секунд и её взгляд прожжёт в теле Малфоя дыру.       Это была шахматная партия без доски, где каждое слово, каждый жест — это ход. И ни в этой, ни в какой-либо другой партии, она не собиралась даже на секунду позволить Люциусу почувствовать себя хозяином положения.       Люциус Малфой, в свою очередь, прекрасно отдавал себе отчёт в том, на что шёл, решившись на этот разговор. Тяжёлый вздох вновь вырвался с его груди. Юная девушка перед ним была отнюдь не лёгким оппонентом, в разговоре с которым одно неверное движение могло стоить слишком дорого.       А сейчас на кону стояло гораздо больше, чем просто слова…

События парой недель ранее.

      Утро в Мэноре задалось неспокойно.       Женщина в длинном, чуть шелестящем платье почти летела по коридору замка, не чувствуя холода от мраморных плит под ногами. Изящный женский силуэт растворялся в богатом убранстве, становясь его живым отражением, — это хозяйка особняка. И она очень торопилась.       Каждый удар её каблука о кафель эхом отдавался в высоких сводах, звонко разносясь по всему их периметру. Её пальцы ощутимо дрожат, а дыхание сильно сбивается из-за спешки. Волнение закипало под кожей адским пламенем, разъедающим изнутри остатки спокойствия.       «Не могу поверить, что она правда… правда…» — эта мысль казалась настолько абсурдной, что даже у себя в сознании, она не могла её произнести.       Собственный сердечный марш, глухим звоном отбивал по барабанным перепонкам под каждый шаг. Пытаясь заглушить этот шум, женщина стремительно оставляла пролёты позади один за другим, сокращая дистанцию всего до пары метров от личного кабинета её мужа. В данный момент это расстояние казалось ей близким и пугающе далеким одновременно.       Она зашагала активнее, уже даже не припоминая, когда в последний раз позволяла себе двигаться с подобной поспешностью — это однозначно не допускалось по всем возможным правилам этикета, но как бы там ни было… времени на манеры не было. К тому же, пустые стены не могли ни в чём её уличить…       Спустя пару мгновений женщина слегка запыхавшись остановилась подле резной двери из тёмного дерева. Она колебалась у её порога, пока не решившись пройти ей туда или нет. Окружающая обстановка, звон в ушах, нервный трепет — всё это отходило для неё на второй план по сравнению с предстоящим разговором.       Ведь для неё зайти туда сейчас означало переступить невидимую грань хорошей жены, уважающей личное пространство работающего мужа, который закрывался в своём кабинете только по действительно важным делам.       Этот разговор неизбежен — от этого осознания внутренности прямо под рёбрами неприятно затянуло и женщина сделала серию глубоких вдохов, чтобы попытаться загнать тревожность обратно под кожу. Тянуть не было смысла.       Наконец её рука невесомо отворила дверную ручку. Холод металла мгновенно пронзил вспотевшую ладонь.       В кабинете царил полумрак из-за прикрытых бархатных штор, которые практически не пропускали солнечный свет. Всё пространство насытилось витающими в воздухе ароматами дорогого табака, чернил и пергамента. Её супруг сидел за массивным дубовым столом весь в тени, сливаясь с богатым интерьером. Его фигура — прямая и сдержанная, подчеркивалась строгим костюмом с фамильными запонками, мерцающими в полумраке.       Сердце таки понемногу пропускало удары при его виде. Белокурый мужчина полностью посвятил своё внимание документам, не поднимая головы. Его взгляд оставался сосредоточенным на кропотливом анализе бумаг перед собой, настолько дотошном, что создавалось ощущение, что каждое слово в них было весомым, как приговор.       Она шагнула ближе. Сдавленным, еле слышимым шёпотом она окликнула его:       — Люциус…       Мужчина мгновенно напрягся. Услышав этот тон, он тут же метнул в жену цепким взглядом. Он сразу считал всё по её лицу, уже вынося вердикт в своей голове:       Сама не своя..       Нарцисса молчала. Нервно теребя край своего тёмного-синего платья, она старалась даже не смотреть ему в глаза. Последние крохи её спокойствия испарились, стоило пресечь порог кабинета, а собраться с мыслями стало ощутимо сложнее под пристальным натиском супруга.       Её беспокойство, безусловно, было оправданным. Так как то, что она собиралась ему поведать могло вновь пошатнуть состояние Люциуса, которому и без этого в текущей ситуации было не просто. Внутри неё всё болезненно надрывалось от одной мысли об этом. Решиться на этот разговор оказалось гораздо сложнее, слова не могли найти выхода, так и застревая в её сознании.       Люциус элегантным движением поднялся с кожаного кресла и подошёл к жене, его ладони бережно обхватили её, слегка поглаживая. Этот успокаивающий жест вместе с теплом от его рук немного уняли нервозность.       — Цисси, скажи мне, в чем дело? — ласково спросил Люциус, заглядывая в голубые перед ним, будто они могли сказать ему то, что она ещё не успела озвучить ему вслух.       «Вдох-выдох. Он твой муж.» — успокаивала она себя мысленно.       Нарцисса по прежнему дрожа набрала воздуха в лёгкие, что тоже не вышло скрыть от слишком наблюдательного супруга. Он напрягся лишь сильнее из-за её поведения, но старался не подавать виду.       — Шкатулка… Люциус, она… открылась. Я еще… не смотрела, что там внутри, — надломленный голос миссис Малфой с каждым сказанным словом медленно сходил на шепот, словно она до сих пор не могла поверить в то, что говорила.       Отстранившись лишь на пол шага она замерла, подняв голову на мужа. После её слов старший Малфой и сам застыл. На мгновение стены кабинета потеряли для него краски — он сразу понял, о какой шкатулке шла речь. Его лицо, обычно хладнокровное и непроницаемое, теперь казалось внезапно побледневшим на несколько тонов.       Невозможно… Нет. Нет. Нет.       Пока он не мог подобрать слов, его мыслей было настолько много, что они закружились, сбивая с ног. Он просто не мог в это верить.       Шкатулка не открывалась никому больше семнадцати лет. Защищённая магической печатью, она эти годы она держала в себе тайну её хозяина и Люциус безуспешно тратил долгие месяцы в попытке сломить защиту на ней. Но она была настолько сильной, что ни единый семейный архив и никакая магия не смогли с этим помочь. Малфой перепробовал всё, что только было возможно, любые варианты, даже на какое-то время смиряясь, что шкатулка могла быть сломана, когда ни один ключ к ней не подходил…       А тут вдруг она открывается сама собой?..Слишком подозрительно для случайности.       С вздохом он уже на автомате прижал Нарциссу ближе и она тут же обмякла в его объятиях, доверчиво прижимаясь к его боку. Для неё в этих прикосновениях чувствовалась их истинная близость — их любовь не была показной, раскрываясь в подобных мелочах. Она нежно обвила его талию в ответ и начала поглаживать в поддерживающем жесте.       Минуты незаметно протекали одна за другой пока они проводили их вот так — молча, в объятиях друг друга. Уже без слов они оба понимали одно — что-то назревает и Люциус был преисполнен намерения выяснить почему.       — Идём, Цисси, — наконец прервал тишину он, полностью подавив смятение в своём голосе. Мужчина излучал решимость разобраться во всём прямо сейчас.       Нарцисса оторвалась от его груди, поднимая на него сомневающийся взгляд. Она не ожидала, что он решится проверить шкатулку настолько быстро.       — Сейчас?       — Сейчас, — подтвердил он.       И подал ей руку, чтобы Нарцисса могла вложить пальцы в раскрытую ладонь. Они вместе покинули его кабинет.       Тёмные коридоры Малфой-Мэнора окутывали внезапно тяжёлой, застывшей тишиной по мере пути к шкатулке. Эти стены замка по прежнему оставались равнодушными свидетелями чужих секретов. Супруги отправлялись в комнату, закрытую для всех практически два десятка лет без разрешения на посещение. Та самая дверь никогда не открывалась без веской на то причины, но сегодня этот день настал.       Нужное крыло находилось глубоко под восточной частью поместья. И чем больше они к ней приближались, тем сильнее сгущалась атмосфера, наполняясь странным, пугающим предчувствием. В этот момент где-то вдалеке вдруг хлопнул сквозняк и хрусталь в люстрах дрогнул, тут Нарциссе на миг показалось, что за ней по пятам крадётся её собственная тень. Она крепче сжала руку мужа, который застряв по пути в своих мыслях даже не замечал этого, как и не замечал обращенные на него беспокойные взгляды Нарциссы.       Уже в тысячный раз Люциус мысленно проецировал ту ночь, когда эта шкатулка появилась и помнил её всё так же ясно.       В ту ночь в их гостиной со стуком аппарировал домашний эльф. Не их.       Он мгновенно привлек их внимание: его маленькое худое тело сплошь было покрыто синяками и ссадинами, огромные глаза эльфа в ужасе обратились на них. Люциус и Нарцисса в ту же секунду нервно подорвались со своих мест.       Эльф неподвижно встал, роняя слезы на белоснежный ковролин и сжимал в трясущихся руках ту самую резную шкатулку. Люциус сразу узнал в ней фамильную реликвию его друга по золотому гербу на её основании.       — Господин Люциус, госпожа Нарцисса, — захлебываясь слезами начал эльф, — Фин принес вам это от хозяина. Мастер Кристиан велел Фину убираться из поместья как можно скорее, чтобы передать драгоценность друзьям Люциусу и Нарциссе. Он не стал ничего объяснять, а просто выставил эльфа Фина…       Виноватый тон эльфа уже тогда поселил не радужные отголоски в голове:       Только. Не. Они.       Всё сказанное Фином дальше звучало, как из-под воды:       — О, Фин так сожалеет, он не хотел уходить! Фин не хотел оставлять свою семью, но мастер Кристиан приказал ему и Фин не смел ослушаться приказа! Глупый! Глупый эльф! — домовик в отчаянии забился головой об пол, сопровождая это своими завываниями.       Дальше Люциус не слушал.       Понимая к чему это всё ведет, преисполненный решимости мужчина сразу прибыл туда, к поместью, почти молниеносно приняв это решение. И Люциус Малфой поплатился за свою внезапную импульсивность сполна.       В ту ночь его памяти навсегда отпечаталось полыхающее поместье его друга. Адское пламя перед глазами ужасающе переплеталось с нависшей над крышей черной змеёй, выползающей из черепа в небе.       Это и означало конец.       В тот момент он буквально физически ощутил, как из-под его ног уходит земля — это стало для него не просто потерей. Они с Кристианом дружили с рождения, что в их положении было практически выдумкой, так как в мире чистокровных, где каждый шаг заранее просчитывался, а людьми двигала лишь собственная выгода почти не находилось места доверию или искренней дружбе.       И ту единственную оставшуюся искру веры навсегда унёс с собой Кристиан…       Коридоры восточного крыла спали в мраке, когда они прибыли туда. Давно забытые, они покрылись толстым слоем пыли. Зал, где хранилась шкатулка находился ниже уровня земли, где редко ступала чья-либо нога по понятным причинам.       — Не могу поверить, что мы возвращаемся сюда, — прошептала Нарцисса, осторожно спускаясь за мужем по вымощенной камнем лестнице. Он молча кивнул, так как не был уверен, что его голос сейчас не дрогнет.       Прямо за ступенями находился длинный проход, обложенный черным базальтом. Магические факелы вдоль стен вспыхивали тусклым, но ровным светом один за другим, узнавая владельцев дома по крови.       Они остановились переводя дыхание.       Перед ними единственная дверь вся окутанная в сети паутины, за столько лет тишины она казалась вросшей в пол, как граница, разделяющая их от неизвестности.       Отступить было нельзя.       Люциус медленно рассёк палочкой по воздуху нужное заклинание:       — Alomeria verum.       Запустившаяся вокруг магия завибрировала, просыпаясь от долгого сна и дверь с тихим скрипом отворилась, разрушая тишину в крыле замка. Сквозняк, вырвавшийся из темноты обдал их лица холодом.       Шкатулка, словно наэлектризовавшая небольшое помещение стояла с треснутой печатью на мраморном пьедестале. Она была такой же, как её помнил Малфой — выточенная из чистейшего хрусталя, она мягко преломляла свет от свечей. Сквозь её прозрачные грани мерцали едва уловимые движения магических рун, таких же древних, как сама кровь рода, которому она принадлежала.       Он заметно мешкал, каждый новый шаг давался ему с бóльшим усилием, собственные ноги ощутимо наливались свинцом от нарастающего напряжения. Золотые символы на стенках шкатулки переливались и запульсировали сильнее, реагируя на приближение. Тайна, столько лет скрытая в этом хрустале была как никогда близко и это вызывало двоякое ощущение в груди. Сердце колотилось в такт едва слышному гулу магии, витающему в комнате.       Люциус Малфой остановился перед реликвией, как перед собственной резолюцией, настороженно осматривая её со всех сторон. Нарцисса заняла место чуть позади него, молча наблюдая.       Он нервничал пока наконец раскрывал шкатулку. Держать лицо, подавляя любые эмоции, чтобы не показаться слабаком перед Нарциссой становилось всё труднее. Не смотря на это, она всё-таки уловила, как его пальцы на этом моменте почти не дрожали. Почти.       Внутри на бархатной подложке лежал лист бумаги, перевязанный тонкой шелковой лентой. Он выглядел совершенно новым.       Трепетно сняв ленту, Люциус разворачивал свиток. Пергамент слегка зашуршал между пальцев. Чернила как только что нанесённые даже не потускнели от времени. Строчки выведенные на нём знакомым тонким, изящным почерком выстраивались ровные ряды.       Это письмо.       Оно пролежало здесь долгие годы, окружённое чарами молчания, пока его время не пришло. С девичьих губ миссис Малфой сорвался судорожный вздох и Люциус едва заметно вздрогнул, но не отвёл взгляда от развернутого письма. Он попытался сосредоточиться на каждом написанном слове.       «Наши дорогие друзья…       …если вы читаете эти строки, вероятно, меня уже нет в живых…»       Крупицы спокойствия начали медленно рассыпаться, как карточный домик. Малфой сильнее сжал письмо в руках.       «Время очень ценный ресурс, жаль, что мы поняли это слишком поздно.       Как вы знаете, мы с Изабел ждем наследницу. Однако… теперь мы не можем вдоволь насладиться этим радостным событием, так как предполагаем, что, вероятно, станем следующими пешками в руках Волдеморта. Он не остановится ни перед чем, друзья. Мы все это понимаем.       Но мы… не можем позволить нашему невинному дитя погибнуть. И в наших семейных архивах нашёлся способ, который может помочь — заклятье, перемещающее душу и плоть волшебника ещё в утробе матери. Конечно, рискованно, но всё же… что может быть дороже жизни?..             Думаю, вы уже оба понимаете к чему я веду.       Мы не рассказали никому об этом плане. Даже вам в целях безопасности.       Возможно, это было эгоистично… Мы правда не хотели бы втягивать вас в это. Из-за собственной наивности я был уверен, что мы не воспользуемся этим, что будем в состоянии справиться с Тёмным Лордом. Если нам это всё же не суждено и вы читаете моё посмертное письмо, мы уже провели ритуал переноса нашего малыша.       Это заклятье нерушимо: оно скрывает магический потенциал, блокирует защитной пеленой внешность, по которой ребенка можно раскрыть. Оно будет работать до того момента, пока наследнику не исполнится полных семнадцать лет, скрывая ото всех истинное нутро носителя.       Больше подробностей здесь я рассказать не могу, так как эта бумага может быть не совсем надёжным хранилищем. Любое письмо можно перехватить, а мы сейчас жертвуем слишком многим.       Это буквально самое тяжелое решение в нашей жизни, но мы пошли на это, чтобы защитить ребенка от нашего мира. Ведь родившись там вдали… у неё будет хотя бы шанс на жизнь.       Я понимаю, что прошу слишком многого, но во имя нашей дружбы, я умоляю вас — найдите её. Вы её единственная связь с тем, кем она должна быть по праву рождения. Прошу вас, защитите её.       Теперь я вынужден передать всё в ваши руки. Если вдруг вы всё же решитесь на это, в нашем доме я оставлю подсказку. Надеюсь, у вас получится ею воспользоваться, она надёжно скрыта родовой защитой и найти её сможет только доверенное лицо.       Впредь, я доверяю нашу тайну и наше дитя Вам, прошу, берегите себя и сберегите её. И, если когда-нибудь встретите, — скажите, что его родители не боялись умереть, но боялись потерять её.

Ваш друг,

Кристиан Аурел.»

      Чернила на конце немного смазались, , вероятнее всего, пропитанные слезами.       Люциус читал вслух. Он без конца поправлял ворот мантии, как делал всегда в моменты, когда терял контроль.       Было очевидно, что посмертное признание друга давалось ему тяжело. С каждой новой строкой в письме было всё больше отчаяния и от этого его ровный, привычно сдержанный тон надрывался сильнее по мере прочтения.       Малфой продолжал держать посмертное послание Кристиана с побелевшими суставами. Слова, написанные его рукой болезненно впивались в сознание раскалёнными иглами. Они не щадили, не оставляя даже одного живого места — такую истину не просто принять.       Находясь в полном оцепенении он судорожно перечитывал его письмо снова и снова, будто надеялся, что при следующем прочтении содержание изменится. Будто тайна, стоившая двух жизней могла оказаться вымыслом.       — Люциус?.. — с осторожностью позвала его Нарцисса.       Он не отозвался.       «Ничего не поменялось. Ничего. Не. Поменялось.» — сокрушало собственное сознание.       Вдруг мужчина с силой втянул воздух, как будто вспомнил, что было необходимо дышать и замотал головой, в мгновение отшатнувшись на шаг назад. Письмо едва не выпало из его пальцев. Это его уже мало волновало.       — Я… Мне… нужно побыть одному.       Бесцветный голос Люциуса тонул в пустоте зала. Он с опустошённым видом покидал помещение, поднимая ворох пыли на половицах, в его голове было слишком много мыслей чтобы уловить хоть одну.       Она не остановила его, такое поведение было вполне предсказуемым для неё: Люциус всегда предпочитал в оставаться одиночестве, чтобы потом вновь собраться заново. И она уважала это.       Когда дверь за ним закрылась, а шаги растворились в коридоре тишина снова окутала на комнату. Ему предстояло принять крайне непростое решение.

***

      Скрипнула дверь, и в следующую секунду в комнату рыжим ураганом влетела Джинни Уизли, как всегда полная энергии. Одним резким движением она распахнула занавески на окнах, солнечный свет хлестнул прямо в глаза спящей Гермионе.       — Гермиона Джин Грейнджер! — с притворным возмущением в голосе воскликнула она, — Как ты можешь настолько самозабвенно спать в такое время?       Гермиона пробормотала в ответ что-то невнятное и зарылась лицом глубже в подушку, хватаясь за ускользающий сон. Джинни, видя эту картину с хитрой улыбкой подкралась на цыпочках и приподняв угол одеяла резво дёрнула его вбок. Прохладный поток воздуха неприятно прошёлся по телу, заставляя поёжиться.       — Уже полседьмого, а мы ещё не распределили обязанности на сегодня. Кажется, никто ещё не занял, м-м-м…садовых гномов, они как раз, кажется, собираются притопить мамины гортензии…       Простонав девушка перевернулась на другой бок, спиной к нарушительнице её сна. И не поворачивая головы еле слышно пролепетала:       — Пять минут…       — Пять минут — и самые приемлимые варианты разберут, оставив разве что милейших гномов и готовку на кухне. А ты знаешь маму… — продолжала ехидно протягивать Джинни, слишком бодро для такого раннего утра.       Мерлин, конечно, она знала. И… Чёрт возьми! Это подействовало.       Гермиона неспешно приоткрыла один глаз и следом поднялась на локтях, на её щеке виднелся забавный след от подушки.       — Это даже звучит, как угроза, — устало выдохнула она, всё же слабо улыбнувшись.       — Не понимаю о чём ты, — ответила с самой невинной улыбкой Уизли. Её голубые глаза, как обычно, горели задорным, победным огоньком. Она определенно умела убеждать, всегда точно зная куда надавить, чтобы получить своё.       Убедившись, что подруга точно встаёт, довольная собой Джинни упорхнула из комнаты так же быстро, как и появилась.       Гермиона взъерошила волосы, сонно потягиваясь. Сегодня у неё так и не получилось нормально выспаться, во сне её постоянно преследовали неясные образы: перед глазами, как за мутной пеленой, то и дело возникали вспышки зелёного света. И затем… крик и пустота. Ничего больше. Ни лиц, ни голосов, ничего.       Могло ли это стать дурным предзнаменованием?..       Она никогда не верила в мистику такого рода. Всё, что касалось гаданий, прорицаний и знаков судьбы, казалось ей не больше чем сказками. Она была скептиком в этих вещах до мозга костей. Но конкретно этот сон… почему после него настолько холодило все внутренности?..       «В конце концов, всё можно объяснить. Мозг просто обрабатывает впечатления, связывает их с тревогами, переутомлением, книгами… Да хоть с тем, как Джинни вчера рассказывала про чей-то кошмар.» — привычно раскладывала всё в своей голове Гермиона.       Из раздумий её выдернул громкий шум в коридоре: кто-то торопливо бежал, не щадя половиц. Сквозь щель под дверью скользнула тень, и тут же послышался полный возмущения возглас Молли:       — Рональд Биллиус Уизли, если ты ещё хоть раз оставишь свои грязные башмаки в проходе, я лично превращу тебя в швабру, чтобы ты мог убирать за собой сам!       За этим последовал знакомый вскрик Рона и тяжёлый стук, как будто кто-то едва не споткнулся об ковер при побеге. Это невольно вызвало усмешку на лице, Рон оставался в своём репертуаре.       В спешке начиная заправлять постель, напоминающую конгломерат из сбитых в кучу простыней, Грейнджер, стряхивала с себя остатки сна. Затем она подошла к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. Впереди был тяжёлый день, и сколько бы вопросов ни бурлило в голове — на них придётся искать ответы позже.       Через несколько минут она уже спускалась по скрипучей лестнице в компании Джинни, и чем ближе были к кухне, тем отчётливее слышался гул голосов с звяканьем тарелок. За пределы кухонной двери просочился дым, лёгкими витками он нёс подгорелый аромат.       — Если это Рон опять решил «помочь» маме с сервировкой, — закатила глаза Уизли, рисуя кавычки в воздухе, — я пожалуй откажусь от завтрака, — закончила мысль она, ловко перепрыгивая через забытый на ступеньке подсвечник. Это было для неё привычным делом.       — Всё было настолько плохо?       — В прошлый раз, когда он решил это сделать, у него в руках загорелись салфетки. — иронично ответила Джинни. — Зато благодаря его таланту у нас есть коллекция свадебных салфеток с обугленным принтом, разве это не мечта каждой невесты?       Гермиона тихонько прыснула в руку. Да, действительно, мечта.       Они вошли на кухню вдвоём, где уже кипела традиционная для Норы утренняя суета. Домашняя, но в то же время немного сумбурная атмосфера подкреплялась различными голосами с каждого уголка помещения. Молли Уизли, накинув фартук, раздавала указания в три стороны сразу, одновременно что-то помешивая в кастрюле и подгоняя Артура, который удачно спалил тосты, достав их лишь после запаха гари. При этом миссис Уизли ещё пыталась усадить Джорджа, чтобы тот не испытывал их с Фредом сделанные вручную фейерверки в доме.       Гермиона перевела взгляд в дальний угол, там сидела Флёр в объятиях Билла. Француженка разложила перед собой два, на первый взгляд, одинаковых оттенка лент и вдумчиво вела диалог с её младшей сестрой Габриэль о том, какой оттенок кремового будет лучше смотреться в общей концепции.       — По-моему, этот идеален, — тихо молвила Делакур, слегка наклонив голову, — он мягче и нежнее, не будет перебивать цветовую гамму.       — Я тоже так думаю, — согласилась Габриэль с лёгкой улыбкой.       «Как будто это имело колоссальное значение…» — ехидно заметил внутренний голос.       Время неумолимо приближалось к августу, их свадьба с Биллом была уже на носу — дата была назначена на первое число месяца. Была ли лёгкой подготовка к ней?       До сегодняшнего дня Гермиона не могла дать чёткого ответа, но после всего происходящего в Норе в последнее время, она изменила касательно этого своё решение на 180 градусов. Эта подготовка велась неустанно в течении последних дней. Раньше она даже не представляла сколько на самом деле было деталей в таком торжестве, а Флёр, как невеста, неукоснительно настаивала на соблюдении абсолютно всех традиций. Всё должно быть идеально. Её новое любимое слово.       Всё семейство Уизли хлопотало перед этим событием. Их дом постепенно наполнялся огромным количеством гостей с обеих сторон, даже родственники Делакур из Франции прибыли заранее, для помощи в подготовке.       Больше всех, естественно, суетилась именно Молли. И особенно усердно перед приездом гостей со стороны своей невестки, отношения с которой успели наладиться не так давно и лишь после того, как Флёр таки смогла растопить её материнское сердце, ухаживая за Биллом с полученным им ранением. Делакур отказывалась отходить от своего жениха даже на секунду, ласково осыпая его лицо поцелуями и тщательно следя за его состоянием и питанием.       И ведь это действительно заслуживало уважения от всех, кто считал её чересчур высокомерной. Француженка поразила даже Гермиону, которая, конечно, в этом не призналась, но теперь и смотрела теперь на Делакур с новой для себя стороны.       После завтрака, который закончился очередной перепалкой между Перси и Джорджем насчёт «совершенно безопасных» конфет, сегодня по плану была очистка заднего дворика Норы под свадебный шатер. Объём работы был немаленьким и с Гермионой отправилось всё «золотое трио» включая Джинни.       Грейнджер по обыкновению взяла организацию работы в саду на себя:       — Гарри, Рон, изгородь и сорняки — за вами. Особенно пырей у яблонь, он снова прорастает сквозь заклинание Молли.       — Опять чёртов пырей, — простонал Рон. — Мерзкий сорняк! Как он каждый раз только умудряется это сделать?       — Потому что он в отличии тебя хотя бы старается развиваться, Ронни, — легко подстегнула его Джинни, на ходу завязывая свои яркие рыжие волосы в хвост, — Что дальше, Гермиона?       — Джин, ты со мной. Займёмся подготовкой места для цветов, и если мы закончим до обеда, можно будет сразу украсить сад розами, которые просила Флёр.       Кивнув они все разбрелись по своим периметрам участка и сад начал медленно наполняться заклинаниями.       Последние июльские деньки выдались особенно тёплыми, что значительно поднимало настроение при работе. Дневное солнце припекало сильнее обычного, пока где-то над головой слышалось пение птиц. Пока в воздухе витала почти безмятежная атмосфера лета, в такие дни хотелось ходить босиком, запуская пальцы в траву и наслаждаться каждым проведённым мгновением. Такие деньки напоминали каникулы в детстве, такие же тихие и беззаботные, что в нынешних реалиях казалось непомерной роскошью…       Гермиона засучила рукава, склоняясь над клумбой. Очертив палочкой руну она выровняла грунт, и влажная почва сама начала принимать нужную форму. Джинни не отставала от неё, их синхронные взмахи палочками очерчивали по всему периметру сада симметричные лунки, размер которых должен был быть идеальным под кусты роз.       Работа медленно продвигалась, от довольно сильной жары пот стекал вдоль висков, оставляя солоноватые дорожки, которые она смахивала рукой в перерывах между заклинаниями.       На другом конце участка Гарри вёл сражение с сорняками, а Рон… уже, кажется, не в первый раз путался в собственном заклинании и случайно окрасил свою рубашку в насыщенно-лиловый.       — Это… новая форма? — плохо сдерживая сарказм, посмеиваясь уточнила Джинни, проходящая мимо с охапкой заколдованных семян. Её лицо в этот момент излучало настоящее злорадство, пока брат тихо матерился себе под нос.       — Очень смешно, — фыркнул Рон, закатывая глаза и вновь занёс палочку над своенравной изгородью. В этот раз уже чётче проговаривая заклинание.       К обеду задний двор преобразился — сорняки были вычищены, клумбы засажены, а кусты подстрижены. Когда вся работа в саду была на сегодня выполнена, Гермиона наконец позволила себе сесть в теньке на деревянную скамейку под яблоней. Спина ныла. Она тяжело выдохнула, откинув голову к небу, на котором сегодня не было ни единого облака. Редкие дуновения ветра касались её кожи, принося прохладу и на губах появилась слабая, чуть измождённая улыбка.       Парой мгновений позднее к ней по обе стороны присоединились мальчишки. Такие же измотанные, они последовали её примеру, запрокинув головы вверх.       — Так спокойно, да? — первым нарушил тишину расслабленный голос Рона. Гермиона молча повернула к нему голову. Он казался почти сонным, щурясь от яркого солнца.       — Именно это и не может не настораживать.       Голос Гарри выделил это особенно отчетливо. Всё звуки разом стихли, лишь яблоня над ними шелестела своей листвой. После его слов все замолчали, они разделяли его опасения. Каждый из их трио, несмотря на внешнее спокойствие, находился на взводе постоянно. Только справлялся и скрывал это каждый по-своему.       Девушка украдкой наблюдала за Гарри, он сидел с тем же видом — будто и был здесь, и одновременно где-то очень далеко. Его руки были сцеплены в замок, костяшки пальцев побелели от напряжения. Он задумчиво смотрел вперёд, как будто и вправду видел то, чего они пока не разглядеть.       Достаточно хорошо зная друга, Гермиона уже давно заметила, что когда Гарри находился в таком состоянии — значит, в голове у него шёл внутренний диалог. Иногда с кем-то, кого уже не было. Иногда надолго.       Она не представляла насколько тяжело ему справляться со всем этим, ведь он абсолютно каждый раз ощущал на себе вину за всё происходящее. Гарри пытался держаться, но для него невыносимо было осознавать, что, по его мнению, всё это происходит исключительно из-за него. Это сокрушало его.       Он никогда не озвучивал своих переживаний вслух. Никогда. Но она видела, как он стискивает зубы, когда кто-то упоминал чью-то смерть. И каждый раз он молча обвинял себя. А после крайней операции он и вовсе отказался от общения со всеми на какое-то время, полностью отторгаясь любого, кто к нему подходил. И никто не знал как ему помочь.       С вздохом Гермиона всё же озвучила то, что мучило её саму:       — Думаешь он готовится?       — После смерти Дамблдора всё изменилось, — ответил Гарри. В его голосе не было злости. Только усталость. — Можно ожидать всего, что угодно.       Они снова замолчали.       Из Норы доносился приглушённый голос Молли, она кого-то звала к столу, но сейчас всё это звучало настолько отдалённо, будто принадлежало другой жизни. Жизни, которая не находилась на пороге войны. Где не приходилось взвешивать каждый свой последующий шаг. Где не приходилось каждую секунду находиться в опасности.       — Я иногда думаю… — подал голос Рон и замялся, — а вдруг мы ошибаемся? Вдруг мы не готовы?..       — Мы никогда не будем «готовы», — тише обычного отозвалась Гермиона. — Но у нас нет выбора. Мы знали это с того момента, как Дамблдор… — её голос на мгновение дрогнул, — ушёл. Вся ответственность лежит на нас. И на ордене. Мы не можем сдаться, не после всего что случилось.       Мысль о крестражах и о том, что это возможно их последнее лето, которое можно назвать спокойным так и осталась не озвученной. В глубине души каждый из них и так уже знал, что как раньше ничего не будет.       Гермиона расправила плечи, возвращаясь в реальность.       Небо было ослепительно голубым. Именно таким бывает небо перед грозой. Ведь все последние недели были почти… нормальными. Именно это и не давало покоя — затишье было худшим из предвестников…       Время приблизилось к вечеру. Вскоре Грейнджер осталась одна. Мальчишки ушли в дом, сославшись на то, что миссис Уизли грозит лишить их ужина. Солнце не торопясь лениво скользило по горизонту, заливая всё вокруг тёплым золотым светом. Тени от деревьев становились выше, колыхаясь на земле, вдалеке слышался приглушённый смех.       Гермиона только на мгновение прикрыла глаза и тут же образ преследовавший её в сегодняшнем сне вновь всплыл в памяти — вспышка зелёного света, шум, пустота…       Сны редко были вещими — но этот… казался чем-то большим. Он не оставлял её в покое весь день, въелся под кожу.       Та вспышка зелёного, ослепительного света, резко вспыхнувшая впереди. Казалось, что она была направлена прямо на неё.       Тот ужасающий крик.       И затем абсолютная тишина. Только темнота.       Это был всего лишь сон. — убеждала себя она. Уже в десятый раз. Или в двадцатый. Но разум всё равно отказывался переставать прокручивать то странное ощущение.       В моменте перехватило дыхание и она подняла глаза к небу, оно было всё ещё золотистым, с легкой розоватой дымкой у горизонта. Обманчиво умиротворяющее.       Как вдруг:       — Гермиона…       Она невольно вздрогнула. Голос за её спиной был знаком до боли: низкий, глуховатый. Гермиона резко обернулась и сердце совершило кульбит в груди от шока.       На фоне вечернего заката стоял он: высокий, темноволосый, с слегка застенчивой, но искренней улыбкой.       — Виктор?..       Он слегка кивнул.       — Ты изменилась, — сказал он просто, помолчав пару секунд. Всё с так же лёгко улыбаясь ей.       Гермиона растерянно прикусила губу, не сразу найдя, что сказать и встала, не зная, что делать с руками. Она совсем не ожидала этой встречи. Уж точно не сейчас.       — Ты тоже. — это всё на что её хватило.       Он сделал осторожный шаг вперёд, но не подошёл слишком близко. Они не сводили с друг друга заинтересованного взгляда.       Виктор Крам стоял прямо перед ней на расстоянии вытянутой руки. Он всё такой же высокий, даже чуть выше, чем она помнила. Его плечи определенно стали шире, а телосложение ещё крепче. Челюсть обрела лёгкую тень щетины и это странным образом ему шло. А глаза… глаза были прежними. Глубокие, тёмные, уверенные и очень теплые. Выглядел он очень хорошо.       Поздно обнаружив, что безбожно пялится на него уже в течении последней минуты, она поспешила свести тему для разговора:       — Так… что ты здесь делаешь? — спросила она, чувствуя, как щёки начинают предательски розоветь.       Виктор мягко улыбнулся, взгляд его оставался всё таким же согревающим.       — Пригласили. Флёр. Она написала мне ещё в июне. Я не думал, что успею, но… — он пожал плечами, — я здесь.       Говорил он и выглядел намного увереннее, чем раньше. Его английский значительно стал чище, за редким исключением его болгарского акцента.       — Я не ожидала, — призналась Гермиона, слегка растерянно теребя подол футболки. — увидеть тебя здесь.       — Я не знал, захочешь ли ты этого, — сказал он честно, и в его голосе не было упрёка. — Но всё равно пришёл.       Виктор держал дистанцию, не делая ни шага ближе. Слегка наклонив голову он рассматривал её, не сводя внимательного взгляда. Он не давил, молча ожидая от неё ответа. Однако, она всё равно чувствовала себя довольно скованно перед ним.       — Я думала, ты… — она замялась, — уехал навсегда после Турнира. Ты почти не писал.       — А ты хотела бы?       — Хотела бы что?       — Увидеться, Гермиона.       Она ответила не сразу, мысленно взвешивая ответ. И только через небольшой промежуток времени она сделала полный смущения кивок головы, не в силах выдавить ответ вслух. Но этого оказалось достаточно, чтобы Виктор почувствовал себя увереннее. Он остановился всего в полушаге от неё.       — Можно? — шёпотом спросил Виктор.       Гермиона вновь кивнула. Крайне осторожно.       И в тот же момент он мягко обнял её. Его руки оказались тёплыми и крепкими, каким он и был на вид. Она немного робко застыла, но потом, вдохнув аромат его одеколона позволила себе, наконец, расслабиться и обняла его в ответ, прижавшись щекой к его плечу.       Мир на секунду притих.       — Прости, — шепнул он ей на ухо, не разжимая объятий. — Что так мало писал.       Она подняла на него взгляд.       — Всё в порядке.       Он не торопился отпускать её из объятий и она тоже. Пусть по-началу это было почти неловко, сейчас всё это уже не казалось столь важным.       Гермиона не заметила, как мысленно перенеслась в Хогвартс, в те самые дни, во времена Святочного Бала. Когда она в первый раз увидела его в парадном костюме, и как тогда все без исключения смотрели на неё, но не только из-за платья, а ещё потому что тогда Крам выбрал именно её. Она помнила его руку на своей талии и то, как он всё время спрашивал, не устала ли она. И как впервые почувствовала себя… девушкой.       С тех пор прошло несколько лет. В эту минуту он снова был здесь, перед ней, вновь держа руки где-то у её поясницы. И ей вдруг захотелось остаться в этом мгновении чуть дольше, чем позволено.       После того, как они всё же разомкнули объятия, они остались на минимальной дистанции между собой и смотрели друг другу в глаза. Казалось, они увидели друг друга впервые.       — Идём? — опомнившись предложила она. Он утвердительно кивнул в ответ.       Дверь в дом скрипнула, когда она и Виктор вошли в прихожую. Шум, балаган и аромат свежеиспеченной яблочной шарлотки тут же окутали их, как мягкое одеяло.       — Гермиона! — миссис Уизли появилась из кухни, вытирая руки о фартук. — Ты где пропадала, дорогая? Уже давно накрыто и…       Молли резко осеклась, заметив высокого мужчину за спиной девушки.       — Добрый вечер, — с лёгкой улыбкой поздоровался с ней Виктор, почтительно склонив голову. — Спасибо за приглашение.       Вместе с слегка ошарашенной хозяйкой дома они появились на кухне. Внимание всех в помещении приковалось к ним, даже голоса немного стихли.       — Годрик всемогущий, — первым присвистнул Фред за столом.       — Крам? — Рон поднялся, с недоуменным выражением лица. — А он что тут делает?       — Точно не участвует в Турнире, — елейным тоном заметила Джинни, многозначительно стрельнув глазами в Гермиону. Та закатила свои в ответ.       Младшая Уизли раскусила их уже с первых секунд появления и теперь сидела с самой заговорщической улыбкой, какая только могла быть. Допроса с пристрастием не избежать.       Молли, которая оправилась от удивления, снова вежливо улыбнулась:       — Виктор, добро пожаловать. Присаживайтесь. У нас места всем хватит.       — Спасибо, мадам, — вежливо отозвался он и, прежде чем сесть, коротко кивнул Гарри. Поттер ответил таким же кивком.       За столом никому не было тесно. В этом доме было по семейному уютно: Молли накладывала всем свою фирменную шарлотку, Мистер Уизли с интересом стал расспрашивать Виктора о его дальнейших планах в квиддиче и тот скромно отвечал ему. Джинни с Фредом и Джорджем вполголоса хихикали над тем, как Рон нервно крутит вилку, глядя то на Гермиону, то на гостя напротив.       Виктор не обращал на это всё внимания, устроившись между Джорджем и Гарри. Он выглядел спокойно, лишь изредка поглядывая на Гермиону — коротко, но достаточно, чтобы её щёки снова начинали предательски пылать.       Дверь кухни чуть скрипнула, и в проёме появилась Флёр. На ней был легкий светлый халат, волосы собраны в лёгкий пучок, но она всё равно выглядела так, словно только что сошла со страниц журнала.       Её глаза просияли, когда она увидела Виктора.       — Виктó’р! — с присущим ей французским акцентом воскликнула она, поддаваясь вперёд. — Я з’гнала, чт’о ты приедешь!       — Рад тебя видеть, Флёр, — сказал он, коротко обнимая её. — Выглядишь отлично.       Флёр кокетливо махнула рукой, в её поведении уже читалась искренняя теплота.       — О! Mercí! Ты тоже. Я рада, чт’о ты здесь. Это важно. Для меня и, может быть… — её взгляд на мгновение скользнул к Гермионе, — Не только.       Виктор проследил за траекторией её глаз и столкнулся взглядом с Гермионой. Застенчивая улыбка вновь украсила его лицо.       Вечер обещает быть занимательным.