Глава 2. Тяжесть правды

      — Ге-е-е-рми, — в излюбленной ей манере сладко пропела Джинни, с лёгким щелчком закрывая за собой дверь спальни.       Её голубые, по кошачьему хитрые глаза даже в тусклом свете сейчас заметно ликовали. Гермиона понимала, что после их совместного появления с Крамом вопросов будет не избежать и еле слышно вздохнула.       Младшая Уизли удачно подстерегла её по окончании ужина и теперь, совсем как хищник, выжидающий в засаде расположилась на кровати напротив подруги, слегка поджав под себя колени. Она приняла вроде как расслабленную позу, но только по одному её взбудораженному виду можно было уже заранее предугадать направление её мыслей. Скорее всего, та давно успела нарисовать в своей голове картинку об их с Виктором «идеальной паре» и вынашивала эту мысль в течение всего вечера. Что не стало бы чем-то удивительным, так как Джинни довольно часто романтизировала всё вокруг, даже если на это не было объективных причин.       — Не начинай, Джин. Мы просто друзья.       Гермиона постаралась вложить в эти слова как можно больше убедительности не столько для неё, сколько для себя.       «Просто друг.» — вновь прокрутила Грейнджер у себя в голове. Именно так она планировала видеть Виктора в своей жизни.       Это не могло быть чем-то иным. Она мысленно перебрала все имеющиеся факты, как чётки: они давно жили своими жизнями, Крам — в Болгарии, она — здесь, в Англии, и, вполне вероятно, они давно стали слишком разными по отношению друг к другу.       Да, они немного поддерживали общение. Переписывались иногда. Но не более. Для развития каких-то чувств, а тем более отношений этого было крайне мало. По её мнению, в таких условиях любые отношения заранее обречены на провал, ведь в их случае расстояние — это не просто километры. В первую очередь, это разные взгляды, менталитет и привычки. Тут жизненно необходимы те уступки, которых они не могли себе позволить в нынешних реалиях.       Поэтому, Гермиона не собиралась рассчитывать на что-то большее между ними. Даже если отголоски старых, подростковых чувств немного вспыхивали внутри при взгляде Виктора.       — Ну конечно, — цокнула языком Джинни, закатив глаза, — именно поэтому мистер у-меня-самые-крепкие-мускулы-в-мире пялился на тебя весь вечер, — добавила она, что вызвало у Гермионы лишь смешок, — Я серьезно! Во-о-от, так, — изображая искреннее обожание, захлопала ресницами Уизли.       И столкнувшись со скептичным взглядом Гермионы, громко рассмеялась. В этот момент она думала только о том, что увидь это представление Крам... наверняка, сгорел бы от смущения или от стыда — Джинни намеренно переигрывала, сильно искажая действительность.       — Он не смотрел на меня так.       — Смотрел.       — Нет!       — Да! Ты просто не хочешь признавать это, — лукаво ухмыльнулась Уизли.       — Ты невозможна, — вздохнув всё же капитулировала под её напором Гермиона, — даже если он и смотрел... Это ничего не значит.       — Ну-ну. Абсолютно точно ничего.       Грейнджер лишь фыркнула в ответ на этот очевидный сарказм. Ей правда нечего больше добавить.       Она была рациональным человеком, который вне зависимости от ситуации всегда находился в трезвом рассудке, держа собственные чувства под строгим контролем. Эта сторона её личности напрочь обрубала любые их проявления на корню, точно не намереваясь с головой окунаться в какие-либо отношения и тому подобное. Это было не для неё. Под этим влиянием она не приписывала лишних чувств ни себе, ни ему и всё же...       Гермиона таки словила себя на том, что невольно вспоминает карие глаза Крама, наполненные теплотой, тут же мысленно ругая себя за подобную слабость. Это ничего не значит. Не должно значить, поскольку в противоречии между «надо» и «хочу», она не хотела оставаться на перепутье, отдавая предпочтение разуму, а не чувствам.       Щёки предательски всё же заалели при размышлениях о Викторе, чем непременно воспользовалась Джинни, победоносно тыкая в подругу подушкой:       — Я так и знала!       Не сдержавшись, Гермиона прыснула со смеху, схватив подушку в ответ. На пару минут комната наполнилась приглушённым смехом и боем подушками, а потом они обе затихли. Отдышавшаяся Джинни уже мягче добавила:       — Не понимаю, почему ты так старательно отрицаешь всё это? К неудовольствию Рона, Крам довольно хорошая партия.       — Возможно, но я не строю воздушных замков касательно этого, — покачала головой Гермиона.       — И зря!       — Тебе не кажется, что ты чересчур активно пытаешься нас свести? Мы даже не знаем, что будет завтра, не говоря уже о чем-то другом!       — Да, какая разница, Гермиона? — не унималась Джинни. — Завтра будет завтра! Ты можешь хоть раз пожить сегодняшним днём?       — Ты предлагаешь мне добровольно ввязаться в это, чтобы просто посмотреть что будет?       — Я предлагаю тебе наконец вылезти из своего панциря и посмотреть на мир вокруг! Никто не заставляет тебя сбрасываться с обрыва, просто дай себе почувствовать хоть немного свободы!       Гермиона на мгновение опешила от её слов. Они были такими простыми, но почему-то задели что-то внутри неё. У неё не водилось мыслей в подобном ключе — отношения всегда казались ей чем-то лишним, в её идеально расчерченном мире не находилось места таким вещам.       Это было даже не потому, что она боялась того, что ей может кто-то понравиться, нет. Это могло отнять у неё чувство контроля, которое так старательно оберегалось. Личный самоконтроль был барьером, он давал ощущение безопасности и чувство постоянства, что стало своеобразным якорем, ведь Гермиона Грейнджер всегда оставалась для всех всегда собранной, всегда прилежной ученицей. Абсолютно всегда правильной.       Она не задумывалась о том, что можно как-то по другому. Пока все вздыхали о свиданиях и поцелуях под омелой, она перекрывала воздух сама себе, потому что любое чувство, выходящее за дозволенные рамки моментально получало штамп «опасно». Такая позиция — результат беспристрастного анализа, основанного на своём собственном списке безопасных правил. Как будто если она хоть на секунду ослабит собственную хватку, то весь привычный мир для неё рухнет.       Она начала проводить по одеялу, разглаживая несуществующие складки. Пока Гермиона жила по принципу, что всё должно быть в чётком распорядке, Джинни призывала её выпустить свои чувства на волю хоть немного.       Слова подруги впервые натолкнули на рискованную мысль, что может настоящая сила заключалась не в том, чтобы избегать падений, а в том, чтобы разрешать себе иногда оступиться? Возможно, иногда ей всё же стоит не пытаться сразу анализировать всё до мельчайших деталей, а просто... жить?       — Может, — с сомнением начала Гермиона полушёпотом, — в чём-то ты, конечно, права, но...       — Конечно же, я права, — подняв указательный палец, прервала её Джинни поучительным тоном, чтобы Грейнджер не успела вновь запротестовать. — Тебе стоит чаще прислушиваться ко мне, пока ты окончательно не превратилась в злую брюзгу.       — Ничего я не брюзга! Просто есть вещи, которые необходимо делать правильно, вот и всё!       — Оправдание настоящей ... — с явной насмешкой поддевала Джинни, за что тут же получила легкий удар подушкой, — Ай! Брюзги!       Смех Гермионы разнёсся по комнате. Они провели ещё немного времени вместе в расслабленной обстановке, а затем Уизли с неохотой признала, что время уже позднее и самое время отдохнуть, так как завтра им снова необходимо будет завершать необходимые приготовления к свадьбе Билла.       Когда Джинни наклонилась, чтобы обнять Гермиону на прощание, её рыжие волосы щекотнули нос лёгким ароматом яблочного шампуня.       — И подумай ещё раз о том, что я сказала, — тихо добавила она, уже в дверном проёме. Её улыбка в полумраке была тёплой и обнадёживающей. — Спокойной ночи, Гермиона.       И Уизли оставила её наедине со своими мыслями, погрузив спальню в тишину. Теперь можно было позволить себе наконец прилечь.       Потушив ночник, Гермиона утонула в подушках. Приятное чувство усталости накрывало её с головой и под тяжестью одеяла в голове постепенно стихал рой мыслей, уступая место сладкой пустоте. Мышцы постепенно расслаблялись и потягиваясь, она долгожданно прикрыла веки, с упоением вдохнув запах свежего белья. Сон на мягкой постели пришел почти мгновенно, однако, ему вновь было не суждено стать спокойным.       Едва дыхание стало ровным перед затуманенным взором появились они: зелёные, обжигающие вспышки. Снова.       Гриффиндорка заметалась на постели, сжимая простыни в вспотевших ладонях. Снова крики. На этот раз отчётливее — сначала сдавленный, приглушённый мужской, а затем женский — пронзительный, полный такого ужаса, что кровь стыла в жилах. И над всем этим... Новая деталь.       Смех. Лишённый всего человеческого. Пробирающий до самых костей. Он был повсюду.       Она очнулась резко, рывком почти сорвавшись с постели. Воздух вырвался из груди хриплым вздохом, пока сердце бешено колотилось где-то в районе горла от страха, а по спине струился холодный пот, от чего простыня неприятно прилипла к коже. Она будто пережила эти события наяву, испытав чужие? эмоции. До боли настоящими они казались.       Гермиона села в постели с широко распахнутыми глазами. В ушах ещё стоял отзвук того смеха, от которого хотелось спрятаться и зажать уши ладонями, лишь бы не услышать его снова. Гермиона обхватила себя руками, стараясь унять подступившую дрожь. Первая мысль, приходящая в голову:       Что это, чёрт возьми, было?       Если утром всё можно было списать всё на усталость за последние дни, то сейчас этот сон повторился уже во второй раз.       Дрожащими пальцами она зажгла ночник и обвела комнату судорожным взглядом. Всё выглядело привычно: стены, занавески, аккуратная стопка книг у кровати. Комната находилась в полной тишине — она была там одна. Но от чего-то это не успокаивало.       В голове раз за разом прокручивались события из кошмара. В нём появились новые детали — это было что угодно, но точно не совпадение. Происходящее было настолько осязаемо, что делало сон больше похожим на воспоминания, только вот даже если так, то кому они могут принадлежать?..       Пустое пространство начинало давить своим безмолвием и идея о ночной вылазке в сад вспыхнула так внезапно, что показалась обнадёживающей. Заснуть в ближайшее время точно не выйдет, почему бы не пройтись до туда и не посидеть в тишине под открытым небом?       По её мнению, это стало хорошей затеей в данной ситуации, поэтому Гермиона тихо выскользнула из комнаты, а затем и из дома, стараясь лишний раз не издавать звуков, чтобы не будить обитателей дома. Половицы, как ожидалось, пару раз скрипнули под её ногами, однако, она не была замечена. По крайней мере, ей так казалось.       Ночь окутала сад темнотой, в которой Гермиона едва могла сейчас различить какие-либо очертания. Дул слабый ветерок, покачивая листву на деревьях. Она остановилась в тишине у яблони, прислонившись спиной к прохладной древесине, и пыталась успокоить дрожащие внутри эмоции. Её пальцы нервно перебирали края рукавов. Внутри вёлся напряжённый анализ.       Зелёные вспышки… Они вполне могли оказаться Авада Кедаврой, что могло бы объяснить последующие крики, но кто мог настолько самозабвенно смеяться над этим? От этого смеха создавалось ощущение полного наслаждения ситуацией, что только нагоняло жути итак печальной картине.       Хоть во сне можно было опереться только на слух и, лишь частично, зрение — это не умаляло реальности ощущений чужой боли смешанной с ужасом. Настолько сильной, что она никак не вписывалась в обычное сновидение. Что-то тут не сходилось.       Если её теория о том, что это чужие воспоминания могла гипотетически подтвердиться, то значит, где-то существовало первичное событие: кто-то видел это и запомнил. Предположительно, перед смертью.       Но если так, каким образом они могли транслироваться ей в подсознание? На обычную легименцию это не походило — для этого носитель должен был остаться в живых. Это заводило в тупик, так как других методов она не знала. Подобного не было ни в одном справочнике в заклинаниях, воздействующих на разум…       — Гермиона? — появился голос из ниоткуда, прервав её мысли и глухую тишину в саду. — Что ты делаешь тут одна в такой час?       Ноги прибились к земле от подозрения в этом тоне: не хватало только быть пойманной посреди ночи. Гермиона вздрогнула и едва не отступила, но осталась на месте, прислушиваясь к ровному, знакомому тембру. Сердце забилось учащённее. Она поняла кто стоял за её спиной.       Не успела ускользнуть из Норы, как её уже обнаружили. Тем более, он.       — Я... решила подышать свежим воздухом.       Ложь с собственных сорвалась с её губ легко, почти рефлекторно. Она даже не успевала заметить, как голос приобретал ту самую твёрдость, а интонация была доведена уже до автоматизма, чтобы никого даже не посетили сомнения, что у неё что-то не под контролем.       Гермиона сама выставляла себя в непоколебимом свете перед другими и не умела как-то по иначе. У неё была привычка всегда помогать другим, но со своими собственным проблемами она предпочитала справляться в одиночку, без чьей либо помощи. Может, это было не совсем правильно, но слабость она не позволит увидеть никому в силу своего характера.       Тем временем Виктор шагнул ближе, его высокий силуэт обозначился в полутьме сада. Он остановился на расстоянии вытянутой руки.       — Ночью? — сощурил глаза Крам.       Его голос прозвучал мягко, пусть в нём вновь скользнуло недоверие: он мог о чём-то догадываться, но не торопился озвучить свои мысли на этот счёт.       — Мне не спалось, — выдавила Гермиона, по-прежнему стараясь держать лицо и спрятала свои кисти в рукава вязанного джемпера.       Их взгляды встретились в полумраке. Его был внимательным, слишком проницательным, что заставило на мгновение отвести от него свой. Гермиона не придумала ничего лучше, чем сделать вид, что её крайне заинтересовали звёзды на небе, пока мысленно у неё создавалось ощущение, что Виктор всё равно уже давно раскусил её обман. Словно он умел видеть насквозь любую ложь, пусть и не знал на сто процентов какой человек сейчас находится перед ним.       Сейчас Крам молчал, но тень сомнения в его глазах никуда не делась, оставаясь по-прежнему слишком явной.       Значит, всё таки догадался.       Несколько секунд Виктор продолжал молчать, видимо взвешивая стоит ли копнуть глубже, затем тихо уточнил:       — Я могу помочь?       Такое искреннее волнение в его голосе моментально заставило почувствовать неприятный укол совести после собственной лжи. Какая-то часть неё уже начала корить саму себя из-за того, что Виктор слишком печётся о ней, как о человеке, которого он не видел несколько лет пока она лгала ему прямо в глаза. Потому, что не умела по другому, а он не обязан был этого делать, но тем не менее находился здесь.       Закусив губу, Гермиона прикидывала как избежать прямого ответа на его вопрос. Конечно, она чувствовала, что могла бы рассказать ему правду, ведь он создавал ощущение некой безопасности и она не видела в нём угрозы, но привычка защищаться срабатывала мгновенно.       Ответить честно сейчас означало признать свою слабость, а ей отчего-то не хотелось, чтобы парень волновался ещё сильнее. Ответ нашёлся сам:       — Просто... посиди со мной.       Виктор кивнул. Гермиона была безмолвно благодарна ему за то, что он не стал дальше её расспрашивать, задавая неудобные вопросы и опустился рядом. Его пальцы теперь лежали так близко, что достаточно было бы одного неловкого движения — и они соприкоснулись бы.       Гермиона опустила взгляд, но под незримым порывом руку убирать не спешила. Между ними повисла тишина, но на этот раз она уже не казалась такой напряжённой.       Оказалось, что даже помолчать в его компании очень даже приятно.

***

      Задний двор поместья Малфоев был обрамлён высокими плитами из чёрного мрамора, которые будто сами по себе отражали холод и строгость этой семьи. На фоне мрачного камня редкие цветы, высаженные в аккуратные клумбы его матерью, выглядели почти как маяки, помогая удерживать концентрацию. В этой атмосфере пространство трещало от двух магов в боевых стойках.       Беллатриса двигалась с изящной, хищной точностью, а её руки в паре с глазами пытались найти новые слабые места в его защите. С каждым новым вздохом его силы постепенно истощались и пока молодой парень перед ней находился на грани, она взглядом играла с ним, как бы проверяя пределы его возможностей.       Он сплюнул кровь изо рта, пытаясь отдышаться. Она падала на плитку и тут же впитывалась в холодный камень, будто подчёркивая цену каждого усилия. В этот раз пришлось потратить слишком много сил, чем он был недоволен, но виду решил не подавать.       Лишь бы это уже закончилось.       Сегодняшний день не стал исключением от тренировок окклюменции с Беллой, собственно, как и все предыдущие начиная с конца мая. Но именно в этот конкретный раз она особо изощрённо пыталась сломить защиту его разума, чего допустить было нельзя. Драко даже не подумал бы добровольно пустить себе в голову, кого-то такого, как Белла.       Иначе бы все непременно узнали бы насколько сильно он заебался от всего этого и хотел только лишь одного. Покоя.       Для того, чтобы не дать ей проникнуть к себе в разум Драко прикладывал колоссальное для собственного тела количество усилий, попутно мечтая завыть, сдирая с себя шкуру в этот момент. Но собственное упорство не давало дёрнуться даже мускулу на лице во время тренировки.       Виски неприятно сдавило. То ощущение, когда в твою голову вторгаются — это буквально чувствовать как собственный череп постепенно начинает трещать по швам от силы давления, пока мозг раскаляется изнутри до углей. Казалось, что с каждым новым сеансом Беллатриса намеренно увеличивала натиск, практически варварски пытаясь пробиться к нему в сознание. В общем, приятного мало.       Лейстрейндж обучала его воздвигать защиту в течение всех летних каникул, а затем весьма болезненно проверяла успех. Хоть по сути легименция сама по себе не является такой уж травматичной формой магии, Драко не слишком нравились практические занятия, когда Беллатриса была в роли легимента: в её руках это превращалось в самую настоящую ментальную пытку.       Она никогда не осторожничала и её ничуть не смущало, что перед ней находился собственный племянник. Тётушка Белла привыкла не щадить никого. Наверное, она даже не знала такого слова, как пощада или жалость. Быть может, в их деле это было правильно?       Умение воздвигать действительно крепкие стены требовало от мага достаточное количество выдержки и мастерства. Это обуславливается чрезмерной хрупкостью разума — в момент атаки магия могла приносить физические увечья при критичном для тела уровне перенапряжения. Поэтому в любом случае просто необходимо держать оборону непрерывно.       Концентрация в этом деле является одним из самых ключевых и сложных этапов — она на даётся значительно тяжелее, чем просто стерпеть боль. Стоит дать слабину хоть на секунду, то уже в следующую опытный легимент откажется в твоей голове, что тоже недопустимо и закалят Драко на тренировках таким образом, его учили сосредоточенности в абсолютно любых ситуациях. Как солдата.       Стены, что он научился уже устойчиво выстраивать в своей голове, являлись только лишь первым этапом при обучении окклюменции. Что звучало, конечно, просто — возьми, да поставь.       На деле же это выходит далеко не с первой, и даже не с пятидесятой попытки.       Для того, чтобы научиться полностью закрывать сознание именно от подготовленного легимента, можно было потратить месяцы, у кого-то вообще годы на обучение. Всё сугубо индивидуально: прогресс зависит от приложенного упорства, а так же магического фона.       Драко не имел с этим проблем отчасти из-за того, что у него с рождения уже имелись задатки окклюмента — в нём текла кровь Блэков, обладающая природной склонностью к сопротивлению легименции. Этот фактор помог ему куда резвее продвинуться дальше обычных, плоских конструкций в стенах разума.       Следующие уровни — это миражи, намного более продвинутая магия, чем стены. Если те неподвижно стояли и у непрошеного гостя стояла задача только пробить их, то у иллюзий стояла другая цель — они сбивали с толку, путая мага. Проникнув без приглашения, он попадал в ловушку чужого подсознания, более не в силах самостоятельно покинуть его.       Поразительно, не так ли?       Миражи весьма тонкая работа, где необходимо подключать абсолютно весь свой талант и фантазию. Такая магия была воистину уникальной за счёт того, что могла проявиться всём, чем только угодно : от бескрайних океанов без дна, песчаных бурь вплоть до лабиринтов из тысячи дверей или зеркал... Самое главное, чтобы каждая деталь обмана была выточена до совершенства: так мираж будет выполнять свою основную задачу — запутать нарушителя.       Чему Драко сейчас и обучался.       Беллатриса Лейстрендж была жёстким учителем, однако, крайне эффективным: навыки Малфоя регулярно выходили на новый уровень с каждой последующей сессией. Кажется, в этот раз она была в кои-то веки немного удовлетворена своим племянником, так как после её многократных, яростных попыток пробить его защиту она не добилась ни трещины. В её взгляде даже мелькнуло что-то похожее на одобрение.       — Хорошо, — дала оценку Белла, опуская палочку. — Но тебе пока не хватает обманных манёвров в защите, а разум — одно из самых главных орудий в бою. Он должен оставаться неприкосновенным, ты помнишь?       — Да, тётя Белла.       В ответ на его слова её лицо исказила жуткая ухмылка, больше похожая на оскал и она махнула рукой, давая понять, что на сегодня они закончили.       В какой-то мере у Драко даже получилось привыкнуть к немного своеобразному поведению Беллы. После срока в Азкабане, тётушка словно стала ещё безумнее прежнего. В её тёмных, горящих фанатичным огнём глазах больше невозможно было разглядеть ни капли сожаления. Всегда только холодный расчёт. Не больше. Никакого намёка на тепло.       Своими навыками Лестрейндж взаправду вызывала в Драко уважение, возможно, в какой-то степени восхищение — Белла по истине была смертоносной. У неё в достаточной мере отточены боевые навыки. Ею двигала одержимость идеей своего хозяина — Тёмного Лорда, всё же иногда это было излишним.       Женщина без всяких раздумий исполняла любой поставленный приказ. Всегда безупречно, за что заслужила некое подобие высокого положения в иерархии Пожирателей Смерти, находясь всегда по правую руку от Лорда. От чего даже сам хозяин считал её полезной, чем Беллатриса гордилась этим как никто другой.       Его голова всё ещё покруживалась после тренировки, а во рту стоял отвратительный металлический привкус. Сегодня дражайшая тётушка постаралась на славу, что перестало быть удивительным уже давно и Драко решил поспешно удалиться в свои покои, чтобы перевести дух, пока ей в голову не пришло что-то «новенькое», куда более извращённое.       Он шёл по холлу не оглядываясь. Мэнор перестал напоминать ему дом, став самым настоящим концлагерем на всё время летних каникул. Казалось бы, самое беззаботное время для его возраста, но в этом году оно поспешно закончилось, уступая место новым, не самым приятным обязанностям. Не совсем то, чего ожидаешь в свои семнадцать лет, когда для большинства — это возраст первых шагов во взрослую жизнь, надежд и мечтаний. Для Драко Малфоя он стал временем разочарований.       Когда растёшь в мире, где тебе с детства внушали: «Ты — наследник древнего рода, тебе принадлежит власть и уважение», то ты искренне веришь в непоколебимость имени Малфоев, в силу золота и чистой крови. До тех пор пока ожидания в дребезги не разбиваются об жестокую реальность.       Каким-то образом роскошная жизнь резко обернулась тюрьмой с коротким золотым поводком. Сейчас Малфой остро нуждался в свободе и уединении вместо постоянного гнёта с каждодневными, изнуряющими тренировками. Они истощали не только тело, но и разум, напрочь выбивая саму мысль о том, что когда-то он принадлежал сам себе. Так как если тётя Белла тренировала только окклюменцию, то за остальную часть подготовки Тёмный Лорд взялся лично.       Это не было уроками в привычном понимании. После дня проведённого с ним, тело Драко больше напоминало кровавое месиво. Пытки круциатусом становились подарком судьбы, неким подобием милости хозяина по сравнению с другими, изобретёнными Лордом вручную заклятьями от которых кости выворачивало наизнанку.       Но самое страшное было даже не это, а то, что Лорд всегда знал, куда ударить, чтобы боль не убивала, а держала на грани. Когда смерть была бы освобождением, но Лорд этого не позволял. Он не был мягок даже к своим подчинённым, что уж было говорить о других, кто мог попасть ему в руки.       Каждый день в Мэноре выжигал в Драко остатки юности, но надежда на скорое возвращение в Хогвартс давала странное утешение. Пусть школа давно потеряла ореол сказки, какой она была в первые годы, но по сравнению с домом она была местом, где он хотя бы частично мог ощущать себя живым человеком, а не вещью. Малфой отчаянно цеплялся за эту мысль, как за воздух. И от этого оставшийся месяц до отъезда казался пыткой хуже любой из тех, что готовил ему их хозяин.       Последние недели облегчались тем, что Волдеморт находился в странствии. Где конкретно Драко не знал. Наверное, это было даже к лучшему — такой информацией обладали лишь его самые приближённые лица, коим Малфой не хотел бы быть на самом деле. Общество красных, змеиных глаз стало непереносимым, с каждым разом его требования только росли.       Но если Драко никогда не видел в Лорде олицетворение вдохновения, то видел нечто неоспоримое — силу. Она неподвластна сомнению: ему беспрекословно подчинялись все, Драко видел как стоит ему взглянуть, отец тут же прогибал голову, каждый раз мать замирала в его присутствии, стараясь не дышать. Погано было то, что он сам привыкал к этому. К подчинению, без прав на что либо. К отсутствию собственной воли...       Когда дойдя до покоев он наконец остался наедине, Малфой с упоением затянулся. Маггловская дрянь, принесённая когда-то Блейзом действовала на удивление успокаивающе в подобных мгновениях. Он не сразу понял, как пристрастился к этому занятию, пока в один момент не начал курить постоянно. Плевать.       Расслабившийся взгляд окинул комнату. Покои вокруг него выглядели пафосными до абсурда — дорогие ткани, золото, мрамор, полированный до блеска пол, кровать с высоким резным изголовьем... Всё, что полагалось наследнику такого знатного, древнего рода. Сейчас это великолепие служило для Драко не больше, чем декорацией.       Переосмысление ценностей происходило быстро, буквально за пару месяцев этого кошмара, в который его семья вляпалась по уши. Теперь все эти привелегии являлись лишь иллюзией власти — красивой обёрткой, за которой была лишь пустота. В действительности, благодаря Люциусу, у них не было ничего: ни контроля над собственной жизнью, ни права выбора, ни безопасности. Вся их "сила" держалась лишь на милости одного человека. Того, кто с удовольствием сломает её, если вздумается. Так глупо, когда ты не можешь принадлежать сам себе, имея состояние из сотни тысяч галлеонов в хранилище.       Твой собственный статус был ничем, когда ты можешь позволить себе любой, даже самый извращённый изыск, но при этом никогда не заполучить главного — собственную волю. Настоящая свобода ощущалась как самая настоящая редкость и драгоценность в это время.       Дым обжигал ему горло, с каждой новой затяжкой никотин перебивал вкус крови во рту. Это чувство умиротворяло, делая мысли чище. Не такой он ожидал взрослую жизнь: когда день за днём превращался в однообразное месиво, составляющееся из одних лишь страхов и насилия.       Он часто ловил себя на мысли, что единственной целью оставалось только выживание в этой давно прогнившей системе. Чтобы можно было прожить ещё один бессмысленный день. Чтобы снова вставать и делать то, что тебе прикажут. И ты сделаешь.       Раньше он злился. Ненавидел собственную слабость. Раньше ненависть жгла его изнутри, заставляла держаться, напоминала, что он ещё живой. А теперь... приглушилась, как затупившееся лезвие. И это утомляло сильнее всего. Когда исчезает ненависть, исчезает и сила сопротивляться.       Наблюдая за уже дотлевающим до фильтра краем сигареты, Драко затушил её о мрамор подоконника, оставив грязный пепельный след. Такие же он ощущал на себе самом: прожжённые, въевшиеся, как чёрное пятно на теле.       Ему хотелось смыть с себя этот день, как и все предыдущие. Желательно, до одури растирая собственную кожу, чтобы наконец сорвать с себя следы подчинения, боли, крови. Да всего, что забирало у него право принадлежать себе.       Он направился в ванную. Тёплая вода приятно контрастировала с прохладной плиткой в душе. Помещение быстро заполнялось горячим паром и Малфой поднял голову вверх, подставляя лицо под душ. Тяжелый вздох остался за шумом воды. Только на такие короткие мгновения Драко предоставлялся шанс немного расслабиться в одиночестве. Побыть один на один со своими мыслями.       Ведь в кои-то веки побыть собой стало настоящей привилегией, прежде чем ему предстояло бы снова и снова играть роль покорного наследника. Ему же нельзя было никого подвести. Хозяин не прощает ошибок. Поэтому, уже привыкший держать под контролем каждую свою эмоцию, он на автомате выполнял все поручения без лишних вопросов.       Драко не признавался в том, что он устал от всего этого даже себе. Был ли он сломлен? Возможно. Он не знал, больше не задумывался. Рассуждать о таких вещах как собственное состояние не имело смыла в его положении —с каждым разом становилось всё противнее от самого себя. Будущее перестало быть для него чем-то отдельным, оно слилось с настоящим в одно бесконечное серое полотно, в котором нет не было ни страха, ни надежды.       Простояв под душем ещё минут пятнадцать, Малфой вышел из ванной с небрежно повязанным полотенцем на бёдрах. Руки привычно прошлись по влажным платиновым волосам, когда он подошёл к зеркалу.       Отражение показало ему измождённую версию себя: пустой, ничего не выражающий взгляд, разбитая губа, залёгшие тени под глазами. Всё будто не принадлежало ему. На него больше не смотрел гордый наследник рода Малфоев, перед ним находился лишь мальчишка, которого вот вот разорвут напополам складывающиеся скверным образом обстоятельства.       Он провёл языком по губе, ощутив солоноватый привкус и поморщился, поспешив привести внешний вид в порядок перед предстоящим обедом. Отныне показывать любые собственные слабости для него запрещалось кому бы то ни было. В целом, для всех чистокровных семей это являлось основным отличием — маску носил каждый, без исключения. Его учили держать лицо с самого детства, чтобы он был готов в абсолютно любым ситуациям.       Находясь дома с семьёй Драко не переживал бы настолько об этом, если бы не хотел перестать заставлять Нарциссу нервничать из-за него лишний раз. Она была сама не своя в последнее время, словно исчезала, превращаясь в тень самой себя.       Он замечал, что родители в целом вели себя странно в последнее время. Мать всё чаще молчала, а Люциуса практически не было видно в доме, он либо куда-то уезжал, либо надолго запирался в своём кабинете, как отрезанный. Оба избегали поговорить с ним напрямую, отчего складывалось ощущение, что всё действительно плохо.       Последний раз критично осмотрев себя, Драко спустился вниз. Столовая встретила его ярким дневным светом, от которого он на мгновение зажмурился. Высокие узкие окна без препятствий пропускали солнечные лучи, которые слепили, отражаясь от всех наполированных до зеркального блеска поверхностей.       Драко огляделся. Всё выглядело как всегда — как очередная, идеальная только на картинка, скрывающая тяжкую реальность их положения.       За обедом он вновь сидел с матерью наедине, пока эльфы безропотно накрывали на стол. Драко без интереса ковырялся в тарелке, почти лениво. Сегодня подавали тыквенный суп — его когда-то любимое блюдо. Теперь не вызывающее никакого интереса, его мысли находились где-то далеко за пределами комнаты.       Нарцисса сидела напротив него, как обычно, безукоризненно собранная. На ней было элегантное платье в цвет слоновой кости, а её тонкие пальцы несколько нервно оборачивали край фарфоровой чашки.       — Я велела эльфам приготовить твой любимый суп, — начала разговор она рассеянно. — Раньше ты всегда с удовольствием его ел, сынок.       Драко только кивнул в ответ, не произнося при этом ни слова. Люциуса опять не было, что селило ряд сомнений внутри: уж больно странно всё это.       — Отец... занят?       Драко постарался свести тему и спросить о нём как бы невзначай. Его голос прозвучал спокойно, не выдавая его искреннего волнения — у него получалось держать собственные эмоции под контролем.       — Он... в кабинете, — запнувшись, ответила подозрительным тоном Нарцисса. — У него дела. Поручение Тёмного Лорда, я полагаю.       Возмущение пробирало до самых костей.       Да она же лгала глядя прямо ему в глаза. Это стало очевидным, когда она смогла лишь на мгновение оторвать свой взгляд от узора на кружке, стоящей перед ней и посмотрела ему в глаза.       Именно такое, не свойственное ей поведение, тревожило Драко сильнее всего. Он зацепился взглядом за её лицо: Нарцисса незаметно сжимала губы, больше не концентрируясь на чём либо взглядом. Было в этом виде что-то напряженное, он заметил это даже под её наигранной маской спокойствия. И решился.       — Мама, — начал он мягко. — Ты в порядке?       Она молчала. Довольно продолжительно, чтобы вновь можно было сделать для себя выводы. Затем она резче обычного всё же отставила свою чашку, попутно сжав своей ладонью стол, как будто нащупывая в нём опору. Драко наблюдающий за ней в упор, этот жест расценил как неутешительный.       — Конечно, — ответила она наконец. — Всё хорошо, Драко.       Он знал, что она снова соврала. Но не стал настаивать. В её натянутом голосе звучала такая же усталость, какую он давно чувствовал в себе и Драко продолжил есть. Теперь уже в полной тишине.

***

      Тем временем, Люциус действительно находился в своём кабинете. Сейчас он редко покидал его стены. Можно сказать, он там прописался, замуровав себя в одиночестве. Находясь там, он успел испытать целый калейдоскоп эмоций: от простых переживаний до чего-то гораздо менее приятного. Выворачивающего наизнанку.       Много мыслей посетило его голову в последние дни. Одна из них: где проходит та самая граница, после которой человек перестаёт быть человеком?       Долгое время Люциус искренне считал, что всё, что он делает было во имя своей семьи. Ради их безопасности. Блага. Ради наследия их рода.       Раньше он верил, что подчинение Тёмному Лорду — это стратегический выбор, а не проявление слабости. Политическая игра. Но сейчас приходило осознание собственной ошибки. Малфой уже плохо различал свой идеал, за которым когда-то последовал.       Он разрушал волю, а воля — это единственное, что отличает человека от живой марионетки. Тёмный Лорд жил внутри каждого из тех, кто служил ему, совсем как паразит, питающийся страхом, страданиями и слабостью. Люциус знал это лучше других.       Малфой слишком хорошо помнил, что значит встретиться с его взглядом и ощутить, как исчезает всё человеческое в тебе. Как больше не можешь сделать буквально ничего против его воли. Получается ты перестаёшь быть человеком не тогда, когда подчиняешься злу, а тогда, когда перестаёшь ему сопротивляться?       Когда перестаёшь задавать себе вопросы, когда страх становится голосом внутри тебя, когда этого голос громче всего: совести, долга, любви... Вероятно, да.       Люциус до сих пор не мог ответить себе честно на этот вопрос. Всё это его начало волновать лишь после проклятой шкатулки, которая всколыхнула чувства, сидящие глубоко у него внутри. До тех пор, казалось, что мужчина жил в непроглядной тьме подчинения и давно перестал задумываться о чём-либо кроме банального выживания. Такова была их общая новая реальность, где не было места новой тайне, к которой он оказался не готов.       По началу Люциус крайне упрямо отказывался принимать всё то, что узнал. Он долго попытался игнорировать письмо Кристиана, однако по итогу практически не выпускал его из рук. Количество раз, которых он его перечитал было несчётным, но по какой-то причине пока что неубедительным.       По крайней мере так хотелось думать, ведь внутреннее Малфой уже сам устал совершать попытки удостовериться в подлинности этого письма, каждый раз надеясь, что всё это окажется чьей-то злой шуткой.       Он скрупулёзно проверил всё: почерк, чернила, следы магии... И каждый раз сокрушался, понимая, что оно взаправду написано рукой Кристиана. После такого количества проведённых манипуляций, сомнений не оставалось — письмо было подлинным. А это значило, что просьба в нём тоже была реальной. И она душила.       Это вообще возможно было как-то принять?       Это даже звучало, как полный абсурд, поэтому следующим шагом Малфой решил поднять архивы семейной библиотеки. Там он хотел прояснить всё для себя окончательно — либо найти то, что опровергнет всё это, либо наоборот, подтвердит невозможное.       В один из вечеров он встретил там Драко.              В тот день они по случайности оказались вместе в библиотеке, и, если честно, старший Малфой тогда мало обращал на него внимание, чтобы заметить, что сын вместо чтения своего фолианта уже давно наблюдает за ним.       Люциус легко впитывал информацию, довольно быстро и чётко её обрабатывая, но сейчас была не рядовая ситуация. В одном из старых томов некоторые страницы приходилось перечитывать по несколько раз, так как смысл терялся. Конкретно сейчас старший Малфой уже в третий раз возвращался к одной и той же строке, обдумывая её толкование.       Можно подумать, там написана формула бессмертия, что там такого важного? — пролетела раздражённая мысль в голове Драко.       — Отец?       Люциус проигнорировал его, оставив без какого-либо внимания. Поэтому, Драко уже с нажимом повторил:       — Отец, ты слышал?       Наконец, тот едва уловимо вздрогнул и после поднял полный раздражения взгляд на сына. Он был недоволен, что его прервали и они настойчиво сверлили друг друга взглядами, пока Люциус недовольно не рявкнул:       — Что, Драко?       — Я пытаюсь поговорить с тобой уже в десятый раз. Что ты пытаешься найти в томе по кровной магии?       — Это не твоё дело.       — Отец, я не ребёнок!       — Именно поэтому не лезь! — в порыве эмоций Люциус с злостью захлопнул книгу, морщась от её слегка затхлого запаха: книге был не один десяток лет, если не веков. — Этот разговор закончен.       После отец отвернулся к окну, ясно дав понять, что тему эту дальше развивать не намерен. Он не хотел обижать сына, но Драко ничего не оставалось, как молча уйти ни с чем...       Поиски выдались тяжёлыми, особенно когда не знаешь, что конкретно искать. И всё таки, те труды не оказались совсем напрасными. После бесчисленных часов, проведённых в библиотеке Люциус смог найти крупицы информации, подтверждающие, что такое действительно практиковалось. Поэтому, то о чём писал Кристиан было только теоретически возможно.       Это могло означать то, что если только теоретически ребёнок жив, то скорее всего, именно приближение его совершеннолетия послужило катализатором к запустившейся магии шкатулки — она почувствовала наследника. Иначе как объяснить то, что она открылась лишь сейчас? Это не могло быть случайностью, Люциус точно знал это.       Отрицание ситуации после этого открытия трескалось по швам от фактов, указывающих на то, что всё это не розыгрыш. Их накопилось уже слишком много.       Следующей стадией стал гнев. На себя. На Кристиана. На собственное бессилие перед ситуацией. Помимо утраты, на нём теперь находился груз ответственности, о которой он не просил.       Обязательств Люциус никому никаких не собирался давать и ему только в теории предстоял выбор, основанный исключительно на его совести, а он не был дураком, чтобы заранее не взвесить решение, в котором не существовало правильного выбора.       Тёмный Лорд считал эту семью предателями и если он хотя бы допустит мысль о причастии Люциуса к помощи им — было равно смертному приговору, при чём не только для него одного. В том числе, для его семьи: для Нарциссы. И для Драко. Чего он допустить не мог, так как был обязан отдавать себе отчёт о всех возможных последствиях собственных действий.       Безусловно, Люциус сожалел — как отец, как друг, как человек, пусть и привыкший оставаться скрытным, держащим всё в себе. Сейчас его терзало чувство гораздо больше чем сожаление. Включился холодный расчёт. При всём уважении к Кристиану...       Он уже мёртв. А Люциусу всегда было необходимо оставаться реалистом, он и без этого ходил по тонкому лезвию, пока Кристиан, которого он когда-то знал теперь покоился в земле. И... Чёрт возьми! Малфой ожидал чего угодно в этой чёртовой шкатулке, кроме такого признания.       Каким-то образом они с Изабел всё же смогли решиться на это... Что было крайне рискованно, учитывая их положение. Отчаянный шаг требовал отчаянные меры. Магия переноса… Запрещённая. Древняя. Забытая, почти как миф. Люциус и сам не предполагал, что такое возможно, так как магия такого уровня , как оказалось, балансировала на грани очень тёмных искусств. О них предпочитают не упоминать даже в самых мрачных архивах — такое волшебство нарушало законы самого мироздания.       За всю историю редко у кого выходило его сотворить, но у Люциуса получилось найти лишь обрывочные упоминания. И всё это учитывая, что в его распоряжении находилась их семейная библиотека, размер и содержание которой были впечатляющими.       Если его догадка относительно совершеннолетия ребёнка верна, то у Малфоя оставалось крайне мало времени на принятие решения. На противоположной чаше весов всё ещё находилась его собственная голова с семьёй: Тёмный Лорд ни при каких обстоятельствах не должен заподозрить неладное , чтобы не случилось непоправимого.       Поэтому, правильный исключительно с моральной точки зрения выбор мог стоить всего, когда он даже не знал кто именно, тот ребёнок, которого просил защитить Кристиан. Как бы сильно на него не давило чувство долга перед другом, Люциус знал: благими намерениями был вымощен путь к гибели. Невозможно сделать «правильный» выбор без потерь.       Эти мысли ходили по кругу в голове, только больше вгоняя в состояние депрессии. Шкатулка отныне не занимала центральное место на его столе. Люциус больше не перечитывал письмо, он знал каждую строчку. Они уже будто-бы выбиты на внутренней стороне век, ведь даже когда он закрывал глаза, этот текст оставался по-прежнему с ним.       Пока за пределами кабинета шли обычные будни, Малфой давно перестал чувствовать время. Всё смешалось в вязкий, бесформенный поток. Он не помнил, когда нормально ел. Не помнил, когда в последний раз крепко спал. Его тело существовало будто отдельно от сознания. Собственная совесть истязала его изнутри за бездействие. Соленая жидкость так и норовила собираться в уголках глаз в моменты тоски по прошлому.       Он уже не злился. Не спорил Не пытался сменить фокус. Эти стадии он прошёл. Сейчас внутри не осталось ничего, кроме сковывающей тяжести.

***

      Именно так и протекали все последние недели добровольного одиночества. Ровно до того, пока дверь в его кабинет не распахнулась с оглушительным стуком, впуская в кабинет неожиданную для него гостью с буйными чёрными кудрями. Её тёмные глаза уже пылали азартом, как в предвкушении: Люциус хорошо знал этот взгляд. Тонкая струна тревоги натянулась где-то внутри.       — Тебя не учили стучаться, Белла? — устало поинтересовался он вместо приветствия.       Его голос лишился всяких красок, в нём не прозвучало даже толики раздражения, так как на это у него, как и на что либо другое, не было настроения. Последние события оказались слишком изматывающими для проявления лишних эмоций.       — Может мне ещё реверанс тебе сделать, Люци? — с явной насмешкой уточнила Белла, вальяжно располагаясь в кресле напротив, — У меня поручение от Тёмного Лорда, поэтому я даже не собираюсь тратить своё драгоценное время на глупые формальности.       После Лейстрейнж с присущим ей нахальством закинула ноги на стол. Каблуки её туфель протяжно скрипнули, оставляя царапины на гладкой, лакированной поверхности дерева. Желая позлить Малфоя, Белла с вызовом сощурила глаза, наблюдая за его реакцией. Но тот скучающе, лишь слегка наклонил голову, обделив её столь желаемым эффектом.       Люциус относился к этому примерно никак — он уже давно привык к буйному характеру Лейстрендж и не собирался реагировать на её очередную выходку. Это было бы бессмысленно, учитывая то, что скорее всего она чего-то решила добиться своей провокацией. А он не считал себя шутом, поэтому предпочёл молча оглядывать Беллу в ответ.       Он не озвучил даже хоть какой-то вопрос, будто ему было действительно всё равно на происходящее. Будто это его вообще не касалось. Подобная безучастность с его стороны заставляла Беллатрису медленно, но верно начать закипать изнутри, она раздражённо вновь заёрзала:       — Что, даже не удосужишься спросить, зачем я пришла?       Тяжелый вздох вырвался из груди Люциуса, он знал, Белла не оставит его в одиночестве пока не получит своего. Бессмысленно было надеяться, что в этот раз будет как-то по другому.       — Чего же желает наш Лорд?       — Завтра свадьба какого-то из этих омерзительных, рыжих выродков — Уизли, — на этом моменте она скривилась, будто произнесла ругательство, — Тёмный Лорд считает, что это идеальная возможность схватить Поттера.       Чтож. Он ожидал, что Лорд не успокоится после неудачной операции, но чтобы так скоро... Малфой нахмурился, смещая брови на переносице. Его сомнение было написано на лице.       — Ради чего ему там появляться, когда на него идет охота? Это не разумно.       А вот Лейстрейндж казалось вовсе не улавливала этот настрой, наоборот, её тёмные глаза зажигались всё фанатичнее. Она заговорщецки наклонилась вперёд, роняя кудри на лицо, но не обращая на них особое внимание:       — Это мы с тобой понимаем это, Люциус. Поттер же просто глупый мальчишка, который везде таскается за этими оборванцами, а значит его поимка только вопрос времени. Нам всего то нужно...       — Белла, ты в самом деле считаешь их идиотами? — ледяной тон Люциуса хлестнул её, как удар. — Они в жизни не подпустят нас к их драгоценному избранному — это очевидно.       Она резко дернула плечом. На женских скулах заиграли желваки. Как Малфой вообще смеет с ней так разговаривать? Да ещё с таким возмутительно-скучающим видом, как будто бы слушает не волю их Лорда, а жалобы какого-то домового эльфа. Губы автоматически скривились от подобного сравнения:       — А кто вообще их будет спрашивать?!       — Даже не представляю. Я как раз собирался отправить им открытку с поздравлениями до твоего прихода.       Ирония в его тоне была ключевым аспектом от чего Лейстрендж тут же взметнулась, грозно нависнув над ним. Белла тяжело дышала, сверля его взглядом пока гневно стукнула кулаком по столу. Ему нельзя было доверить что-то важное, она так и знала!       Для неё он всегда оставался тюфяком и снобом, недостаточно преданным их делу. Ведь, в её понимании приверженность должна была быть абсолютной: без колебаний, без компромиссов, без попыток лавировать между личной выгодой и волей Хозяина. Зачем он до сих пор держал при себе такого соратника, как Малфой?       Разве он не показал свой провал?Люциус слишком часто был колеблющимся, слишком сдержанным будто находился где-то между, за что и заслужил находиться без своей палочки.       Да, он являлся мужем её любимой сестры, и Беллатриса прекрасно знала, что Нарцисса души в нём не чаяла, но даже это не смягчало её отношения. Поэтому Белла могла мириться с его присутствием ради Цисси, однако для неё Люциус не был братом по крови или соратник.       Он для неё лишь не самый удобный союзник, но пока он выполняет то, что требует Лорд, она не станет нападать.       — Ты смеешь подвергать сомнению решения Тёмного Лорда?! — начала она крайне самоуверенно, — Или может боишься испачкать ручки в крови, а?       После этого выражения раздражение заклубилось в пространстве кабинета и на миг показалось, что воздух между ними был готов вспыхнуть перед взрывом. Их взгляды метали друг в друга молнии. Люциус смотрел на неё так, будто видел перед собой не молодую женщину, а самую настоящую химеру.       — Осторожность, Белла, — он поднял на неё взгляд, в котором на мгновение блеснуло предупреждение. — Залог любой успешной миссии. Нужно продумать все возможные варианты, прежде чем слепо кидаться на охоту за Поттером.       Она презрительно фыркнула, с шумом откидываясь на спинку кресла. Не воспринимала эти слова в серьёз. Ну, конечно.       — Ты всегда слишком осторожен. Лорд ждёт от нас действий, а не философии!       — Лорд ждёт результата, — отчеканил Люциус. — И если ты вздумаешь устраивать показательные сцены — это обернётся против всех нас.       Лейстрейндж вновь раздражением заёрзала. Скрип её каблуков раздражал.       — Убери, — наконец произнёс он с тихой, но ощутимой сталью. — Ты не у себя дома.       Цокнув, Беллатриса в раздражённой манере показательно скрипнула напоследок каблуками, опуская ноги обратно на паркет. Хотелось просто закатить глаза от этого спектакля.       — Заступаем завтра. Сегодня вечером обсуждаем все детали. — бросила она напоследок и ушла, оставляя после себя резкий шлейф парфюма.       Люциус же оставался сидеть неподвижно, наблюдая за захлопнувшейся дверью. Теперь можно выдохнуть.       Такого исхода разговора он и ожидал, так было практически всегда. Они с Беллой никогда не могли найти общий язык в подобных вопросах — каждый их разговор ощущался, как дуэль. Только без палочек.       Малфой прекрасно понимал, что для Беллатрисы не существовало ни риска, ни страха — только восторг от крови, которой она готова была напоить своего Хозяина. Для этого она жила, не видя ничего вокруг.       Она была не только предана Лорду до фанатизма, но и опасна сама по себе. Иногда ему казалось, что Белла будто ждёт момента, где он оступится, чтобы радостно виляя хвостиком донести об этом хозяину. Будто не замечала, что Лорд играл ими обоими: Белла была для него верным оружием, ручной собачкой, готовой сгореть в собственном пламени ради него одного. А Люциус — удобным ресурсом, деньгами и влиянием.       Пальцы ритмично постукивали по подлокотнику кресла. Внутренне Люциус пытался взвесить решение Лорда. Понятное дело, что его мнение никто учитывать не собирается и если велено устроить нападение, то так тому и быть. Но к чему подобная спешка?…       Шторы чуть колыхнулись от сквозняка, и Люциус непроизвольно обернулся. В комнате, конечно же, никого не оказалось. Это просто его собственные нервы, в который раз, играли с ним.