ГЛАВА 1: СУП И ТИШИНА

21 марта 1983 года Я ничего не понимаю. Я сидел дома, ел свой любимый томатный суп, когда вдруг раздался стук. Не тревожный, не злобный — просто три аккуратных удара. Я подумал, что это соседка — та самая старая женщина с нижнего этажа, которая всегда приносила газеты и говорила, как "любит порядок". Когда я открыл дверь, передо мной стояли трое. Один в штатском, двое в форме, но без знаков. Улыбка у штатского была слишком спокойной. — Майкл Робертсон? — спросил он. Я только кивнул, и в этот момент один из людей в форме шагнул вперёд, схватил меня за руку. Второй что-то быстро сказал по-русски, я не разобрал. Укол — тонкая боль в шею — и всё. … Очнулся я в комнате, пахнущей хлоркой. Металлическая койка, тумбочка, решётка на окне. Свет холодный, мёртвый. Никаких часов. Никаких объяснений. Только тишина и медсестра, которая молча приносит еду. Я не знаю, как я здесь оказался. Но, может, всё началось задолго до этого. Может, всё началось в Америке, в моём собственном доме. Мои родители... Чёрт, как же я надеялся забыть их. Они всегда были как стена. Не просто холодные — враждебные. Меня не били, нет. Они били по-другому. Они отнимали голос. Каждое моё слово встречалось насмешкой. Любая попытка мечтать — сарказмом. "Ты думаешь, кто-то там ждёт тебя, Майкл?" — мать часто спрашивала это, даже когда я молчал. Когда я поступил в колледж, я начал откладывать деньги. На билет. На побег. Я не знал, куда именно, но точно — подальше. Иронично, что выбор пал на СССР. Случайно. На одном из форумов эмигрантов мне подсказали, что там можно преподавать английский. Легально. Дёшево. Казалось, странно, но тогда я уже был на грани. Я не искал рая. Я искал бегство. Когда появилась возможность уехать — пусть даже в Советский Союз, пусть в холодную, строгую, непонятную страну — я ухватился за неё, как за спасательный круг. Не потому что хотел именно сюда. А потому что хотел — оттуда. От них. Подальше. Я верил, что смогу начать сначала. Я помню, как однажды поздно вечером она спорила с кем-то у двери. Я вышел — она тут же замолчала. Но мне показалось, что она сказала: "Я же вам говорила — он подозрительный." Доносы — это реальность здесь. Даже шёпот может стоить свободы. Но я не думал, что стану мишенью. Я просто хотел жить. Работать. Зарабатывать. Я даже не участвовал ни в чём, что могло бы... чёрт. Что могло бы насторожить их? Теперь я не знаю, где я. Мне никто не говорит. Врач — седой, с холодным голосом — только улыбается и спрашивает: "Вы всё ещё думаете, что вы в Америке?" Я не отвечаю. Он пишет что-то в блокнот. Потом говорит: "Вы временно ограничены в передвижении. Всё во благо вашего выздоровления." Я не болен. По крайней мере, не был. Но теперь начинаю сомневаться. Уколы делают каждый вечер. Я потом не помню, как засыпаю. Только просыпаюсь с ватной головой и странными снами. Или это не сны? Иногда я слышу, как по коридору кто-то кричит. Или смеётся. Смех не человеческий. Рваный, болезненный. Словно внутри гниёт голос, а наружу выходит только эхо. Я пишу это, чтобы не забыть, кто я. Меня зовут Майк. Мне 24. Я не шпион. Я никому не угрожал. Я просто иностранец, который попал не туда, не к тем, не в то время. Я всё ещё помню, как пах мой суп. Последнее, что было моим. Последнее, что никто не контролировал. Всё остальное — забрали. Даже время. Если ты читаешь это — знай: я не сошёл с ума. По крайней мере, пока. Я помню Америку. Я помню, как выглядит свобода. Я помню, каково это — выбирать. А здесь ты ничего не выбираешь.