Глава 3

Сгущались сумерки. В тишине вечернего леса можно почувствовать настоящие покой и легкость, которые приносит с собой аромат земли и чирканье насекомых. Солнце медленно скрывается за горизонтом, но небо пока остаётся светлым, не давая первым звездам сиять во всю красу. Ночь-лучшее время для партизан. Она является для них и тылом и шансом прокрасться ближе, оставаясь незамеченными. По заросшей земле, которую ещё не успела вытоптать нога человека шла группа людей. Среди них были старый вояка Остап, сержант Яров, капитан Гронский и медсестричка Оля, которая увязалась вслед за всей командой, не смотря на все протесты товарищей. Тут же рядом с ними шёл мальчишка семнадцати лет. Вроде не ребёнок, а вроде и взрослым не назовешь. Его и военком брать не хотел. Но на втором году войны, за неимением кадров, парня наконец допустили к службе. —Товарищи, привал! —объявил Гронский, но остальные услышали моментально, и плохо скрываемая радость отразилась на их лицах. Все расселились под деревьями, не теряя друг друга из виду. Парнишка, Арсений, сел подле Остапа и стянул с ног неудобные ботинки. Подошва горела на открытом воздухе, но жаловаться не было смысла. Сеня потянулся и зевнул, глядя на старика, протирающего автомат. —Ну что, Санька, устал? —Остап прищурился, глядя на мальчишку. —У меня сил ещё ого-го. Я, когда при заводе одном мешки таскал, вот тогда тяжело было. А ходить много ума не надо. Сапоги только большие. На кого их такие делают, а? —А кто их знает то. Наверное, на таких как Гришка. Он у нас, дурень, здоровый. Хотя… знал я одного мужика. Так вот он нашего сержанта на две головы выше. —Брешете! —Мировой человек это был, Санька. Таких редко встретишь. И двое сидели у огня, словно родственники или соседи. Один из них что-то рассказывал другому, но что тот лишь смотрел на него, вытаращив глаза и лишь изредка прерывая старика. —А правда, что Оля наша за капитаном увязалась? —парень чуть понизил голос и покосился на медсестру, которая занималась своими «женскими» делами. Но не успел Арсений сказать еще слово, как тут же недовольно встрепенулся от прилетевшего ему подзатыльника. —Ты что, баба какая, сплетни собирать? В дела капитана не лезь, нос ещё не дорос. Саня насупился, разглядывая пляшущие языки пламени перед собой и болезненно потирая затылок. Удар был добрый, отеческий. Ему и возразить-то нечем, сам знает, что виноват. Остап лишь усмехнулся, глядя на пристыженное лицо Арсения, красные щеки которого были заметны даже в теплом свете костра. Мужчина лежал на траве под густой кроной мощного дерева и, закинув ногу на ногу, жевал травинку. Беззаботность тихой майской ночи окутала лес. Где-то копошились сверчки, готовясь начать свои неизменные концерты, на которые никогда не приходил ни один настоящий зритель. Гронский сделал шаг вперед и, недолго думая, сел на землю, прислонившись спиной к стволу дерева. —Красивая она, да? —вздохнул Гриша, мечтательно глядя на звезды сквозь большие листья дерева, которые теперь ярко светили в небе. —Кто? —искоса посмотрел на него Женя, но кажется всерьёз он не думал над этим вопросом. —Оленька моя, кто ж ещё? —ответил сержант, недовольный невнимательностью друга—А я ей стихи написал, послушаешь? —он с благоговейной улыбкой снова посмотрел на Евгения, который на деле давно привык к таким мечтательным взглядам и томным вздохам товарища. Ну что поделаешь, если человек влюбился? Первый раз по-настоящему влюбился. —Ба, ты ещё и писать умеешь? А как дело важное, так «Женя, напиши»? —Да ну тебя, пропащий ты человек! —Григорий махнул на него рукой и повернулся к нему спиной, ложась на бок. Евгений слабо улыбнулся, но выражение лица это была удивительно мимолетным. —Слушай, Жень, а как думаешь, вспомнят нас потом? —Когда это? —Да хоть бы и после войны. Знаешь, чтобы вот так же сидел кто-нибудь и думал о нас. «Были, значит, такие-то, такие-то». —Что память то? Вещь ненадежная. Сколько нас «таких» было, всех и не упомнишь. Гронский смотрел в черное небо, и ночной ветер почти ласково обдувал его лицо. Говорят: «Родина тебя не забудет», но на деле она и не вспомнит о том, что ты был и отдал за нее свою жизнь. Реальность сурова к человеку, если он не сумел стать частью истории. И капитан, как человек, не собирающийся прославлять свою фамилию, прекрасно это понимал. —Тю, какой ты злой. Вот дадут тебе майора, так я твоих ребят…—Григорий зорко посмотрел на друга и ехидство появилась на его лице. —С чего ты взял, что мне дадут майора? —Куда они денутся-то с подводной лодки, —сержант выплюнул травинку, разглядывая ее меж пальцев с горечью осознавая, что жалкая зелень не в состоянии заменить сигарету.

***

Шелест писем заполнил все пространство чердака. Она не замечала времени, не видела ничего, кроме старых обрывков бумаги, бережно сложенных в маленькие треугольники. Казалось, она прямо перед собою лицезрела черты людей, которых никогда не знала. Аня была взрослой. Но сейчас девушка, подобно маленькому ребенку, с безграничным интересом изучала все найденное. Она никогда не знала этого чувства, но почему-то странная тоска зародилась в её сердце. «Скоро выдвигаться будем. Думаю, дело труднее, чем казалось мне сначала. Но ты не волнуйся, Наденька моя. Я пока жив, здоров. Сил нет, как хочется скорее домой к тебе и к дочке. От родителей до меня письма не доходят. Но ты не оставляй их.

Женя.»

4 июля 1943.

Письма со временем становились короче, и даты сменяли друг друга реже. Словно возможность писать угасала с каждым новым днем, проведенным на фронте.