Глава 8. Цикламен

Мне здесь так тесно,

Мне здесь так душно.

Мне надоела на части людьми разделённая суша.

Я поднимаю глаза, я тоскую по родственным душам. 

Мне здесь так тесно…

Камень/ Сплин

      Маринетт, прикрыв веки, крутила обручальное кольцо и мечтала ощутить на собственных пальцах родные прикосновения. Она старательно гнала свои мысли обратно, к далёкому дню, когда Лука, непривычно торжественный, но не растерявший себя за помпезностью свадебного костюма, надевал это самое колечко на её дрожащий от волнения палец, и больше всего теперь боялась снова всё забыть – потерять последнее, что приносило в потемневший мир крохи света.        Ветер забрался под шарф и заставил плечи сгорбиться. Природа наконец присмирела, холода отступили, и Маринетт перестала кутаться в три слоя одежды, заменив толстый неудобный пуховик на лёгкое пальто, а тяжёлые ботинки на кроссовки, но долгие прогулки назвать приятными можно было только с очень большой натяжкой. Наверное, стоило и сейчас не противиться вечерней прохладе на скамейке, а пойти домой, чтобы долго-долго, до глубокой ночи, разглядывать сотню распечатанных снимков, с каждого из которых улыбался Лука. С гитарой и микрофоном на сцене, с плетёной корзинкой, полной фруктов, на чуть смятом клетчатом пледе, в дурацких круглых очках в духе Джона Леннона, с букетиком ромашек, неизвестно где собранных, с подведёнными чёрным карандашом глазами и новеньким пирсингом в брови, с аккуратно зачёсанными назад волосами, в свободной майке и с волейбольным мячом в руках… Такой разный и одинаково сильно любящий свою Маринетт. Бесконечно заботливый, до одури нежный…       Живой…         Маринетт всю квартиру увесила снимками, а те, что не нашли места на стенах и полочках, перебирала перед сном лёжа в постели. Гладила по привычке бездушные фотокарточки. Хотела верить, что Лука где-то тут, совсем рядом, просто вышел в магазин, потому что утром Маринетт нужен кофе, чтобы проснуться, а любимая арабика самой лёгкой обжарки закончилась. Хотела верить… Но уже знала, что если не спохватит ночной кошмар и не будет до рассвета шататься неприкаянным призраком, то проснётся одна в ледяной постели и, едва перебирая ногами, побредёт на крошечную кухню, чтобы насыпать в помутневшую кружку дешёвый растворимый кофе, совершенно мерзкий и на вкус, и на запах.        Новый порыв ветра нырнул ещё глубже, под свитер, и покрыл мурашками спину. Домой – пульсировало в мыслях. Домой, в четыре стены, в унылое пространство, что стало крепостью от внешнего мира, слишком шумного, беспокойного и явно враждебного, раз посмел забрать у неё самое дорогое. Домой. Но Маринетт вытащила из кармана телефон и мельком глянула на время. До назначенной встречи оставалось десять минут.       Наверное, странно приходить в обозначенное место на час раньше и смиренно ждать, изредка провожая взглядом случайных прохожих, но большую часть времени утопая в воспоминаниях, так ведь и не свидание это. Даже не встреча старых добрых друзей, что видятся в силу обстоятельств нечасто, но и на расстоянии друг друга поддерживают. Это… вообще крайне сомнительная затея. И Маринетт бы нашла повод отказаться, если бы первой зажёгшееся на экране имя не увидела Сабин. Мама отчего-то решила, что беседа пойдёт на пользу, и чтобы её не расстраивать категоричным отказом, она взяла да и согласилась прогуляться в парке в обществе Адриана. Вина за попытки после выписки из больницы оттолкнуть маму ещё продолжала колоть. Может, получилось бы покорностью чуть сгладить острые углы?        Маринетт снова покрутила кольцо, словно из этого нехитрого движения черпала силы. Огляделась. Завидев в конце аллеи знакомый мужской силуэт, она поднялась и медленно зашагала навстречу. Врач на последнем осмотре остался доволен состоянием пациентки. Маринетт и сама понимала, что улучшения есть. Суставы теперь болели гораздо меньше, а на травмированную ногу даже можно было опираться без непроизвольно брызгающих из глаз слёз. Но она организму не доверяла, ждала от тела подвоха в самый неподходящий момент, а потому продолжала выходить на улицу с тростью и на редкие сочувствующие взгляды внимания не обращала.        – Привет.       Адриан протянул ей для приветствия руку. Этот жест Маринетт сочла нелепым, поэтому никак не среагировала. Хотя… нет, ложь. Среагировала и весьма показательно – спрятав руки за спину, ведь принять она сейчас могла лишь одни прикосновения, к огромному сожалению, уже не доступные, ведь их с Лукой разделяла бушующая полноводная мрачная река, что пролегла меж царством живых и царством мёртвых. Проклятый Стикс. Продать бы сейчас душу Харону, выпотрошить карманы и отдать всё до последней монетки, чтоб переправил её, пока ещё способную дышать, к любимому. Да только выдумки всё это… Нет никакой реки. И проводника нет. Ничего нет, кроме пустоты.       – Привет, – наконец ответила Маринетт, сообразив, что слишком долго молчать всё же невежливо, и попутно решила извиниться. – Прости. Задумалась о своём.       Адриан покивал, будто понимал её внутренние мучения, и протянутую руку опустил. Маринетт едва заметно выдохнула, а когда её спутник виновато отвёл взгляд при виде трости, даже испытала нечто наподобие облегчения. Наверняка, Адриан решил, что спрятать руки за спиной её заставило стеснение из-за этого жутковатого для молодой девушки аксессуара, а вовсе не нежелание тактильного контакта.        – Как ты?        Вряд ли от Маринетт требовался исчерпывающий ответ. Кому вообще могут быть интересны подробности чужих переживаний? Близкие по-настоящему ведь и так видели, что плохо, тяжко, больно, иногда и вовсе невмоготу, что хотелось не кричать даже, а тихонечко выть, давясь слезами. Так как она? Можно ли описать её состояние одним словом?       Что она чувствовала? Не усталость точно. От чего ей уставать? От созерцания потолка лёжа в постели? Ей даже к плите вставать не приходилось – готовую, заботливо разложенную по контейнерам еду привозила мама. Не пустоту. Это в больничных стенах она существовала в вакууме. Здесь же могла в тысячный раз пересматривать домашний архив и выбирать, какие фотографии распечатать. Могла бережно протирать от несуществующей пыли гитару, вспоминая то как Лука музицировал вечерами, превращая разрозненные аккорды в единое живое музыкальное полотно, то как всеми правдами и неправдами упрашивала маму привезти именно её вместо очередной стопки модного глянца. Чего она так противилась? Гитара… Почти что продолжение Луки. Грусти тоже не было. Грустят школьники, когда заканчиваются каникулы и на горизонте маячит новый учебный год. А Маринетт…        – Нормально, – лаконично ответила она.       Не солгала же. Ведь нормально тосковать по любимым рукам, пронизанным теплотой взглядам, шёпоту на ушко, улыбкам, смеху? Нормально отодвигать от себя тарелку, потому что кусок в горло не лезет, если стул напротив пуст? Нормально раскладывать перед сном на подушке мужскую футболку и обнимать её, вдыхая уже почти растворившийся запах? Нормально же?        – У тебя хорошо получается… – чужой голос заставил прекратить копаться внутри себя, но разобрать суть не вышло.       – Что? – переспросила Маринетт.       – Идти, – Адриан сдержанно улыбнулся. – Едва поспеваю за тобой.       – Ах, это…       Судя по тому, как быстро они оказались на выходе из парка, она и впрямь непривычно шустро перебирала ногами, точно наконец отпустила себя и перестала думать о раздробленных костях. И ровно в этот момент травма напомнила о себе – лодыжку прострелила боль. Маринетт шикнула и попыталась наклониться. Трость выскользнула из рук и глухо стукнулась об асфальт.       – Чёрт! – выругалась Маринетт и тут же попыталась оправдаться. – Я без увечий была неуклюжей. Теперь и подавно.       Она хотела наклониться, но Адриан ловко её опередил.        – Спасибо, – она вяло шевельнула губами.       Принимать трость обратно было… странно. Неприятно даже. Маринетт шла на эту встречу, чтобы доказать, что она в порядке, и отвадить от себя Адриана с его заботой. А выходило иначе. Она лишний раз удостоверилась, что банально физически нуждалась в чьей-то заботе.        – Спасибо… – ещё раз повторила Маринетт.       Все остальные слова исчезли. Остался лишь проблеск надежды, что Адриан сейчас проводит её до дома из вежливости, а этот день можно будет считать прожитым. Ещё один в копилку.        – Да не за что.        Адриан улыбнулся, а Маринетт позволила себе задержать взгляд на его лице. Когда они в последний раз виделись? На похоронах,.. но это не в счёт. Тогда она даже не взглянула толком на него. А прежде… Год назад? Больше? Неужели она вызывала столько жалости, что даже не самые близкие приятели теперь рвались с ней пообщаться?       – Почему ты здесь? – прямолинейно спросила Маринетт.       – Не хочу, чтобы ты оставалась одна, – ответил Адриан настолько спокойно, будто его ничуть не задел вопрос в лоб.        Маринетт бы наверняка обиделась, если бы ей вот так не слишком деликатно намекнули, что её присутствие выглядит как неприятный сюрприз. Неужели Адриан настолько паршиво разбирался в чужих эмоциях, что не видел щита, которым Маринетт от него отгораживалась? Она была уверена, что ещё немного, и его можно будет физически нащупать. Или видел, но, несмотря на её панцирь, хотел остаться?       С губ слетел вздох. Ещё хуже. И что ему отвечать на непрошенное благородство? Снова «спасибо»? Не человек, а заевшая пластинка. Ничего путного из себя Маринетт так и не выдавила, а вместо ответа продолжила разглядывать собеседника: его травяного цвета глаза и почти не встревоженные ветром волосы… Сколько же геля сверхсильной фиксации он использовал, что мог похвастаться идеальной укладкой в такую погоду?       У Луки бы сейчас был хаос… Целый лазурный смерч. Она бы потом распутывала пряди, пропускала бы их сквозь пальцы, разглядывая причудливые переходы от родного тёмного к яркой краске и даже прикидывала, а не подойдёт ли ей какой-нибудь цвет поинтереснее.        Адриан выглядел… хорошо. Выверенно. Даже как-то слишком гладко. Будто и не человек вовсе, а более совершенная форма жизни, которой обычные людские изъяны не страшны. Не в пример самой Маринетт с её растрёпанными косами, потрескавшимися губами, и содранной до запёкшихся корочек кожей у ногтей. Чёртовы заусенцы. Снова захотелось стыдливо спрятать руки за спиной.        – Мы Джулеку на днях снимали для рекламы. Она умничка. Такая трудяга.       Голос Адриана разорвал тишину, и Маринетт чуть поджала губы от досады. Новость, которую она уже знала, впечатления не произвела, и от неловкости не избавила – только подтолкнула к новому витку размышлений. Лука бы сестрой гордился. Маринетт помнила, с каким восхищением, с какой гордостью он смотрел на снимки, которые делали для её маленького, но значимого детища. Должно быть, с Агрестом всё иначе. Но разве было в этом мире хоть что-то, что не по плечу носителям фамилии Куффен по праву рождения?       – Это же Джулека, – немного рассеянно пробормотала Маринетт.       И снова нырнула в топь мыслей о прошлом. Не клеился разговор. В обществе Адриана становилось слишком тесно, а Маринетт не находила в себе сил взять и распрощаться, поэтому разглядывала хмурую небесную гладь, чтобы хоть как-то абстрагироваться от беседы. Но Адриан не сдавался.       – Я подумал… – он выдержал паузу, но Маринетт интригу не оценила, напротив, хотела, чтобы он поскорее высказал всё, что хотел, и позволил ей снова упиваться одиночеством. – Мы с тобой ведь тоже снова могли бы поработать вместе.       – Не уверена, что готова работать. Я пока… слишком устаю.       – Да… понимаю…       Разочарование, что сквозило в словах Адриана от Маринетт не скрылось, и она в очередной раз принялась гадать, почему она его настроения считывала легко, а он продолжал упрямо себя навязывать. Пришлось перейти к откровенной прямолинейности.       – Ты извини, я… домой хочу.       – Провожу тебя.       Они распрощались возле дома Маринетт, и она, уже окончательно продрогшая от затянувшейся вечерней прогулки, рухнула в постель, едва сбросив с себя одежду. И вытащила из-под подушки стопку фотографий. Так уж вышло, что встречи с живыми людьми пока лишь высасывали силы, и только копание в памяти даровало крохи покоя. 

***

      Металлическая ложечка звякала всякий раз, когда касалась стенки фарфоровой чашки, и Маринетт с каждым новым звуком вздрагивала. Чайник вскипел ещё час назад и уже успел порядком подостыть, но ей показалось, что от едва тёплой воды и без того отвратительный вкус растворимого кофе хуже уже не станет, поэтому подогревать не стала, а равнодушно наблюдала за маленьким вихрем в чашке. Хотя, возможно, стоило хоть немного себя пожалеть. Она поморщилась и едва не выплюнула горькую жидкость, которую язык не поворачивался назвать напитком, обратно.       – Гадость… – буркнула Маринетт, убирая чашку на край стола и придвигая к себе ноутбук.       С той сомнительной встречи с Адрианом прошло дней пять. Или шесть. Она не считала, а выглядели эти унылые единицы измерения времени, как и прежде, одинаково.        Боль, что рвала душу в клочья, никуда не исчезала, какими бы заманчивыми обещаниями ни сыпали звонившие справиться о делах люди.       «Всё образуется», «ты справишься», «скоро станет легче»…       Тошнотворная ложь! Боль лишь притуплялась и теперь не нападала острыми приступами, а грызла перманентно в любое время дня и даже ночи, если спалось плохо.       Глупо, наверное, было внимать советам из интернета – клишированным, а то и вовсе невыполнимым, но Маринетт уже занесла пальцы над клавиатурой, на пару секунд прикрыла веки и сделала глубокий вдох в надежде, что этот ритуал поможет ей сформулировать запрос. Напрасно. Она с такими вещами предпочла бы вовек не сталкиваться. Но что такое наивные желания недомодельера, который не в состоянии даже смотреть на ткани, недопарижанки, что не помнила города, где выросла, недожены, потерявшей мужа, против воли судьбы?       Ни-че-го… Ничегошеньки.        – Как пережить потерю, – проговорила вслух Маринетт, стукая пальцами по клавишам. – «Я правда буду это читать?»       Без особой надежды Маринетт ткнула по первой же ссылке, пробежалась глазами по тексту и не скрыла обречённого вздоха. Не разочарование – скорее констатация факта. Даже беглое чтение по диагонали дало понять, что статейка от души напичкана шаблонными советами и приправлена дурацкими картинками неестественно плачущих и смеющихся людей.         «Займитесь спортом. Во время тренировки в организме вырабатываются эндорфины. Согласно исследованиям, эти гормоны способствуют снижению интенсивности признаков клинической депрессии», – гласил вырванный наугад абзац.       Чёрт бы их побрал, этих талантливых копирайтеров! И исследователей туда же! Какой спорт? Маринетт покосилась на собственную ладонь, что дрожала, даже когда она поднимала что-нибудь немногим тяжелее чашки кофе. Понятно... Дальше.       «Заведите питомца», – так звучал следующий совет.       Маринетт задумалась. Хорошо, наверное, когда тебе в ладони тычется преданный мокрый нос. Или когда под бочок ложится пушистый урчащий комочек. Воображение, что истосковалось без работы, теперь генерировало картинки с удвоенной прытью. Если пёс, то ирландский волкодав, а то и тибетский мастиф, и никак не меньше. А если кошка, то лучше три разу. Или четыре. Но собака явно будет требовать внимания и дрессировки, будучи щенком сожрёт все мебельные ножки, а когда вырастет выгонит Маринетт из кровати и заставить спать на коврике у входной двери. Кошки исцарапают обои и будут всюду рассыпать свою шерсть. Нет, плохой вариант.       Маринетт перебрала в уме всех животных, каких знала: представила прыгающую по спинке дивана шиншиллу, рыскающего по углам хорька, шуршащих в колесе хомяков, снующих меж пышных водорослей рыбок и надолго зависла с мыслью о небольшой змейке в террариуме. Потому что Лука любил змей… А она так и не успела сшить ему куртку с чешуйчатыми рептилиями. Смахнув навернувшиеся слёзы, Маринетт резко захлопнула крышку ноутбука, так и не выключив его. В квартире снова стало невыносимо тесно. И дышалось с трудом. Набросив на плечи пальто и подхватив трость, она вышла на улицу.       Маршрут не строился – ноги сами брели по тротуарам то долго-долго прямо, то петляя в узенькие переулки, где было совсем не по-парижски сыро, грязно и затхло. Неуютно. Впрочем, среди помпезностей и шика тоже было не слишком комфортно. Странный город вырастил Маринетт, а теперь никак не хотел принимать обратно.        Она сама не поняла, что за приказ вынудил её остановиться. То ли ноги устали от блуждания, то ли мозг наконец сообразил, что бежать некуда и незачем, но факт оставался фактом: Маринетт вросла в землю возле цветочного магазина с панорамными окнами, пестрящими яркими красками. Она словно впервые за всё время от пробуждения в больнице увидела хоть что-то не в сером цвете.       Бороться с возникшим из ниоткуда желанием подняться по маленькой лесенке и потянуть на себя дверь ей показалось бессмысленным. И даже не любопытство ею сейчас двигало, а первая действительно серьёзная попытка вытащить саму себя из ямы скорби. Домашнего питомца точно не потянуть, так почему бы не попробовать поухаживать за растением? Непривычная решимость отразилась скупым подобием улыбки, и Маринетт вошла внутрь.       Глаза разбежались мгновенно. Куда бы она ни смотрела, взгляд тут же терялся в обилии зелени. Напрасно Маринетт пару мгновений назад сочла этот цветочный уголок тихим и безлюдным. Девушка-консультант в бежевом фартуке с логотипом, повторяющим картинку с вывески, порхала от пожилой дамы, скрупулёзно рассматривающей кашпо, к отчаянно краснеющему юноше, что никак не мог определиться между розовыми и белыми розами. Ещё несколько посетителей бродили по залу, но не отвлекали сотрудницу. Маринетт решила последовать их примеру. Она сделала робкий шажок вперёд и принялась рассматривать стеллажи, уставленные растениями. Благо, здесь было на что поглазеть и из чего выбрать для себя «сожителя».       Первыми в поле зрения оказались кактусы. Забавные. С тоненькими крючковатыми иголками и толстенными шипами. Вытянутые, плоские, пухлые как шарики. Некоторые даже с небольшими цветочками. Другие – необычного оттенка, что уходил от привычного зелёного в синеву. Но колючки прочно ассоциировались со злом, а Маринетт искала себе… почти друга, просто очень молчаливого и неподвижного, поэтому пошла дальше.        В следующей зоне обнаружились фикусы. По крайней мере, так гласила табличка на одном из растений – на том, у которого на ветвистом стволе красовались листочки с белой каймой. Другой, не менее симпатичный, мог похвастаться огромными толстыми кожистыми листьями. Впечатляюще. Да только деревце в кадке ростом уже почти дотягивало до самой Маринетт, а ещё немного и переросло бы. Наверняка будет неудобно, если случится переезд.        Дальше шли цветущие орхидеи. Маринетт, разглядывая их вычурные лепестки, испытала нечто вроде трепета, но не от природной красоты – от очередной волны воспоминаний: в родительском доме в Кассисе орхидей было полно, и мама вечно возилась с рыхлением и подкормками, а поливала едва ли не по прописанному заранее графику. Маринетт даже в подавленном состоянии от необдуманных шагов себя сдерживала. В цветоводстве она полный профан, поэтому и растение нужно неприхотливое.        – Только какое… – пробормотала она вслух.       – А хотите, я помогу выбрать?        Она повернулась на низкий и глубокий женский голос. Казалось такой мог жить в грудной клетке пышнотелой дамы в годах, но рядом топталась хрупкая девушка, ровесница Маринетт на вид, а может быть, чуть младше, потому что тёмные, едва ли не чёрные, прямые волосы легко могли визуально накинуть пару лет.        – Хотите? – повторила вопрос незнакомка.       Наверное, это так просто, когда все решения за тебя принимает кто-то знающий и опытный. Плывёшь себе по течению, пока другие сочиняют для тебя цели и мечты… Полагаешься слепо на чужую волю… Таким ли путём она желала идти? Но незнакомка уловила на лице Маринетт совсем иные сомнения.       – Простите, – она на миг обнажила белоснежный ряд зубов, но спрятала улыбку, будто постеснявшись. – Наверное, это навязчиво с моей стороны. Просто я совсем недавно переехала, и мне катастрофически не хватает общения. Все мои друзья остались в Бордо.       Незнакомка ещё что-то лепетала. До слуха доносились обрывки фраз о новой работе и расставании на почве переезда, но Маринетт снова задумалась о своём. Что там мама говорила? Потихоньку пробивать скорлупу и доверять людям, ведь они не желают зла… Так, кажется? С Адрианом беседа вышла из ряду вон плохой, так может и не стоило пытаться цепляться за совсем уж далёкое прошлое? Может, оставить прошлое для Луки, а всё остальное взять да вычеркнуть? Ну, или просто отодвинуть подальше до лучших времен, а пока впустить в жизнь нового человека, который не будет каждую секунду искать возможности высказать сочувствие. Маринетт ещё раз взглянула на девушку перед собой и негромко назвала своё имя.       – Коринн, – охотно ответила собеседница. – Коринн Атталь. Можешь найти мой профиль. Буду рада пообщаться. Ой, – она резко замолчала, прикрыв рот ладошкой для верности, – я слишком тороплюсь, да?       Маринетт не смогла сдержать смешка. Не усталой насмешки над своими потугами продолжать жить эту жизнь в одиночестве, а вполне искреннего проблеска радости, пусть и угасшего за пару секунд. Странная ей встретилась мадемуазель. Бесхитростно выложила и имя, и фамилию, могла бы наверное дожать паспортными данными и адресом вплоть до номера квартиры, но Маринетт решила не доводить.       – Найду обязательно, – пообещала она. – Но сначала…       Сначала ей следовало сделать то, ради чего она разгуливала вдоль стеллажей. Озарение снизошло внезапно: неожиданно для самой себя Маринетт разглядела среди общей гущи растительности скромные тёмные листочки, прожилки которых напоминали белёсые разводы, и розовые лепестки. Рука сама потянулась к горшку.       – Вот этот возьму! Красивый.       – Цикламен, – чуть склонив голову, заговорила Коринн. – Необычный выбор для новичка.       – Чем же?        Маринетт ожидала из уст новой знакомой лекции о сложностях и нюансах выращивания этих самых цикламенов, одного из которых она уже прижала к груди как родного, но Коринн лишь прищурила и без того раскосые глаза и заправила прядь волос за ухо. Маринетт разглядела необычную серёжку собеседницы – длинную, витиеватую, усыпанную красными камушками.       – Обычно берут что-то… – она провернула в воздухе кисть, словно жестикуляция могла бы помочь ей подобрать нужные слова.       – Попроще? – озвучила догадку Маринетт.       – Вроде того, – кивнула Коринн.       Но сникнуть Маринетт не успела. И вернуть цветок, уход за которым оказался бы ей не по силам, тоже.       – Я могу помочь, – воодушевилась Коринн. – Я всё о них знаю! И о других растениях тоже, если вдруг ещё захочешь. У моих родителей магазинчик в Бордо. Очень на этот похож. Я поэтому и пришла.       На прежде улыбчивом лице девушки мелькнула тень грусти, и Маринетт поймала себя на мысли, что понимает её. Она тоже одинока. Обстоятельства были полярно разными, но суть едина. Новое откровенное открытие и впрямь заставило сердце стучать самую малость быстрее: ведь не только Коринн со своими познаниями была полезна, а и сама Маринетт могла ей помочь справиться с тоской по дому, если бы приняла помощь. А там, кто знает, куда завело бы общение.        – С радостью послу…       Маринетт осеклась на полуслове, заметив, что Коринн явно отвлеклась от темы и сфокусировалась на происходящем за окном. Даже на цыпочки приподнялась, чтобы лучше видеть. Как уж тут тоже не глянуть?        – Ох, нет… – пробормотала Маринетт, сообразив, что к чему. – Ну нет…       Не узнать блондина в пальто было невозможно.        – Твой парень? – попробовала угадать Коринн, но не получив ответа, продолжила накидывать варианты. – Назойливый ухажёр? Бывший?       Всё мимо. Маринетт, закусив краешек губы, разглядывала активно жестикулирующего через стекло витрины Адриана и надеялась, что её озадаченный вид хоть немного скроют листья. Ведь правильнее было бы изобразить радость от встречи, так?       – Нет, – отрешённо ответила Маринетт. – Знакомый просто.       Сложно было объяснить, почему «просто знакомый» так усиленно махал руками, призывая не то выйти, не то, наоборот, не выходить.       – Чудной какой… – пробубнила Коринн. – Вроде как хочет поболтать с тобой.       – Да, наверное, – согласилась Маринетт и покрепче прижала к себе горшок с цикламеном.       Похоже, она окончательно и бесповоротно определилась с выбором.       – Ты не хочешь?       – Не знаю… Нет, наверное…       Маринетт сделала маленький шаг назад, точно тело противилось и хотело скрыться от взора Адриана в царстве флоры.       – Так может, просто сказать ему об этом?       Слова Коринн звучали как истина. И как хорошая идея. Но Маринетт, считавшая себя человеком вежливым и тактичным, заявить Адриану прямо в лицо, что предпочла бы существовать без его внимания, не могла. Да и навязчивостью тут, на первый взгляд, не пахло. Наверняка, просто мимо проходил и увидел знакомое лицо. Откуда ему было знать, что именно в этот час её занесёт в цветочный магазин?       – Спасибо тебе, – Маринетт переключила внимание и двинулась в сторону прилавка, чтобы рассчитаться за цветок. – И… рада знакомству. Мне порой тоже очень одиноко.       Решив не погружать Коринн в масштабы личных переживаний, Маринетт оплатила покупку и вышла на улицу, мысленно прокручивая возможный диалог с невесть откуда взявшимся тут Адрианом. Её ожидала… пустота. По тротуару мимо магазина сновали прохожие, но знакомой фигуры среди них разглядеть не удавалось.        – И вправду чудной…        Ещё раз осмотревшись, но так и не обнаружив своего недавнего визитёра, Маринетт двинулась в сторону дома. И как её угораздило так далеко забрести? Через пару кварталов нога разнылась, стало ощутимо больно наступать на пятку, поэтому пришлось пустить в ход трость. Ветер поднимал в воздух пыльные вихри. Хотелось поскорее спрятаться в тепло, и Маринетт как могла спешила, пряча под тканью пальто, слово сокровище, беззащитную зелень цикламена.        Вернувшись домой, она первым делом взялась за обустройство местечка для нового «жильца». Особыми познаниями Маринетт похвастаться не могла – в голову пришло только швырнуть в мусорку журнальную кипу, освободив добрую половину подоконника. Наконец, цикламен обрёл постоянное место жительства, а над глянцем Маринетт сжалилась, отправив его не в мусорное ведро, а на пустующую нижнюю полку шкафа. По венам разлилось приятное тепло.       Появилось желание не забраться в кровать, а сделать что-то ещё. Может, даже порядок навести. Взгляд упёрся в недопитый кофе и захлопнутый ноутбук. Первый бы вылить, а второй выключить по-человечески. Решив, что с чашкой она ещё успеет разобраться, Маринетт подняла крышку, дождалась, когда экран загорится и вдруг вспомнила торопливую болтовню новой знакомой. Образ девушки из цветочного магазина вспыхнул в памяти ярким пламенем и на миг разогнал беспросветную мглу.        «Ну, а чем чёрт не шутит?»       Она же обещала. Пальцы шустро открыли вкладку с соцсетью и набрали засевшее в памяти имя. Искомый профиль обнаружился сразу. Маринетт пролистала яркие снимки, среди которых нашлись и разнообразные картинки из путешествий, и явно выполненные профессионалом своего дела студийные карточки. Коринн времени не теряла. Фото с заснеженных горных склонов, залитых солнцем пляжей, широких улиц, утыканных небоскрёбами, показывали, что эта девушка многое успела увидеть, но всегда возвращалась домой. От снимков с родителями, как гласили подписи, веяло особым теплом. Маринетт кликнула по одному из портретов, пристально вгляделась в карие глаза и поймала себя на мысли, что Коринн умудрялась излучать добро даже через экран. Либо на редкость фотогенична, либо и впрямь была человеком душевным. Опасаясь растерять решимость, Маринетт сделала глубокий вдох и потянулась к кнопке, чтобы подписаться на аккаунт.       Но заветный клик не случился – курсор предательски замер на полпути. Маринетт усиленно защёлкала мышкой, зашаркала по коврику, но, увы, реанимировать её не удалось. Ненужное более устройство без лишней жалости отправилось в нижний ящик стола, куда обычно скидывался всякий хлам, который по-хорошему стоило выбросить. Пальцы потянулись к тачпаду, но и он неожиданно забарахлил, словно техника взбунтовалась против решения своей владелицы.       – Да ладно!        Маринетт коротко выругалась и потопала в прихожую, чтобы вытащить из кармана телефон и завершить начатое.