Глава 9. Начистоту

Все приборы врут, 

Все, кто с нами, умрут.

Кольцевые дороги никуда не ведут.

Унеси меня, ветер, на другую планету,

Где чёрное небо, где меня не найдут.

Розовые очки/Смысловые галлюцинации

      – Бай Му Тан. Белый пион. Прямой доставкой из самого Шанхая. Ну-у, почти, – проговорила Маринетт, глядя, как Коринн вертела в руках маленькую фарфоровую чашечку, не решаясь на первый глоток.       Запойная недельная переписка, которая началась с обсуждения частоты полива цикламена и закончилась разговором о лучших человеческих качествах, вылилась в реальную встречу. Маринетт подготовилась со всей душой – не только позволила сквозняку буквально выдуть из квартиры мрачную ауру, но и вытащила из закромов кулёчек с элитным сортом китайского чая. Лука на большинство вкусов, которые периодически предлагала продегустировать Сабин, тайком кривился и морщился, а этот находил мягким. Ни к каким другим руки больше не тянулись.        – Бай Му Тан… – задумчиво повторила гостья, постукивая алыми ноготками по краешку светло-серого фарфора. – Что-то знакомое… Вспомнила! Про него ведь рассказывают, будто он помог одному человеку вылечить сестру от смертельной болезни? Ещё что-то про рыбу упоминалось…       Маринетт приподняла небольшую крышечку, качнула в ладони заварник, заставляя чаинки, что формой и цветом напоминали маленькие изящные цветки, вальсировать в воде, и улыбнулась девушке, сидящей напротив. Давно она не испытывала тёплых чувств от встречи с кем-то.       Коринн оказалась интересной собеседницей. Она бесхитростно делилась своими размышлениями, рассказывала о путешествиях в те края, где Маринетт не доводилось бывать, а теперь блеснула знаниями о китайском чае, пусть и не совсем точными.       Но не только эрудированность и открытость тянули уголки губ вверх. С Коринн было… легко. И не пришлось долго копаться в себе, чтобы понять, что этой непередаваемой лёгкости способствовало. Они знакомились с нуля. Чистый лист мог дать начало добротной дружбе. Коринн не смотрела с жалостью и не запиналась перед каждой фразой, боясь непреднамеренно надавить неосторожными словами на больное, а Маринетт могла оставить попытки соответствовать себе из прошлого. И точек соприкосновения находилось всё больше. Удивительно, но именно беседы без нескончаемого потока утешений и заверений, что всё обязательно будет хорошо, стали целительными. Маринетт снова улыбнулась и наполнила свою чашку.       – Близко, но не совсем, – вынырнув из мыслей, она наконец ответила на догадку Коринн. – Предание гласит, что чай этот обнаружил мужчина, желавший спасти мать от смертельной болезни. Они жили в горах – в уединении возле озера, вдоль берега которого росли удивительной красоты пионы, что не только поражали взор, но и пьянили ароматом. Тот мужчина, не жалея себя, искал лекарство, но выбился из сил и заснул, а во сне ему явилось божество, что указало путь. Проснувшись, он уже знал, что для исцеления матери должен раздобыть мясо карпа и молодые листья чая. И задача звучала бы не столь сложной, если бы на дворе не стояла зима. Но настойчивый мужчина отступать не собирался – он расколол лёд на озере и вытащил голыми руками карпа, а когда вернулся к пионам, увидел, что все они превратились в чайные кусты с нежными светлыми листочками. От приготовленного мужчиной снадобья его мать быстро пошла на поправку, а чай тот с тех пор так и называют – Белый пион.        – Красиво, – задумчиво протянула Коринн, наконец сделала глоток и блаженно прикрыла веки. – И вкус какой… мягкий.       – Красиво… – эхом повторила Маринетт. – Жаль даже, что это всего лишь легенда.       Наверное, проще бы жилось в мире, где хоть и изредка, но всё же творятся чудеса. Где сны несут не липкий страх, а ответы, пусть и не всегда очевидные, пусть непростые. Уж она-то бы точно разбила корку льда и изловила всех обитателей водоёма голыми руками за хвосты да плавники, лишь бы её Лука жил.        – У китайцев много легенд и преданий. И все о мужестве, героизме и стойкости духа, что ничем не сломить.       Вспоминать пропитанные магией небылицы из древности не хотелось, но уж лучше было удариться в историю, чем дать себе снова увязнуть в жалости к себе.       – Всегда мечтала побывать в Китае, но… не довелось, – охотно подхватила тему Коринн. – А ты была?       – Я наполовину китаянка, – усмехнулась Маринетт. – Была…        Прогнать налетевшую грусть не вышло. Была, и не единожды, если верить рассказам родителей. Вот только поделиться впечатлениями от поездки не могла – не помнила.       – Так вот в чём дело! – воскликнула Коринн.        Маринетт стушевалась настолько, что уткнулась в чашку. В глазах гостьи мелькнуло восхищение, от которого она уже отвыкла, купаясь в тоннах сочувствия.       – Извини, – Коринн виновато отвела взгляд. – Просто у тебя необычный типаж. И я никак не могла понять, что так цепляет в твоей внешности, а теперь всё прояснилось. Это же смешение кровей! Знаешь, я нахожу метисов самыми красивыми людьми!       Не сказать, что прежде Маринетт комплексовала по поводу внешности или зацикливалась на отражении в зеркале. Видела, конечно, изъяны. Знала, что кожа могла быть не такой болезненно-бледной, губы чуточку пухлее, а брови шире, но прежде Лука не словом, а делом доказывал, что беззаветно любит её именно такой, какой она была, а теперь… Теперь стало ровным счётом плевать.        – Ты тоже красива… – пробормотала Маринетт, отчаянно краснея от комплимента.       – Мама говорила, что её прапрапрабабушка по отцовской линии была на четверть не то испанкой, не то итальянкой, так что… я тоже своего рода метис. Хотя с таким подходом, наверное, каждого можно считать метисом, – Коринн рассмеялась и потянулась к вазочке с печеньем. – Я плохо ориентируюсь в собственной родословной.       Потекла спокойная беседа: они вспоминали метания Маринетт перед покупкой цикламена и даже решили, что их случайная встреча – не что иное как знак судьбы, в которые обе, как теперь выяснилось, прежде не слишком верили. И вечер бы даже закончился на позитивной ноте, если бы уходя Коринн не замерла возле одной из десятков украшающих стены фотографий – у той, где счастливая пара обменивается обручальными кольцами.       Маринетт вжалась спиной в стену, предчувствуя вопрос, что вот-вот должен прозвучать, и уже заготовила оптимистично-сладкую ложь, что позволила бы ей не вдаваться в подробности. Но тело запротестовало. Коринн даже не успела ничего спросить, лишь поправила криво висящую рамку, как из глаз Маринетт против воли полились обжигающие ручейки слёз.       – Это мой Лука, – она всхлипнула. – Он… умер за неделю до Рождества. А я… пытаюсь жить без него. Не получается…       Новый всхлип вышел громче предыдущего и превратился в протяжный вой сквозь стиснутые зубы. Ноги подкосились, и тело безвольно съехало вниз. Маринетт машинально притянула колени к груди и тихонько захныкала. Коринн молниеносно опустилась рядом.       – Что случилось? – она погладила подрагивающее плечо.        Маринетт шмыгнула носом. Из горла непроизвольно вырвался звук, похожий на скулёж. Терпела, храбрилась, держалась… Толку? Легче не стало ни на грамм. Ей всё так же остро не хватало любимых рук, что держали крепко-крепко. И всё так же хотелось повернуть время вспять, чтобы отговорить и Луку, и саму себя от той роковой поездки.       Коварная память прятала на задворки приятные мгновения их совместной жизни, а на первый план жестоко выставляла воспоминания первых дней в больнице. Маринетт была готова поклясться, что чувствовала сейчас не духи сидящей рядом Коринн, а мерзкий запах лекарств. В ушах неистово пульсировало, а горло точно разрывало от невысказанных слов. И они полились неукротимым потоком, безжалостно возвращая в тот страшный день, когда Маринетт лишилась… всего, как ей сейчас казалось.       – Мы домой возвращались. С покупками к Рождеству. Я заставила его купить свитер с оленями. Лука… – губы дрогнули в кривой обречённой улыбке, – был таким милым в нём. Темно было на дороге… Я задремала, но он всегда хорошо водил. О чём мне волноваться? А потом… Машину тряхнуло. Лука что-то крикнул, а я даже не помню, что. Всё так быстро произошло… Я вжалась в сиденье, зажмурилась… А дальше удар и… темнота.        Маринетт говорила и говорила, раскачиваясь в такт словам. О том, как очнулась в больничной постели, ещё не зная об утрате, как готова была рвать на себе волосы лишь за то, что посмела выжить, как вскакивала в ночи от терзающих сознание кошмаров. Умолчала лишь о двух вещах: о пугающем содержании снов и о тотальной амнезии, что случилась с ней десять лет назад.       Зато сполна выложила, каким был её Лука: как заводил залы с пары строчек, а потом затягивал балладу о любви и заставлял каждого из толпы затаить дыхание, как любил уезжать подальше от городской иллюминации и разглядывать звёзды в бархате неба, как нежны были его поцелуи, когда он возвращался с гастролей, которые, хоть и случались нечасто, заставляли скучать.       Говорила она то тише, то громче. То чётко выкрикивала, то неразборчиво шептала. Ощущала на плечах чужие женские руки, а ждала ладони, на которых наизусть знала каждую линию. Крохотный шрамик в основании мизинца, точечку-родинку на большом пальце…        – Лука… – хныкнула Маринетт и зажмурилась, не в силах смотреть на вновь опустевший мир.       Раскачиваться она прекратила, плакать – нет. Откуда вообще в ней столько слёз. Должно быть глаза после этого приступа истерики пересохнут полностью.       – Как же больно тебе, – донёсся до слуха не слишком чёткий голос Коринн, и Маринетт почувствовала на груди тепло её пальцев. – Вся боль вот здесь теснится. Душит. И выхода никак не найдёт. Выплесни.       – Если б я знала, как… – уткнувшись лбом в колени, простонала Маринетт.       – Покричи.       – Что?       Глаза после колоссальных усилий над собой наконец распахнулись. Веки жгло, но Маринетт старательно вглядывалась в лицо гостьи, что не только не убирала руку от её груди, но и дала совет. Правда, звучащий странно.       Кричать? Зачем? Ведь мир вокруг ждал, что она станет сильной, а сильные девочки держат эмоции под замком и молчаливо терпят, даже когда обстоятельства принимают форму хлыста, что рассекает кожу и мышцы до самых костей.        – Покричи, – повторила Коринн, перехватив ладонь Маринетт и заменив ею свою руку. – Я серьёзно. Громко, во всю силу. Так, чтобы пальцами вот здесь вибрацию чувствовать.        Коринн выглядела так, будто в своих словах не сомневалась и абсурдными их не считала. И Маринетт ей верила. Тянулась к ней. В её глазах не плескалось треклятой жалости, а вот готовности помочь с лихвой бы хватило ещё на десяток таких же морально раздавленных, как она сейчас.       Но слишком много страхов копошилось в груди. Слишком много навязанных мыслей блуждало в голове.       – Но… меня же… услышат?..       – Кто? Соседи? Тебе бы о себе беспокоиться – не о других. А меня уж точно стесняться не стоит. Мари?       Маринетт дёрнулась, снова всхлипнула и растёрла слёзы по щекам. Так называл её только один человек и произносил нетипично, растягивая, словно смакуя каждый слог. Конечно же, Коринн не могла знать таких нюансов и просто напросто сократила длинное имя, проговорив его резко и отрывисто. Но Маринетт этот заветный набор звуков слышала впервые за три месяца одиночества, и его звучание срывало только-только запёкшиеся корочки, заставляя раны кровоточить заново.       – Ты слышишь меня, Мари?       Она сидела как истукан и буравила взглядом пространство. Только пальцы легонько подрагивали. В груди жгло. И если несколько минут назад изнутри рвались только приглушённые завывания, то теперь физически можно было почувствовать, как в горле начал зарождаться крик.       Наружу он вылился громовым раскатом, отразился от стен и резанул по слуху, давно отвыкшему от громких звуков. Маринетт съёжилась, напряглась вся до самых кончиков пальцев и снова закричала. Прервалась на жадный вдох, а затем раз за разом, порция за порцией принялась выбрасывать наружу ту самую боль, что горела, выжигая внутренности и оставляя после себя пепелище.        Отдышаться удалось не сразу. Успокоить саднящую боль в связках и вовсе не вышло. Сердце колотилось как бешеное, гоняя по организму кровь с утроенной скоростью. Голова кружилась, но буря в груди минута за минутой утихала. Жар угас, оставив лишь немного тепла и света.        – Где ты такому научилась? – Маринетт посмотрела на Коринн, не веря, что её совет сработал.       – Жизнь и не такому научит, – она похлопала ладонью по её плечу. – Я не человек, а кладезь всяких комплексов, проблем и травм. Но я стараюсь прорабатывать их, пока они не сожрали меня с потрохами. И, кстати, у меня есть на примете толковый психолог. Знаю, может я и тут излишне напираю, но… всем нам иногда полезно покопаться в себе под присмотром специалиста.        Коринн не выглядела даже чуточку сбитой с толку внезапной истерикой. Она и впрямь знала, о чём говорила, и понимала, что делала. Маринетт впервые с момента осознания гибели Луки открыто показала свою боль, но не стала чувствовать себя слабее. Наоборот, наконец данные другими обещания начали сбываться – стало легче. И в том виделась заслуга новой знакомой.       Но психолог? В мыслях всплыл образ мадам Дюбуа. Наверняка, та могла похвастаться солидным послужным списком и сотнями отзывов, но представить совместную работу с ней у Маринетт никак не выходило. Или это лишь незавидная участь гонца, принёсшего плохие вести… Жюстин казалась какой-то неправильной: с виду демонстрировала открытое неравнодушие, но вряд ли искренне и до конца разделяла чужую боль. В конце концов, это даже не знакомая их семьи – лишь профессионал, нанятый, чтобы помягче преподнести ужасающие новости. Совершенно зря, как сейчас виделось.       – Что скажешь? – голос Коринн отвлёк от мыслей. – Могу дать контакты. А если хочешь, сама договорюсь о встрече для тебя.       Коринн осторожным движением убрала от лица Маринетт тоненькие прядки, прилипшие к мокрой от слёз коже. Зачем вообще нужны эти горе-психологи, когда есть такие люди, как она? Или всё же есть среди представителей профессии действительно толковые экземпляры, а Коринн и сама научилась выпутываться из сложностей, и в состоянии помочь другим благодаря им? Сложно. Сейчас точно не время для скоропалительных решений.       – Я подумаю. Хорошо? – озвучила неопределённость Маринетт.       – Разумеется, – Коринн мягко улыбнулась. – А теперь давай уложим тебя в постель. Сон – прекрасное лекарство от многих бед.       – Посидишь со мной, пока я не усну? – прошептала Маринетт, укладываясь под одеяло.       Веки смыкались. Руки потяжелели и слушались плохо. Похоже, что вместе с болью из груди вырвались и силы.        – Конечно, – заверила её Коринн. – Отдыхай.       Последняя мысль, за которую успело зацепиться ускользающее сознание, была о духах. Снова запахло терпкой сладостью, безмолвно напоминая о реальности, где больничные стены, бесконечные осмотры, горы таблеток и исколотые капельницами вены остались позади.

***

      Выходные дни в сумасшедшем ритме жизни Адриана мелькали редко. Все свои персональные заботы он давно научился втискивать в плотный рабочий график. Отдать дань памяти погибшим родителям? Это обязательно. Вон как раз есть окошко между советом директоров и генеральной репетицией показа. Потягать гантели, чтобы телу и не вздумалось потерять форму? Тоже ничего сложного. После возвращения со званного ужина из Милана всё равно не спалось бы, а личный спортзал весьма благоволил ночным тренировкам.       Но сегодняшний день стал исключением. Внеплановым исключением, окончательно выбившим из колеи.       Утро началось с ощущения полнейшей разбитости. Ни двойной эспрессо, ни прохладный душ ситуацию не исправили. Спасало одно – никаких важных переговоров на сегодня Адриан не запланировал, а погрязнуть в отчётах мог и без личного присутствия в офисе. Но и тут случился сбой – цифры перед глазами расплывались, а голова от каждого движения начинала трещать с такой силой, что могла лопнуть в любой момент. Неужели организм наконец не выдержал насилия над собой и воспротивился очередной попытке объять необъятное? Как бы то ни было, уставшее тело победило. Адриан отложил отчёты до лучших времен и перерыл аптечку в поисках таблетки от головной боли, но ничего мощнее парацетамола не нашёл.       Мысли о некстати пошатнувшемся здоровье отбросились быстро. Думать стоило, определённо, о другом – о Маринетт и потенциальных угрозах разозлённой Лилы. В одиночку Адриан терпел сокрушительное поражение в кодовой операции под названием «сближение». Не хотела Маринетт сближаться, хоть в открытую неприязни и не демонстрировала: на звонки отвечала, пусть и не на каждый, говорила, как дела, но по большей части односложно, обещала выйти на ещё одну прогулку, но никакой определённости не давала.       Обсудить сложившуюся ситуацию было не с кем. Мало кто из окружения тянул на роль толкового советчика. Да что там, просить помощи даже в столь щепетильных вопросах можно было только у одного человека. У Феликса. О том, что именно его совет в конечном итоге привёл к конфронтации с Лилой, Адриан предпочитал не думать. Более того, своей личной вины он здесь видел гораздо больше. Что ж, видимо он из тех, кто учится на своих ошибках. Жестоким вышел урок, но возможность всё исправить ещё не ускользнула из рук.       С этими мыслями Адриан пощёлкал кнопками сейфа и после тихого скрипа дверцы выудил на свет магический артефакт, некогда принёсший в его жизнь любовь и свет, а потом забравший всё без остатка.        Шкатулка стала иной сразу, как только потерянная и разбитая Маринетт проговорила заветные слова отречения. Она их даже не вспомнила сама – повторяла на автомате фразы, которые шептал на ухо зажимающий кровоточащее плечо Лука. В тот страшный день было не до мелочей, но позже Адриан не раз задумывался, откуда у Куффена столь глубокие познания в тонкой магической науке. Неужели в какой-то момент он смог стать для Леди Баг, а то и вовсе для Ордена Хранителей, кем-то большим, чем рядовым героем? Впрочем, сейчас это вновь утратило всякий смысл.       Ладони прошлись по узорчатой чёрной поверхности и замерли на металлических защёлках, так и не приложив усилий, чтобы сдвинуть механизм. Адриан открыл шкатулку только спустя с десяток минут бессмысленного созерцания светящихся ярко-зелёным огнём витиеватых линий, что в точности повторяли цвет глаз того, кем он вряд ли когда-нибудь снова станет. Враг, что досаждал много лет, повержен, но победа ли это?        Часть ячеек пустовала. Браслет Карапаса, кулон Рены Руж, серьги Леди Баг, браслет Вайпериона… Подумать только, Лука и Маринетт были единственными, кто лишился камней чудес и выжил. Остальные же… Поразительно слаженно и быстро сработали тогда власти, подчищая следы побоища. Казалось, лишь один Адриан и тащил дальше на своих плечах крест воспоминаний.       Кончик пальца подцепил краешек броши бабочки. Сколько же жизней оборвала это проклятая штука! А сколько ещё покалечила! Оставив талисман Бражника, он потянулся к другому – к тому, что теперь в одиночестве скучал без пары по центру волшебной шкатулки.       Какое прямолинейное отражение нынешнего положения вещей. Серьги сгинули бесследно, а кольцо… так вот же оно, в целости и сохранности, даже ни пылинки на чёрной глади. Так и Леди Баг осталась кусочком воспоминаний, а Кот Нуар… тоже в сохранности по большому счёту, без вороха психотравм и с первой простудой за последние два года. Полёт нормальный.       Адриан согрел магическое кольцо дыханием, всмотрелся в блики света и, перестав наконец понапрасну тянуть время, надел украшение на палец. Хорошо знакомый ворчливый голосок нарушил тишину:       – Давно не виделись. О-о-очень давно, – Плагг, сверкнув зелёным огнём глаз, зевнул, потянулся и выполнил возле плеча Адриана кувырок. – Пришла пора погеройствовать, да?        – Ты же знаешь, что нет, – устало выдохнул Адриан.       Геройствовать… Как, если команда разбита, а её сердце и вовсе вырвано из груди? Теперь у него иная задача – защитить Маринетт. Беда лишь в том, что он сам загнал беззащитную девушку в ловушку, а когда-то давно клялся быть рядом и едва не присягал на верность, разглядывая синеву глаз сквозь прорези маски.       Чудные были времена…       – Знаю, – сквозь безрадостные мысли прорезалось разочарованное ворчание квами. – И на что я только надеюсь, если последние десять лет ты обращаешься ко мне только ради пустой болтовни? Накорми хоть по старой дружбе!       Хоть что-то в этом мире оставалось неизменным.        – Ты лучше меня знаешь, где в этом доме сыр.       Плагг прищурился, поводил носом и с хитрой ухмылкой ринулся штурмовать полку, где Адриан заранее припас камамбер. Но формула «сытый Плагг – довольный Плагг» где-то дала сбой. Ворчать квами меньше не стал, разве что взгляд чуточку смягчился после добротной порции излюбленного лакомства.       – Что за раздумья на сей раз захватили тебя? Полагаю, что-то серьёзное, раз ты расщедрился на полкило сыра сразу.       – Маринетт… – начал Адриан. – Ей…       – Достаточно! Не продолжай! – Плагг замотал головой.        – Да я и объяснить ничего не успел!       – Если это старая песня про то, как слеп ты был раньше и как счастливы вы могли быть, если бы не тайны, то брось. Не желаю выслушивать эти ванильные сопли! – Плагг демонстративно фыркнул.        – Да нет же!       – Про что тогда? Про то, что стоило не самому взваливать на плечи бремя хранителя, а заставить воплощать в жизнь эту идею её инициатора? Так эти сожаления тоже теперь не к месту. Жаль парнишку.        – Ты умеешь жалеть? – Адриан прошёлся пальцами по пустой ячейке с выгравированным на дне рисунком змеи.       – Я же не бесчувственная скотина! – возмутился Плагг. – Так в чём дело? Время идёт, и я могу проголодаться снова!       – Из-за меня разозлилась одна… нехорошая дама, которая, кажется, разгадала секрет Маринетт. И надумала себе всякого, – добавил Адриан, вспомнив, как старательно Лила пыталась акцентировать внимание на гибели его отца. – «И как он, такой нелюдимый и замкнутый, умудрился очутиться в самом пекле?»       – Понял-понял… Хочешь защитить её? – Плагг разгладил лапками усы. – Но не знаешь как?       – Понятия не имею, – развёл руками Адриан. – Стараюсь просто держаться поближе.       – Знаешь, что-то мне подсказывает, что твоя навязчивость её только сильнее напугает…       – Знаешь, – чуть раздражённо дёрнул уголками губ Адриан, – что-то мне подсказывает, что ты ничего не смыслишь в людских отношениях!       – О, – Плагг театрально закатил глаза, – агрессируешь? Значит, лжёшь! Давай-ка начистоту. Чтобы защитить Маринетт от неадекватной мадемуазель, гораздо эффективнее следить за второй. Но ты предпочитаешь держаться поближе к первой. Навевает на некоторые мысли…       Адриан стиснул челюсти. Квами… мудрое существо, повидавшее всякое, но не человек всё же. Так откуда ему знать об истинных мотивах? Что такого открылось его проницательному взгляду? Это Адриан так легко читается или годы бок о бок не прошли даром?       Вопросы сыпались, но озвучивать их не имело ни малейшего смысла. Плагг подтолкнул к жизненно важному осознанию, что могло в корне изменить порядок вещей. Говорить было страшно: по спине бегали мурашки, а под колени словно бил палкой кто-то невидимый. Тело сотрясалось то ли от лихорадки, то ли от растущей ненависти к себе, ведь мысль, что зародилась в голове и готова была сорваться с языка, была жестокой, неправильной и не делающей Адриану чести, но нужной лишь для того, чтобы суметь жить дальше, сохраняя рассудок.       Вдруг стало ясно, что в жизненной гонке молодой месье Агрест оказался не породистым скакуном, который вот-вот под шквал аплодисментов пересечёт финишную черту, а жалким хомяком, перебирающим лапками прутья пластмассового колёсика изо дня в день и до бесконечности. Полоса препятствий превратилась в кольцо – путь в никуда, сойти с которого невозможно. Небо затягивалось туманом из лжи и мрачнело всё сильнее. Все, кто был рядом, погибли и продолжали погибать. Хотелось или исчезнуть, нырнув в любую другую реальность, или разорвать наконец порочный круг.       Хотелось изменить хоть что-то…       – Мне противен мир, где моя Леди не помнит своего верного Кота, – проговорил Адриан, до боли цепляясь напряжёнными пальцами за шкатулку. – И я хочу всё исправить.