Глава 38. Лишь прошлое

Через тысячи холодных дней

Мы с тобой прорвёмся, слышишь?

Просто посмотри в мои глаза

И ты в них всё увидишь.

Будем словно дети под дождём

Мы с тобой ещё смеяться.

Ну же, подожди совсем чуть-чуть,

Ведь нам нельзя сломаться.

Планы/Владимир Клявин

      – Эй, куда ты? Там же самое пекло! – кто-то резко схватил за руку и заставил врасти ногами в землю. – Гражданских эвакуируют оттуда!       Маринетт оглядела пространство вокруг себя, насколько позволял густой удушливый смог. Людей здесь было мало: она сама, перепуганный паренёк, упрямо тычущий пальцем куда-то в конец улицы да ещё парочка уже бегущих в сторону предполагаемых спасателей. Там и впрямь проглядывались росчерки полицейских мигалок. Спасение. Шанс укрыться от творящегося беспредела.       Увы, её путь лежал в противоположном направлении. Где-то совсем рядом вели неравный бой со злом её союзники – грациозная Тигрица и мудрый Змей. Оба были потрёпаны, вымотаны и даже ранены. Оба нуждались в подмоге, и раз Маринетт была в состоянии передвигать ноги и думать головой, лучшей кандидатуры на роль помощника в битве не предвиделось.        – Мне… – она кашлянула и махнула рукой вперёд, – надо туда.        – Сумасшедшая! – окрестил её случайно встреченный незнакомец, но настаивать не стал, а отпустил руку и побежал на звуки громкоговорителя, призывающего всех, кто ещё не спрятался, поспешить в укрытие.       Маринетт никто не направлял, но долго блуждать в тумане не пришлось. Она избрала проверенную тактику и просто двинулась туда, где громыхало сильнее всего, стараясь глядеть во все глаза, хоть оседающая гарь и заставляла смахивать непрошенные и несвоевременные слёзы.       Счёта минутам она не вела, поэтому не знала, сколько точно времени провела в одиночестве. Складывалось ощущение, что чуть меньше четверти часа, однако и за столь непродолжительный срок она несколько раз подвергалась серьёзному риску – сначала, когда не заметила бордюр и ударилась в неловком падении и без того разбитыми коленками об асфальт, позже, когда чудом увернулась от летящего сверху куска каменной глыбы, и сейчас, когда мимо, обдавая жаром, снова пролетел сгусток огня.       Метательница горящих шаров затаилась где-то поблизости, а вместе с ней и главный враг. Значит, всё верно. Значит, так нужно. Шестое чувство шептало, что этот день с лёгкостью может стать последним если не для целого города, то для неё самой точно.       – Я… тебе… не дамся… – в клубах тумана прозвучал сдавленный, едва не хрипящий мужской голос.       Маринетт узнала его мгновенно. Она повертела головой в надежде разглядеть ещё и Тигрицу, но, так никого больше и не обнаружив, бросилась бежать вперёд. К Змею.        – Второй раз сбежать не выйдет! – прозвучало в ответ на его хрип.       И этот тембр удалось распознать. Так грубо, жёстко и холодно говорил человек, отдавший приказ убить Лису. Теперь, судя по услышанному обрывку диалога, угроза нависла над другим героем. Маринетт почувствовала, будто сердце готово было вырваться наружу через глотку от одной только мысли, что этот бесконечный день сделает её свидетельницей новых смертей.       Она балансировала на грани потери рассудка, разум готов был отключиться в любой миг, но тело чётко уяснило поставленную перед ним задачу. Ноги точно сами собой ускорились, приближая её к источнику опасности и товарищу, который нуждался в помощи. Даже больше – нуждался в ней самой.       Первый стихийный порыв крикнуть во всё горло, что она рядом, Маринетт благоразумно подавила. Поддержка поддержкой, но выдавать собственное местонахождение было бы на редкость глупо. Ещё более абсурдным решением виделась попытка противостоять врагу с голыми руками. Силы, что прежде позволяли перепрыгивать через развалины и бегать едва ли не по стенам, не думали возвращаться, и Маринетт, смирившись с незавидным положением, принялась выискивать вокруг себя предметы, что могли бы при сильном желании заменить оружие.       Пальцы ухватились за добротный бетонный отломок, но, увы, физических сил, какими наделила природа хрупкую девушку, не хватило, чтобы его не то что удержать – поднять даже. Бросив возню с глыбой, она взяла камешек поменьше, подбросила его в воздухе и разочарованно вздохнула. Удобный, компактный – можно битком карманы набить, да только вряд ли сгодится в серьёзном бою, разве что отвлечь внимание типа в фиолетовом, чтобы дать Змею шанс улизнуть. Лучше запустить камешком в голову недруга, чем совсем ничего.       От размышлений отвлекли крики. Маринетт прислушалась.       – Второй ша… – речь прервалась и превратилась в шипение.       – Нет, – зазвучал решительный и властный голос врага. – Даже не думай!       Судя по последовавшему глухому удару и хриплому стону, парню в аквамариновой чешуе пришлось несладко, и Маринетт, бросив суетиться вокруг бесполезных камней, принялась усиленно искать для себя толковое оружие. Сгодился бы кирпич или кусок арматуры… Да хоть зеркало от машины. Над головой что-то в очередной раз просвистело, и дальше пришлось передвигаться на четвереньках ради собственной безопасности. Глаза нещадно щипало, но она слышала, что почти достигла цели.       Доносящиеся звуки боя вынудили её повернуть влево. Рука тут же задела что-то мягкое, что мешало ползти дальше. Обогнуть преграду никак не удавалось. Маринетт, мысленно выругавшись, изо всех сил напрягла зрение и… едва сдержала вопль. Она шарила ладонью по телу незнакомого мужчины с простреленной грудью. На лице бедолаги, оказавшегося не в то время не в том месте, застыл первобытный страх. Нечто близкое зарождалось и в её рвано вздымающейся груди.       – Господи… сколько смерти… – пробормотала Маринетт, пряча за спину дрожащую руку, которая только что касалась мёртвого тела и скорее всего вся перепачкалась чужой кровью.       Хотелось исчезнуть. Раствориться пылью, рассыпаться атомами, развеяться по ветру и затеряться среди этого зловещего чёрного тумана – что угодно, лишь бы не видеть больше руин, в которые планомерно превращался мир, к которому она привыкла. Мир, который она любила.       Звук нового удара вырвал её из пучины трусливых мыслей и заставил отвесить самой себе хлёсткую пощёчину той самой окровавленной ладонью, чтобы собраться и начать уже действовать. Змею сейчас было явно хуже чем ей.       Стиснув зубы, Маринетт двинула руку мертвеца, чтобы ползти дальше в обход, разглядывая асфальт под собой. Взгляд вырвал из общего хаоса серебристый проблеск. Она потянулась к сжатой в кулак ладони, где мелькнул блестящий предмет и с облегчением, насколько это было возможно в столь скверной ситуации, выдохнула. Мужчина пал обороняясь – в его руке так и остался зажат нож.       Если бы времени в распоряжении оказалось хоть на самую малость больше, паника наверняка сковала бы тело, вылившись в приступ тошноты, головокружения и тахикардии, но Маринетт, поборов боязнь снова коснуться мертвеца, силой расцепила его закостеневшие пальцы и стиснула новообретённое оружие, молясь небесам, чтобы ладони в ответственный момент не вспотели, а рукоятка не выскользнула.       А теперь к Змею. Как он подставился под удар ради неё, так и она обязана вытащить его из передряги.       – Сдохнешь следом за остальными! – прорычал недружелюбный голос совсем рядом.       Преодолев с десяток метров, уже не ползком, а просто пригнувшись и спрятав голову под нелепый козырёк из собственных рук, Маринетт выскочила прямиком к двум соперникам, сражавшимся уже скорее на смерть. Богиня победы, к великому сожалению, заняла сторону врага.       – О, у нас зрители, – театрально протянул мужчина, явно заметив приблизившуюся девушку, как ни старалась она таиться в тенях. – Тем лучше.       Он что-то ещё пробормотал, и колдовской туман в один миг рассеялся, обнажая неприглядную картину, от которой спину вдоль позвоночника вспороли острые пики мурашек. Вблизи этот рослый мужчина выглядел куда более жутко, чем с расстояния в пару десятков метров и сквозь чёрный смог. Его безупречный фиолетовый костюм оказался окроплён багряными брызгами, а лицо выглядело неестественно и отчего-то отсвечивало красным. Он не был вооружён, но грозно склонялся над лежащим у его ног... человеком.       То был уже не герой, что совсем недавно принял удар на себя, заполучив ожог от огненного шара, нет… Маринетт слышала стук своих же зубов и биение пульса в ушах, разглядывая спутавшиеся, местами слипшиеся, пропитанные кровью ярко-голубые пряди…        – Лу… ка…       Ноги подкосились. Он не шевелился. Его опутывала цепь, руки безвольно лежали вдоль туловища, а из раненого плеча сочилась, заливая напрочь некогда синюю толстовку, кровь. Прикрытые веки не двигались, ресницы не подрагивали, как это бывает у спящих, бесцветные губы застыли чуть приоткрытыми.       – Лука…       Переборов желание упасть на колени и прильнуть к окровавленной груди в надежде услышать биение сильного, верного, надёжного и любящего сердца, Маринетт покрепче сжала рукоять ножа в ладони.       – Ты, – она почувствовала, что дрожит уже не от страха, а от злобы, которая плескалась через край. – Ты!       – Я?        Мужчина в фиолетовом выпрямился и небрежно ткнул носком ботинка в бедро Луки, словно тот как какой-то мусор лежал на дороге и мешал ему пройти. Его пальцы, обтянутые перчатками, сжимали браслет, аквамариновые блики которого напоминали костюм Змея. Змея больше не было. Его силы достались противнику, прямо сейчас надвигающемуся на Маринетт.       – Ему не помог второй шанс, – мужчина гнусно расхохотался. – Скоро мы все будем жить в новом мире.       Она до одури хотела остаться в прежнем – в том, где жив каждый, кто ей дорог. Последние капли ужаса растаяли, уступив место оголтелой ярости. Дыхание стало тяжёлым. Маринетт едва не рычала, проталкивая в лёгкие вязкий воздух, пропитанный болью.       Никого не осталось. Лишь она против главного врага, который только что лишил её… любви. Она покосилась на Луку, прошлась взглядом по связанным ногам, разодранной одежде, ране на плече, неподвижной груди и едва не разрыдалась, упершись глазами в острые скулы и опущенные веки.        – Ненавижу… – Маринетт сглотнула и повернулась обратно, не выдержав. – Ненавижу тебя!       Не помня себя от желания разорвать жестокого убийцу на клочки, она бросилась прямиком на него. До стычки, что вряд ли сулила хороший финал для стороны света, оставались считанные мгновения, когда её вдруг тряхнуло.       Звуки притихли, а глаза снова перестали различать силуэты. Ей показалось, что кто-то остановил её, обхватил со спины и сжал плечи – без нажима, но вполне уверенно, не позволяя двигаться дальше. Ей хотелось кричать и мстить, но она уже ничего не видела и не понимала, а только раскачивалась в чьих-то руках, будучи в силах лишь до бесконечности повторять имя.       – Лука, – невнятно шелестели её губы, не останавливаясь ни на миг. – Лука… Лука… Лу… ка…       – Я рядом… Рядом. Маринетт? Слышишь? Мари. Я здесь.       Она замерла, будто пытаясь понять саму себя, и, сосредоточившись на зовущем её бархатистом голосе, открыла глаза. По мраку спальни растекалось мягкое свечение настольного светильника. На груди, что дёрганно вздымалась от неровного дыхания, то глубокого, то поверхностного, скрестились мужские крепкие руки.       – Лука? – она прижалась спиной к мужу, что обнимал её, и почувствовала, как силы её покидают. – Мне… мне…       Слова не шли на ум. Открывшийся ей фрагмент, любезно стёртый амнезией, напрочь выбил твёрдую почву из-под ног. Тело затряслось в ознобе.       – Давай-ка вот так сделаем, – Лука бережно укутал её в одеяло и обнял поверх получившегося кокона. – Теплее?       Он принялся легонько раскачивать её, точно баюкая. Он целовал её волосы на макушке и терпеливо ждал, пока она снова решится заговорить, ничего не требуя, а лишь всё глубже вовлекая за собой в размеренные движения. Как маятник.       – Мне приснилось, что с тобой… – Маринетт промедлила, не в силах озвучить свой кошмар, – случилось что-то плохое… Самое плохое.       Разумом она понимала, что Лука Куффен, тогда ещё никакой не муж для неё, а просто друг, не мог умереть в тот день. Он покинул её спустя десяток лет, но боль не унималась. Или же мог? Какие ещё чудеса творились в этом мире? Дрожь усилилась. Сон растревожил былые чувства и напомнил, как плохо ей было и в больнице после трагедии на трассе в пригороде, и после выписки.       – Эй, – Лука подался вперёд и согрел губами её висок. – Родная… Это просто сон.       – Это прошлое, – прошептала Маринетт, продолжая раскачиваться.       – Да, но оно никогда тебя не нагонит. Потому что я с тобой.        Этого осознания было чертовски мало, чтобы перестать дрожать осиновым листом перед неведомой опасностью из прошлой жизни. Нет, Лука действительно не мог тогда погибнуть. Это попросту нелогично, ведь именно он очутился рядом, когда Маринетт очнулась, именно он завязал шнурок с бусинками на её запястье и пообещал, что всё будет хорошо. Но битва завершилась трагедией, хоть и положила начало миру. Теперь сны открывали цену воцарившегося спокойствия, но упрямо прятали личность врага.       – Кто он, Лука? – Маринетт повернулась полубоком и сжала ладонь мужа. – Тот, с кем мы боролись? Тот, кто тебя едва не…       Слова снова зацепились за горло. Пришлось замолчать. Тяжёлый вздох, разрезавший тишину, подтвердил, что и Луке этот разговор давался нелегко. И всё же он решился хоть немного пролить свет на запутанную историю.       – Бражник, Мотылёк, Монарх… Он столько имён перебрал, что впору запутаться. Он всегда был психом, помешанным на камнях чудес, но в тот день съехал с катушек окончательно. Он озверел и… стольких убил, что думать страшно. Герои, наши союзники, наши друзья пали от рук его приспешников. Случайных жертв тоже не пересчитать. И знаешь, в одиночку такое не провернуть. Ему кто-то помогал. Не акуматизированные, которых он плодил, пользуясь силами, нет. Они – безвольные пешки, которые слова поперёк не скажут и будут исполнять все его приказы в обмен на сладкие обещания, пока собственная воля заглушена напрочь.       – Кто тогда?        Маринетт поёжилась, и Лука укутал её в одеяло поплотнее, но ниточки, ведущие к спокойствию, упрямо выскальзывали из рук. Ей уже наяву чудилось, будто она, промокшая насквозь и продрогшая на ветру, пытается спастись из уходящего под воду некогда красивого парка в компании Феликса, надевшего сломанный талисман ради спасения раненой Кагами.       Тогда едва не переломился исход для неё лично. Она лишилась сил, но не веры. И в ответах уже не было нужды. Тот самый зловещий Бражник и впрямь работал в паре, и ей уже довелось столкнуться с соперницей лицом к лицу, когда серьги созидания вернулись. Жаль лишь, что эта особа так и не раскрыла своей истинной сущности.       – Мы вернули два талисмана, – проговорила Маринетт, прекратив раскачиваться, но не отпуская Луку. – Мы нашли, где пряталась та, что, по видимому, и помогала Бражнику. Это ведь… ты помог? Получается, и ты её знал… Знаешь? Видел в настоящем облике?        – Всё намного сложнее, – он вздохнул. – Помог… не совсем я.       – То есть?       Мало поверить в существование параллельного мира мёртвых. Мало воочию убедиться, что не все души находят покой и остаются блуждать среди живых, не имея шанса их коснуться. Умом Маринетт понимала, что призрак вряд ли мог оставить записку с адресом, но иных объяснений не находилось. Она вопросительно посмотрела на мужа.       – Это был я, но… не я, – Лука как-то неловко почесал макушку и чуть свёл брови, заставив насторожиться. – Знаю, в это сложно верить.       – Да не то слово, – Маринетт хмыкнула.       Плюс нашёлся только один – новая загадка, подброшенная Лукой, стёрла ощущение сковывающего тело страха, оставшееся после сна. Но неизвестно, что ею двигало – природная любознательность или жизненная необходимость получить ответы.       – Записку оставил я, но… из другого времени, – пустился в объяснения Лука. – Времени на пристальное разглядывание не было толком, но, судя по шрамам, отросшим волосам и свитеру, который ты уговорила меня купить вчера, это был я из недалёкого будущего.       – Блуждать по эпохам может владелец камня чудес кролика, – Маринетт выудила из памяти фрагмент знаний, полученных от Адриана и Мулло. – А значит…       – Значит скоро нас посетит гостья, – задумчиво протянул Лука. – Будем ждать, а пока, – он снова мягко поцеловал висок, – попробуй поспать. Хочешь, сказку расскажу?       Но Маринетт лишь покачала головой. Сонливости точно и не было. Она буравила взглядом полумрак, рассекаемый тёплым свечением лампы, и думала, как ей повезло быть любимой лучшим человеком во всех мирах. Сколько раз он её спасал… Тогда, в прошлом, закрыв собой от смертоносного зарева. Накануне Рождества, приняв удар проклятого грузовика на себя. Сейчас, вырвав из лап очередного пропитанного ужасом сна. Даже будучи мёртвым он продолжал бросать ей, тонущей в непроглядой бездне одинокой реальности, спасительный конец верёвки, ведь лишь мысли о нём помогали ей оставаться на плаву.       – А давай, чай сделаю, – предложил Лука. – Я видел, мама оставила тебе травы. Наверняка найдётся что-то успокаивающее.        – Не нужно, – Маринетт потянулась рукой назад и обхватила мужа за шею. – Давай вот так посидим вместе. Мне так хорошо, когда ты рядом.       Стрелки часов отмеряли бег, приближая рассвет и прогоняя прочь темноту, полную страхов и загадок. Лука прижимал Маринетт к себе крепко-крепко, точно так же как делал это, когда случился их первый поцелуй, когда она сказала ему заветное «да», и каждый раз, когда выбегала к нему навстречу в прихожую, сонная и растрёпанная, если ему доводилось возвращаться с гастролей поздно ночью. Он обнимал, и беды отступали, боясь сойтись в неравной схватке с его всепоглощающей любовью.       Сквозь шторы начал пробиваться робкий утренний свет, и лампу можно было выключить, но Лука не шевелился, а Маринетт, разомлевшая в его руках, принялась разглядывать очертания предметов. Она скользила взглядом по контурам потолка, по рамкам на стенах, которые сама же любовно развешивала, по полочке с безделушками, пока не наткнулась на сувенир, от которого защемило сердце.       – Не разбилось, – прошептала она, всматриваясь в узоры фарфоровых листьев персикового деревца. – Тоже ты, но не ты?       – Первый предмет, которого мне хватило сил коснуться, – проговорил в ответ Лука, проследив за направлением её взгляда. – Хотел удержать твою руку, но… вовремя одумался. Сообразил, что ты испугаешься.       – Ты же его не слишком жаловал, – напомнила Маринетт. – Смеялся…       – Зато ты считала его красивым. Тогда злилась, а потом… расстроилась бы, если б оно разбилось. Я и… уберёг.       Собственная душа сейчас виделась такой же хрупкой, как этот тонкий фарфор. Одно неаккуратное движение, один порыв ветра или взмах рукой, и… рассыпется на острые осколки, изрежет руки в кровь тому, кто посмеет приблизиться, но уже не восстановится в первозданном виде. Лука и её смог уберечь, хоть и блуждал за непробиваемой завесой, закрывающей мир живых от царства мёртвых.       Как же невыносимо далеко и до жгучей боли близко они были всё это время… Маринетт разглядывала его лицо на фотографиях, а он витал в воздухе возле её плеча, не имея сил коснуться… Боже, как же больно даже предполагать, с какими чувствами он существовал, вечно привязанный к ней. Она чуть поёрзала, сбросила одеяло с плеч, развернулась и сама обняла Луку, уткнувшись носом в плечо со шрамом.       – Расскажи мне, что там, после смерти, – пробормотала она. – Ты видел потустороннюю жизнь? То, что за гранью… Вечность… Она похожа на комнатку с пауками по углам?       – А я и забыл, что ты раскопала мою юношескую библиотеку, – по-доброму усмехнулся Лука. – Нет никакой потусторонней жизни. Ничего там нет, – он принялся перебирать пальцами волосы, то ли успокаивая её, то ли снимая собственную нервозность. – Ни комнаты, ни пауков, ни пресловутого света в конце тоннеля, ни ада, ни рая, ни Сатаны, ни Господа Бога. Только темнота.       Прижавшись ещё теснее, хотя, казалось, сильнее обнимать уже невозможно, Маринетт изо всех сил старалась сохранить дыхание ровным. Слова Луки поселили явственно ощущаемую тревогу, от которой сердце билось то часто-часто, то замедляло ритм и почти затихало.       Было… не по себе. Снова душу охватило уже знакомое леденящее оцепенение, с которым она просыпалась после каждого сна, рассказывающего о прошлом. Пугала уже не неизвестность, а риск повторения, ведь часть талисманов по-прежнему находилась в чужих руках. И если всё закончится печально для них, никто уже их не вернёт. Они станут частью истории, что поначалу чтут и помнят, но день за днём вспоминают всё реже.        – Лука, – Маринетт отстранилась, чтобы взглянуть в его глаза, и честно призналась, – мне страшно… Знаешь, я бы так хотела, чтобы все эти магические фокусы закончились. Чтобы мы всё это оставили и уехали домой, но… я не могу.         Она прочертила скулу подушечкой и задержала палец на краешке рта, который после аварии двигался против воли и упрямо тянулся строго в сторону, делая улыбку изломанной, неправильной, но всё равно любимой. Лука чуть повернулся, чтобы прильнуть губами к её ладони.       – И я не могу, раз уж снова в этом погряз, – по коже от его слов расползалась вибрация. – Давай одолеем всё зло вместе, а потом…       – Сложим полномочия и найдём для шкатулки более подходящего владельца? – подхватила мысль Маринетт.        – Да, – Лука кивнул, и от его дыхания ладонь зажгло.       – Если, конечно, у нас получится выстоять, – добавила она уже мрачно и безрадостно.        – Конечно, получится, – он принялся целовать вторую ладонь, то смещаясь к кончикам пальцев, то возвращаясь к запястью. – Знаешь, сколько ещё счастливых моментов у нас с тобой впереди? У-ух… – он улыбнулся и мечтательно прикрыл на пару мгновений веки, – не сосчитать. Пожелаешь – объедем весь мир, а нет – так вернёмся в Кассис поближе к морю и солнцу и будем встречать каждый новый день в нашем уютном гнёздышке. Ты будешь шить, а я петь. А если не захочешь надолго расставаться, так и не станем. Буду снова мастерить скрипки и давать камерные концерты для местной публики. Мы с тобой найдём миллион поводов для улыбок. Будем под дождём бегать, взявшись за руки, и резво перепрыгивать лужи с заливистым смехом.        – Но так ведь только дети умеют, – склонила голову на бок Маринетт. – Только их чистые души могут радоваться пустякам, а никак не наши, уже изнурённые и истощённые всякими бедами.       – Так давай создадим такой мир, чтобы наши дети смогли это сделать. Ещё немножко, родная. Последний рывок. Ты снова выбрала меня, – Лука покосился на кольцо разрушения, которое теперь украшало его палец, – и я тебя не подведу.       Рациональной своей частью она понимала, что Лука выразился фигурально и под детьми с большой долей вероятности имел в виду следующее поколение, однако в подкорку впечатался совершенно иной смысл. Воображение услужливо нарисовало картинку семейной идиллии: светлая комната с рисунком парусника на одной из стен, белые шторы, которые чуть покачивает лёгкий солёный ветерок, пробирающийся через приоткрытую створку окна, детская кроватка, над которой склонился тихонько напевающий колыбельную Лука… И глаза защипало.       – Ты чего?        Он обхватил щёки Маринетт ладонями, не давая ни единого шанса отвернуться и спрятаться. В его глазах плескалось столько заботы, столько нежности, любви и ласки, что невозможно было дальше играть в стойкого оловянного солдатика. Она позволила себе слёзы, но он не упрекал и не расспрашивал, а лишь бережно смахивал с лица каждую капельку.       – Ты сказал… дети?.. Ты-ы имел в виду…       – Наши дети, Маринетт, – опередил её умозаключения Лука. – Те, которые родятся у нас, когда ты будешь готова.        Отчего-то произнести, что она уже была готова к расширению их маленькой семьи ещё до злополучной аварии, но осознала это лишь после гибели любимого, оказалось невыносимо тяжело, поэтому она так и продолжала ронять слёзы. Лука вытирал эти горячие ручейки и снова улыбался, точно знал, что от его улыбки в душе расцветала долгожданная весна. Но новая волна воспоминаний с оглушающим рокотом рухнула свысока, разрушив мнимое ощущение радости. Мало желания и готовности заводить детей. Для этого нужен ещё и секс, который у Маринетт, увы, не задался.       – Но мы даже не смогли… – она всхлипнула, словно подзабытая боль пронзила её сию секунду.       – Тшш… Всё будет хорошо, – зашептал Лука, собирая слёзы теперь уже губами. – Всё будет хорошо. Я обещаю тебе. У нас всё получится. Веришь мне?        И Маринетт ему, конечно же, верила.