Эпилог. По заслугам

I'll face myself

To cross out what I've become

Erase myself

And let go of 

What I've done

What I've Done/Linkin Park

      – Те-ри-бер-ка, – девушка, едва не ломая язык, по слогам прочитала надпись с таблички. – Ты специально выбрал место с самым нелепым названием из всех существующих на земле?       Её голубые глаза в местном холоде сияли как два кристально чистых топаза, и Адриан невольно залюбовался. Изящная внешность резко контрастировала с объёмным пуховиком и глубоким капюшоном, в который куталось это божественное создание. Ветер беспощадно играл парой светлых прядей, торчащих из-под ярко-жёлтой вязаной шапки.       – Я просто раскрутил глобус и ткнул наугад пальцем.       Действительно, а что ещё оставалось делать человеку, у которого в этой жизни не было ничего, кроме денег? Только путешествовать по забытым самим богом уголкам планеты. Впрочем, судя по наплыву таких же как они путешественников, что уже повстречались им, не таким и забытым оказалось это местечко. Необычным – да. Даже жить ближайшие пару недель ему и его спутнице выпало не в классическом гостиничном номере, а в небольшом домике, огромные окна которого выходили прямо к линии сурового северного моря.       Вчера он провёл на промёрзшем пляже, что наверняка и летом не баловал жарой, целый день, а сегодня отправился исследовать сушу. Путеводители обещали ему северное сияние и китов, но пока ни зеленоватых всполохов, разрезавших ночное небо, ни гигантских горбатых спин средь свинцового цвета беснующихся на бескрайнем просторе волн увидеть не довелось, зато здешние места явно благоволили размышлениям о прожитых днях.       Смешно.       Адриану даже размышлять было не о чем. Вся прошлая жизнь внезапно превратилась в белый лист. Единственным воспоминанием был образ девушки, сидевшей рядом, когда он открыл глаза. В опустошённую память беспощадной стрелой врезались её взъерошенные розовые волосы и бело-голубая, украшенная орнаментом из зонтиков, коробочка в руках. Никаких пояснений незнакомка, казавшаяся спасительной ниточкой, давать не стала, а ушла, издевательски пожелав счастливого Рождества.        Счастливое Рождество? Ещё смешнее!       Он едва не разрыдался как девчонка, что застукала влюблённого в компании лучшей подруги, когда увидел собственное отражение в зеркале. Под его глазом красовалась огромная гематома, из губы сочилась кровь, костяшки пальцев оказались разодраны до болезненных ссадин, мятая одежда пестрила обилием пятен и дыр, и Адриан, конечно же, решил, что он какой-нибудь бродяга без документов и дома.       Впрочем, очень скоро нашлось и то, и другое. Помогла с идентификацией собственной персоны ещё одна загадочная незнакомка – та самая, что в ответ на дерзкое заявление отправиться на поиски себя по разным континентам лишь подпёрла изящным пальчиком висок и спустя пару мгновений озвучила желание отправиться в спонтанное путешествие вместе.        Адриан хотел спорить. Боже, как же отчаянно и яростно он желал убедить её оставить его в покое, но она оказалась на редкость упёртой. Ему даже казалось, что она вот-вот заявит, что они вообще-то без пяти минут муж и жена, а потому пререкательства неуместны, но девушка таких фактов биографии не выкладывала, отчего стало даже капельку жаль. Она представилась Хлоей и выглядела на зависть всем великолепно, что той странной ночью, что сейчас при свете низкого северного солнца.       – Предлагаю сегодня вечером приготовить глинтвейн, – её голос вырвал из вязких размышлений. – И снова смотреть на море.       – Отличный план, – Адриан вернул ей осторожную улыбку, и они неспешно двинулись вдоль низких домиков по усыпанной снежной крошкой, виляющей то влево, то вправо дороге. – Расскажешь мне… обо мне?        Вопросами он сыпал и ранее, но ответы давались тяжело и будто неохотно. Хлоя сообщила ему разве что он был несметно богат, а одна нехорошая дама едва не завладела увесистой частью капиталов. Но всё разрешилось благополучно. Юристы, которых наняла его предприимчивая спутница, смогли отстоять имущество. Оказалось, что он вполне успешно владел модным домом, что достался ему в наследство от погибшего отца. Из родственников обнаружился кузен, и Адриан пообещал себе, что попробует наладить с ним и его супругой контакт, когда вернётся в Париж. Если вернётся в Париж. Огромный мир манил тысячами загадочных уголков, которые хотелось увидеть собственными глазами.       Говорят, что жилище может многое рассказать о своём хозяине, но Адриан на своей шкуре убедился, что это всё – чушь собачья. Блуждая по огромному дому, отворяя двери в многочисленные спальни,  выглядывая из окон то в сад, то на другие похожие особняки по соседству, поглаживая золочёные перила, смахивая пыль с тяжеленных рамок, бесцельно шаркая ногами по паркету, он так и не понял о себе ничего.       Ни-че-го…       Дом оказался пустышкой. Он был красив и величественен, но в нём не хотелось жить. Все эти футуристичные статуэтки, шёлковые простыни и мраморные узоры нагоняли тоску и лишь подкрепляли желание уехать на край света.        Уже здесь, в заполярных землях, сидя на огромном валуне и разглядывая проржавевшее днище выброшенной на берег и опрокинутой лодки, он узнал ещё один факт о себе, только вот как его интерпретировать толком не понял и предпочёл махнуть на это дело рукой. Всё покрылось разрушительной ржавчиной: и листы железа, и его старая жизнь, в которой он по какой-то неведомой причине хранил в паспорте фотографию улыбающейся девчонки в костюме из красного спандекса, усыпанного чёрным горохом. Серьёзно? Фанател по супергероям? Великовозрастный придурок! Отчего-то эта несколько детская причуда вызывала сейчас недоумение, что перекрывалось смехом. Он прыснул, чем немало удивил спутницу.       – Что смешного? – она отвернулась от бьющего в лицо ветра и поглубже натянула капюшон. – Кстати, я бы даже сейчас от глинтвейна не отказалась. Кажется, я теперь понимаю, что у людей припрятано в термосах. Не кофе…       – Определённо, не кофе…        Адриан запустил руку в карман, пошарил там и выудил на свет то самое фото героини, которое даже возвращать под обложку документа не стал. Зачем? Может, после пары порций горячего вина со специями он осмелеет и попросит фото у Хлои? Может, сам будто ненароком запечатлит её точёный профиль на фоне брутальной стихии? В этой дыре вряд ли найдётся, где распечатать снимок, но они же не навечно уехали прочь от цивилизации. Но это всё позже. Пока он качнул найденной фотографией.       – Знаешь, кто она?        – Леди Баг, – Хлоя чуть прищурилась.       – Что за смехотворное имя?! – Адриан не стал сдерживать улыбку.       Нет, он не смеялся над незнакомкой, чьё лицо было скрыто под маской, не принижал её возможных способностей, не оспаривал само её существование. Было смешно над собой. Он бы ещё понял страсти по какой-нибудь подающей надежды сладкоголосой певице, актрисе с добротным четвёртым размером бюста или модели с бесконечно длинными ногами, но никак не по героине, словно сошедшей со страниц комикса. В голову пришла спонтанная идея своеобразного прощания со старой жизнью, и Адриан не стал мешкать с её исполнением. Пальцы шустро разорвали снимок пополам, сложили половинки друг на друга и снова звучно надорвали бумагу.       – Что ты делаешь? – изумилась Хлоя.       – Избавляюсь от пережитков прошлого. Что-то мне подсказывает, что я никогда его не вспомню и мне от этого будет только лучше.       Он подбросил в воздух горсть бумажных обрывков, что уже никогда не соединятся воедино. Порыв ветра разметал их по бескрайним северным просторам.       – Пойдём, – Адриан, чувствуя приятно щекочущее изнутри волнение, положил ладонь на талию спутницы, насколько это позволяла сделать тёплая одежда. – Глинтвейн сам себя не приготовит.

***

Если есть ночь,

То непременно

Рассвету сиять

По законам земли.

И пусть я лишь точка

На карте вселенной бледной,

Но ловят маяк волшебный

Мои корабли.

Новый путь/Animal ДжаZ

      – Болит?         Лука подался вперёд и легонько поцеловал плечо сквозь футболку –  там, откуда накануне сняли повязку. Крови в битве Маринетт потеряла прилично, и врачи вынуждены были провести переливание. В остальном нареканий по здоровью не было – она быстро пошла на поправку, вот уже три дня как выписалась из больницы и теперь грустно улыбалась тому, что теперь у них с мужем даже шрамы в одинаковых местах, а не то что обручальные кольца.        – Нет, – Маринетт потёрлась носом о колючую щеку Луки. – Когда ты рядом, у меня ничего не болит.       Рождественская ночь выдалась богатой на события, но, хвала небесам, всё плохое закончилось с прибытием блондинки, невесть как раздобывшей камень чудес пчелы. Позже Лука отчитался, что девушку звали Хлоя, когда-то они учились в одном классе, но в особо тесной дружбе замечены не были, внушительную часть сознательной жизни она провела в Нью-Йорке, а сюда прибыла, чтобы перехватить бразды правления отелем у отца.       На талисман, выручивший всех их в решающий момент, после сдачи Лилы Росси полиции, она не посягала и вернула украшение в шкатулку вместе с теми, что сняли с поверженной противницы. Более того, Адриан добровольно отказался от полномочий хранителя, и Маринетт справедливо полагала, что больше их жизненные пути не пересекутся. Эту главу жизни можно было смело перелистывать, а миссию, что легла на неподготовленные плечи, – завершённой.        Первые сутки в больнице Маринетт почти не запомнила. Организм, очевидно, исчерпал последние резервы и сдался, поэтому она, со слов врачей, то теряла сознание, то болтала что-то про детишек с синими глазами. На второй день самочувствие в разы улучшилось, и она нашла в себе силы намекнуть пришедшему навестить её супругу, что тот обещал снова на ней жениться.       Ни поездки в мэрию, ни венчание в церкви, конечно же, в планы не входили, но свою заслуженную награду Маринетт получила. Едва пальцы начали снова слушаться свою хозяйку, она смастерила себе фату из одноразовых простыней. Медсестра, дежурившая в ночь, когда привезли пациентку с пулевым ранением, вручила ей веточку омелы, которая вполне успешно заменила свадебный букет, а торжественную речь про «долго и счастливо, и в горе, и в радости» произнёс заведующий отделением. После другие пациенты радостно нарушали режим и кричали во всё горло «горько», а Маринетт, хоть и чувствовала слабость в теле, с упоением принимала поцелуи своего драгоценного мужа и беззастенчиво целовала его в ответ.       Всё же это Рождество вышло несоизмеримо более счастливым чем прошлое, и ещё приятнее становилось от предвкушения скорого возвращения домой. Париж с его блеском огней и романтикой крыш так и не занял прочных позиций в списке городов, где хотелось бы осесть.        Маринетт провела ладонью по волосам, заправила упавшую на лицо прядь за ухо и случайно коснулась пальцем мочки уха, где теперь скромно поблёскивали аккуратные золотые гвоздики. Плечи дрогнули. Она не желала участи стать героиней, но стала ей. Она не готова была нести бремя защитницы города, но несла его. В прошлом, до той трагически завершившейся битвы с Бражником. После она желала понять себя и быть любимой. И пусть первое давалось с переменным успехом, бескрайняя любовь Луки не давала потеряться в хитросплетениях дней окончательно.       – Не жалеешь? – он, мгновенно разгадав причину некой задумчивости, погладил Маринетт по спине.       – Нет, – она улыбнулась краешками губ. – Моя война окончена. Я хочу… спокойствия. Хочу, чтобы исполнялись наши мечты, а сами мы не были ничем обязаны этому миру.       Лука кивнул, вновь поцеловал уже зажившее плечо и скосил взгляд на столик, где покоились два деактивированных талисмана – браслет и серьги, готовые перейти в ответственные руки новой хранительницы. Маринетт нашла глазами циферблат и проследила путь секундной стрелки. Без одной минуты два часа после полудня. Через эту самую минуту изменить судьбоносное решение будет уже нельзя. Но она и вправду ни о чём не жалела.        Их гостья оказалась пунктуальной до невозможности, что вряд ли было чем-то сверхъестественным для девушки, управляющей временем. Ровно в два комнату озарило голубоватое сияние, но Маринетт открывшегося из бездны кроличьей норы портала больше не боялась. Отстраняться от мужа ей никак не хотелось и она выпрямилась скорее ради приличия, хотя у Банникс такое проявление вежливости вызвало лишь короткий смешок.       – Можете продолжать миловаться, – она пересекла комнату и плюхнулась в кресло, расположив на коленях белую коробочку с орнаментом из зонтиков. – Сегодня вы хотя бы одеты, поэтому ничуть меня не смущаете.       – Вот как бывает, когда договариваешься о встрече заранее, – усмехнулся в ответ Лука.       – Ну простите, – Банникс шутливо закатила глаза и приложила ладонь ко лбу. – В прошлый раз нельзя было медлить.       Теперь рассмеялась и Маринетт. Нелепо, должно быть, они с Лукой тогда выглядели.       – Точно всё решили? – Банникс не позволила нырнуть в воспоминания и улыбки на лицах медленно угасли.       – Да, – Маринетт кивнула. – С квами мы уже попрощались.        – Тогда предлагаю не терять времени.       Но стоило пальцам Банникс дотронуться до магических сережек, как воздух задрожал, будто пропитанный магией. В комнате, мгновенно ставшей тесной, явственно ощущалось чужое присутствие, и Маринетт его знала.       Стало темно. Несведущим легко могло показаться, что это всего лишь навсего подводило зрение, но нет, нет… Вскоре в эпицентре чернеющего сгустка зародился шар светящейся энергии, на полу и стенах завихрились загадочные символы, а кожу опалило каким-то противоестественным теплом.       – Гимми… – пробормотала Маринетт, цепляясь задрожавшими пальцами за футболку Луки. – Только не… не забирай его…       Вряд ли квами реальности слышал её неразборчивое лепетание. Вряд ли его вообще заботили мелкие земные дела, но ведь зачем-то он явился по собственной воле за пару мгновений до последнего взгляда на украшения, что превращали Маринетт в Леди Баг, а её возвращённого с того света с помощью магии супруга в Вайпериона. Для чего, если не собственноручно отнять то, что даровал прежде?       Сердце ритмично билось, больно ударяя по рёбрам. Ослеплённая светом и шокированная увиденным, она не сразу почувствовала, что Лука обнял её крепче прежнего. Неужели всё? Неужели настал их последний день? Так скоро… Чёрт, она даже не успела сделать несчастный тест на беременность, который гипнотизировала взглядом каждую свободную минуту с самого утра, будто на запечатанной упаковке можно было отыскать ответ!       – Я не… хочу, Лука, – горячо и сбивчиво зашептала Маринетт, чувствуя, что к горлу подкрадывался спазм. – Я… Мне страшно…       Она инстинктивно приложила ладонь к низу живота. Боже, там могла зарождаться жизнь – крохотное зёрнышко, плод их чистой любви, который обязан был увидеть этот свет и услышать, как сильно они его ждали. Нет, летопись их дней не могла оборваться вот так…       – Вы хорошо послужили во благо мира, – грянул вездесущий голос.       Слова заползали под кожу и рвали её острыми мурашками. Хотелось зажать уши руками, но Маринетт запретила себе слабость. Она обязана была стойко вынести любое решение Гимми и знала, что не имела никакого морального права ему перечить. Всемогущий квами реальности исполнил её волю. Её задача – принять судьбу и поблагодарить вселенную за те дни счастья, которые они с Лукой провели вместе после воссоединения.        – Он отдал жизнь за тебя, и ты ответила тем же, – продолжал Гимми.       Маринетт, как ни старалась, не могла сфокусироваться на его философии. Воображение бежало вперёд, заставляя придумывать слова прощания. Но о чём… о чём она могла сказать мужу, кроме как о своей бескрайней любви, о которой он и так знал? Она ткнулась лбом в его плечо и тихонько всхлипнула. Довольно. Лучше провести последние минуты вот так – в родных объятиях.        – Вы не позволили чаше весов склониться на сторону зла, – зазвучало будто сквозь пелену. – Полагаю, жизнь без ожидания смерти станет достойной платой.       Воздух, наполнивший лёгкие, так и остался там. Маринетт оцепенела, не в силах выдохнуть. Она ослышалась. Да, определённо ослышалась. Или это подсознание пыталось смягчить удар, ровно как в тот страшный день, когда она очнулась в больнице, ещё ничего не зная о гибели Луки. Но происходящее здесь и сейчас не просто говорило – кричало, что её жизнь освещена волшебным светом.        – То есть… мы… мы… не… – она подняла глаза на Гимми, но губами шевелила с трудом.       – Цена уплачена сполна. Каждый из вас проживёт столько лет, сколько ему было отмерено изначально.       И вроде бы радоваться, но оставалась в этом бренном мире ещё несправедливость, которую отчаянно хотелось исправить. Маринетт, осознав, что единственный шанс ускользал из рук, даже вскрикнула, и Гимми чуть склонил огромную сияющую голову. Этому всесильному существу было… любопытно?       – Можно… ещё кое-что сделать? – залепетала Маринетт, торопясь выдать всё, пока страх не сковал горло. – Я прошу не для себя. Не для нас, – она бросила быстрый взгляд на Луку. – А для того, кто ещё и просить-то не умеет. Кому нечего дать взамен. Кто… только начинает жить и точно имеет право на жизнь в любви и мире. Есть один мальчик. Дидье. Дидье Фатом. Его папа…       – Мне известно, – властно прервал лепет Гимми. – Ты боишься, что отец мальчика, отдавший энергию сломанному камню чудес во имя спасения возлюбленной, погибнет…       – Очень.       – Я не в силах продлить ему жизнь, но этого и не потребуется. Человек, о котором ты говоришь, справится и сам.       Пояснять свои слова могущественное существо не собиралось, но никто и не ждал аргументов. Повисла тягучая тишина.       – Спасибо… Спасибо! – выкрикнула Маринетт, наконец вырвавшаяся из ловушки собственного тела.       Но было поздно. Сияние угасло, символы исчезли, воздух перестал вибрировать, а в комнате остались лишь трое – она, растерянно глядящая в пустоту перед собой, Лука, ладони которого грели её плечи, и Банникс, первой решившаяся нарушить молчание.       – Неожиданно, однако, – она тряхнула волосами и подпёрла подбородок кулаком. – Поболтаю об этом визите в Ордене, но что-то мне подсказывает, что прежде такого не случалось, – она убрала два последних талисмана в шкатулку и поднялась. – Думаю, вам есть что обсудить и без меня. Да ведь?       Маринетт не сразу почувствовала, как Банникс коснулась её руки, а когда обрела возможность фокусировать взгляд, не прокручивая в голове последние слова Гимми, увидела, что та подмигнула ей. Более того, гостья, намеревавшаяся унести шкатулку, наклонилась ниже, к самому уху.       – Сделай то, что хотела сделать ещё утром, – шепнула она. – Твой муж будет на седьмом небе.       Едва отступила первая волна шока, как хлынула вторая. Она потихоньку отступала, оставляя после себя приятное тепло в груди. Маринетт, конечно же, догадалась, о чём шла речь и что за дело ей следовало сделать. А впрочем… Ведь слова обладательницы камня чудес кролика даже пророчеством нельзя было считать. Это же самые настоящие вести из будущего.       – Кажется, у меня новости, – пробормотала Маринетт, когда портал, скрывший Банникс, исчез. – Хорошие.       – Вроде лучше уже некуда, – усмехнулся Лука, – но делись.       Легко сказать! Прямые и предельно ясные фразы делали язык неповоротливым настолько, что пришлось искать обходные пути.       – Мечта, которую показала мне Лила, использовав камень чудес свиньи… Знаешь, что там было?       – Могу лишь догадываться.       Щёки Луки подсветились румянцем. Маринетт умилилась такой сентиментальности и от короткого поцелуя не сдержалась.       – Там был ты, – она переплела их пальцы. – И наши дети. Трое. Двое мальчишек и девочка. Твоя копия. И если наша новая хранительница впрямь умеет заглядывать в будущее, то мы с тобой уже на пути к исполнению этой мечты.       Несколько секунд Лука молчал, и тишина была настолько звучной, что в ушах зашумел пульс, а затем он стиснул Маринетт в объятиях так крепко, и принялся расцеловывать её, одновременно смеющуюся и плачущую, так чувственно, что сомнений не осталось – он всё понял и был несказанно рад.