- 6 -

      Сиквелы всегда выходят хуже.       Нет, не так, «Сиквелы всегда выходят хуже?», потому что это не собственная случайная мысль и не неписаный закон кино, а заголовок статьи на USA Today, под которым красуется их нелепое фото, где посреди пришибленных лиц в бетонной крошке лучезарно сияет только де Фонтейн. Либо она приплатила за коррекцию, либо даже на случай конца света у главы ЦРУ в сумочке рядом с кодами от ядерного чемоданчика болтается средство для укладки. Хотя, скорее, приплатила, потому что в конце заголовка стоит знак «вопроса», и это уже сам по себе индикатор громадной заинтересованности Валентины в том, чтоб со скрипом заворочавшаяся пиар-машина успела хотя бы частично посыпать блёстками новый проект, щедро поливаемый дерьмом изо всех СМИ, не влезших в её карман. Они торчат из чужих дорогих пиджаков, как смешно не заправленная майка, огрызаются, глумятся, задают справедливые и не очень вопросы голосом да того же очкастого конгрессмена, которому Валентина в своём сальто с переобувкой залепила туфлей от Серджио Росси промеж глаз. Сравнивают. Сравнивают везде, сравнивают постоянно, и в язвительных заголовках о героях Земли, которых уже не призвать к ответу, и в приветливо-стерильных глазах своего психолога, и в яростно множащихся комментариях в сетях Елена видит эти огромные весы, на которых их оценивающе прикидывают и довольно часто признают полным отстоем.       Проблема не в том, что саму Белову бесполезно пытаться проесть кислотой упоминаний о сестре, которую бесконечно треплют, она только что при ходьбе не булькает своей бешеной, воющей любовью к имени, к памяти Наташи, ни одна статейка не сделает больнее, чем уже есть, своим сардоническим «ничего выдающегося», и это не только про жертву — это ещё и про содержимое лифчика. Вот ты свернула себе шею на далёкой планете ради того, чтоб какой-нибудь травоядный говнюк, вяло позёвывая, тыкал в своём айпаде едкие постики, где про глубину выреза и пошлые намёки на отношения с Халком Наташи Романофф чуть ли не больше, чем про борьбу с Гидрой и возврат жертв Скачка, про себя спрашивает Елена, зло прихлёбывая остывший кофе и закрывая вкладку «Parade», пожалев мечтательно на секунду, что полномочий закрыть сам сайт огромным чёрным крестом у неё нет. Проблема в остальных. Отец бурно расстраивается на каждый материал без похвал, то есть, почти всегда, кусками читает треды Reddit и шумно комментирует, так, что от постоянного сидения в интернете телефон раскаляется, как утюг и уши невольных слушателей. Уокер переживает новый виток макания в дерьмо и тряски всеми отобранными регалиями, держится молодцом, только в зале пропадает чаще и дольше, и его даже жалко — Чёрная Вдова была одна, а вот идеальных Капитанов Америка, которыми тычут в Джона, оказалось аж двое. Эйва, вообще не привыкшая к публичности, когда вновь видит имена родителей и целую страницу кричащих заголовков в духе «ШПИОН?», «НЕУДАЧА, СТОИВШАЯ ЖИЗНИ», «В ШАГЕ ОТ ПРОРЫВА РЕАЛЬНОСТИ?», долго, затейливо ругается по-испански и швыряет смартфон в водруженный для красоты в лаундж-зоне аквариум. Барнс попросту не появляется в башне днями, потому что пропадает на пресс-конференциях и брифингах всех мастей, причём откусывается от журналистов так метко и едко, что Валентина наверняка промакивает коготками поплывшую от умиления подводку — сам, интересно, или Мэл речи пишет? Впрочем, вопрос остаётся без ответа — посыл на хрен на чистом русском от кровожадно оторвавшего бортик пиццы Баки, впившегося усталыми глазами в заставку «Закона и порядка», заставляет уважительно замолчать. Доходчиво и кратко, почти как вызов на следующее утро по закрытому каналу связи для Алексея, Эйвы и Уокера, смачно костерящего Валентину, из-за которой у него накрывается выходной с сыном, пока не становится ясно, что направляют их половину (не самую лучшую, прости, Эйва, дело не в тебе, в них) в Луизиану, где на днях свирепствовал ураган с нежным именем «Минди». Не всегда героям нужны безумные титаны, чтобы начать помогать людям своей страны — припечатывает де Фонтейн в прямом эфире незадачливого репортёра, и бедняге впору бежать и колоть антидот, думает Елена, не то карьера его протянет ноги, оплеуха от Валентины — не кантарелла, конечно, но и интервьюер — не папа Борджиа, чтоб вынести из студии вперёд ногами. Хотя, зная Вэл, она и на кантареллу сподобится, итальянские корни как-никак, особо неуступчивых конгрессменов скоро может начать косить возраст, магнитные бури, ошибочные жизненные выборы или ещё какая-нибудь неодолимая хворь.       Самое паршивое, что о людях мелкого одноэтажного городишки, перепаханного стихией, ответственная за их шайку на самом-то деле думает не больше, чем о пятне от кофе на безукоризненной улыбке, Валентина по уши в политике внутренней, хотя и сидит в кресле главы внешней разведки, а у политиков граждане — масса, проценты, кипа бюллетеней в урнах. Елена знает, что для де Фонтейн потери в 12 человек, с её-то масштабами — это даже не повод отставить кружку с эспрессо, в одной лаборатории OXE в Куала-Лумпуре она санкционировала ликвидацию двух десятков сотрудников частной охранной фирмы и трёх «лабораторных мышек» минутным звонком, поэтому от приторного насквозь интервью у Беловой натурально начинают ныть зубы. Но ушлая Вэл из яда превращается в лекарство, как настоящая змея, потому что после интервью в новостях крутят сюжеты, где мокрый, грязный, но сияющий, словно трудовая медаль, отец помогает тащить парамедикам носилки с всхлипывающей пожилой женщиной, где пришибленно-тихая Старр, у которой на руках такой же пришибленный чумазый котёнок, не отдирает от кевларовой штанины намертво вцепившегося, шмыгающего носом пацана и даже не пытается разбить объектив, где спасатели и волонтёры горячо жмут испачканными в песке и щепках руками огромную ладонь Уокера, болезненно закусившего угол квадратной челюсти, и так же горячо благодарят его в интервью — и по новому прозвищу, и по старому, которое в их речах даже не царапает, и просто по имени. Да, пиар, пафос, подковёрные игры Валентины, но искренняя радость Шостакова льётся из мессенджера потоком фото и абзацами капса, шибает через экран, как просачивается через него тихое сопричастное осознание Эйвы, машинально гладящей тарахтящий комок шерсти, как становится заметным в осанке Джона пропадающее напряжение, сменяющееся усталой гордостью. Наверняка Вэл одним этим вызовом отстирывает знатный кусок их подранной, вывалянной в крови и дерьме репутации, будь там Барнс со своей блестящей рукой и хмурым анфасом для GQ, соцсети вообще бы полегли. Но, увы, конгрессмен нужен Валентине на краю другого бедствия под названием «как усмирить администрацию президента, у которой свои планы на Мстителей, и персонально — одного очень недовольного национального героя», поэтому Баки, стиснув зубы, корпеет над каверзными вопросами под вспышками профессиональных камер, не трясущихся телефонов, и по его лицу очень заметно, что куда охотнее вместо двойки от Тома Форда, на которой ни пылинки, он бы в неприметной OXE-вской форме ворочал вибраниумной рукой балки в пострадавшем Слайделле. Елена его понимает, даже, наверное, сочувствует, за этой трибуной ни зад почесать, ни чихнуть вволю, впрочем, её саму Вэл тоже отмывать грязный образ не зовёт. Причём, скорее всего, даже не из мести — уж очень сильна чуйка, что де Фонтейн просто боится оставлять без присмотра единственное неизвестное в их уравнении, которое, судя по промелькнувшей нервозности, в недалёком прошлом всё-таки вытерло ей пол.       «Нам бы там не помешал кто-то, ну, знаешь, с силой тысячи солнц», — говорит потом Уокер, ковыряясь палочками в воке и исподлобья глядя на этого самого кого-то, который, вообще-то, на всех этот самый вок и заказал. И едва не роняет лапшу себе на колени острым креветочно-масляным комом — не от вытянувшегося лица Боба, конечно, даже не от задранного красноречиво среднего пальца вместе с палкой наперевес от Беловой, а от чувствительного тычка в бок от Эйвы, причём та-то как раз разбрасывается лапшой, завесив Уокеру футболку со звёздами и полосами ещё и лентами удона. Боба ни с кем не сравнивают. Он сам себя боится сравнить с тем, кого выпустил, сознательно заперев в теле и разуме обе свои сверхъестественные стороны, оставаясь негласным смотрителем башни, самым дисциплинированным пациентом доктора Доусон и занозой в заднице для неугомонных СМИ. Его не сравнивают, потому что хотя бы в это прошлое аллигаторам журналистики не получается запустить свои жадные челюсти, Роберт Рейнольдс по документам не вернулся из Малайзии, а того, кто изредка мелькает рядом с недогероями де Фонтейн на снимках папарацци, в заголовках, постах и комментариях называют от «секретного оружия» до «маскота», путаясь в догадках. Лично ей — плевать на все треды и статьи, и она всем своим существом надеется, что Бобу тоже. Когда ты одним щелчком пальцев можешь стереть с лица земли Пентагон, оставаться просто Бобом сознательно — что-то из разряда истинного величия. Или захватывающего по масштабу просчёта. Но Боб твёрд в своих намерениях, когда с запинкой, но решительно отвечает Уокеру: «Я знаю, что людям нужен Часовой, что…вам нужен Часовой, но не могу дать ему контроль сейчас». Боб учится. Учится быть собой — прежде всего, и она им гордится. Когда люди теряют других людей, теряют себя, даже Мстители превращаются в мясников — Бартон не даст соврать, вон, нарезал круги по улицам Японии и нарезал мафиози на этих самых улицах. Когда люди обретают других людей, обретают то в себе, за что впервые за столько времени не стыдно, даже ходячие путёвки в ад типа неё превращаются в не самый плохой сиквел, и пошли эти писаки на хер, думает Елена, столкнувшись взглядом с Рейнольдсом, у которого, видимо, от её таращенья зачесался висок.       От его улыбки, коснувшейся кончика рта, внутри разливается тепло острее, чем цистерна любого китайского соуса.