- 5 -

      Если бы этому можно было дать название, она бы выбрала что-то вроде «парадокс испорченного шопинга».       Ну а как ещё описать ощущение, когда ты зашёл в скучающий, пустой магазин, под уныло брякающую попсу взял свою пачку наггетсов и большую газировку, но, стоило развернуться к кассе, вокруг из пространственной аномалии вывалился табор цыган, население голодающей африканской страны или какой-нибудь блогер-миллионник со всей своей аудиторией? Умный телефон подсказывает, что есть вариант с феноменом Баадера-Майнхоф, по которому в её примере не полгорода сбежалось внезапно, чтоб испоганить человеку ужин, а мозг избирательно обрабатывает и выдаёт информацию, только что-то ей подсказывает, в случае с их бандой два случайных террориста не причём, у них тут и своих засранцев хватает. И взаимодействие её членов не поддаётся науке, логике и здравому смыслу, выдавая какое-то броуновское движение, разводы бензина по воде, перестук неразлучных шариков Ньютона. В башне девяносто три этажа, из которых двенадцать благодаря де фонтейновской жажде пиара полностью отданы под жилые помещения и ударными темпами отделаны, при желании можно встречаться раз в году, ну ладно, раз в день торжественно кормить свой подшефный свинарник под светскую беседу. Но хрен там, стоит ранним утром приползти в зал ради честных пыток, только вместо дыбы — скамья для пресса, как из душевой нарисовывается мокрый фыркающий Уокер, хорошо, что хоть не в полотенце, а то и такое бывало. Он скалится то ли приветственно, то ли зло, Елена аналогично дёргает уголком рта, вообразив, что ест имбирь — молчаливый нейтралитет поддерживать утром легче всего, когда разговаривать хочется куда меньше, чем врезать. Её привычно раздражает, что один-единственный из всей их компашки не изменяет армейским привычкам и встаёт ни свет ни заря, его бесит, что приходит не та, и фокусы с полотенцем, нежно-зелёным, кстати, перед таким неблагодарным зрителем проворачивать…ниже его достоинства. Ладно бы телевизор, как в любимых отцом рассказах о диковинных советских obschaga (в исполнении Эйвы это слово звучит почти как заклинание из Гарри Поттера), был один на всё здание, так нет же, в каждой гостиной, но с везением, с каким в сапёры не берут, Белова, тасуя этажи, регулярно натыкается на входе взглядом на чей-нибудь затылок. Иногда это смолистая чернота волос Старр, любящей обложиться диванными подушками со всех сторон и от заставки до титров часами смотреть мультфильмы, иногда это седеющая лысина Алексея, который умудрился развести Валентину на целых три пополняемых мини-бара — вот бы посмотреть, как проходили эти переговоры, вполне возможно, де Фонтейн просто смирилась, что списанным супергероям буянить под колпаком напичканной камерами и жучками башни куда безопаснее для её репутации. Даже Барнс появляется время от времени, вода с лимоном в холодильнике убывает, меняет марки бутылок, хотя, казалось бы, уж ему-то в компании, навязанной пиаром Валентины, лишнее время тратить нет никакой нужды. Елена знает, что воду никто не трогает, маленькую слабость Барнса охраняют с почётом, а Алексей так и вовсе сам докупает тайком, и это притом, что за съеденный предательски пудинг среди оставшихся четверых вполне может начаться чуть ли не поножовщина.       Может, потому что заставший другое, подлинно геройское время, и принципиально других людей сержант не только у неё вызывает печальное восхищение. Изувеченный внутренне и ни капли не постаревший внешне, оставшийся совершенно один посреди современного бардака, ей Барнс кажется кем-то из безжалостно грустных историй про последнего белого носорога или кита, которого никто не слышит. Елене не привыкать к одиночеству, но, когда она ставит себя на место Барнса, в горле растекается липкая горечь — с Капитанами Америка человеку не везёт хронически. Один, будто ревнивая девушка, закатывает скандалы в духе «как ты мог залезть под пяту правительства, да ещё и Мстителей приплести», второй — Уокер, этим всё сказано, а последнему, заварившему всю эту кашу, даже претензий не предъявить — на том свете проблемы со связью. Она в курсе, что Роджерс — герой, знает, что тот на своих плечах тащил проблемы мира, не только личные, что стоял против фашистов, террора, иноземных угроз, но, чтоб оно всё, не может спокойно думать о его мирной смерти. О побеге в прошлое, когда у дорогого человека от жизни остался лишь огрызок. Не может не злиться, глупо, беспомощно, ведь у Наташи такого шанса не оказалось, и ещё больше презирает себя, потому что понимает Барнса — если бы сестра вытянула счастливый билет и прожила десятки лет хоть где-то, когда-то, вернувшись буквально на дни крашеной, сморщенной и язвительной бабулькой, Елена не винила бы её ни в чём. Ни на секунду. И ни на секунду не отрывалась бы, таскалась голодным щенком след в след, рыдала бы, целуя морщинистые руки, но Наташи нет. И Роджерса нет. И отца Эйвы нет, и лучшего друга Уокера, и ушедшей с прошлым веком страны, вот их и мотыляет по этажам и комнатам, слепо толкает друг к другу сквозь стены и коридоры, как железную стружку к магниту хотя бы такого не-одиночества.       А ещё есть Боб. Боб с его светло-участливым взглядом, который моментально замечает, что у неё глаза на мокром месте от неуместных воображаемых картинок, и спасительно передаёт блюдо с маффинами, позволяя один схватить и как следует вгрызться, откинувшись на спинку дивана, мазнув щекой по тёплому плечу. Боб, у которого в прошлом, урывками виденном посреди корчащейся темноты, нет тех, по кому хотелось бы плакать, нет тех, кто утишил бы боль, залатал бы израненную душу, с самого детства одинокую. Вот поэтому, наверное, и появился Мрак — если в самом якобы хорошем кусочке твоего лабиринта кошмаров ты один, думает Елена. Породи она подобную хтоническую хрень, спасаться бы не захотела, запри её пустота в клочке безвозвратно ушедшего детства — и прости-прощай, мир, конец фильма, вот такая она безвольная сволочь. В отличие от Боба. В маятнике Ньютона центральные шары остаются почти недвижимыми, передавая импульсы остальным, возвращающимся к ним раз за разом — похоже, именно к одному из этих центральных шаров её и притягивает, что ты сделаешь с законами физики. На Уокера и отца можно наткнуться, Барнса — ненароком встретить, Эйву — внезапно обнаружить и оттолкнуться от них от всех, мечтая хоть на сутки свалить подальше, но присутствие Рейнольдса с самого первого вечера здесь иное. Оно…лечит. Тогда Елена берёт дело в свои руки, когда в башне и ночевать-то негде, кроме комнат, от которых несёт нездоровой наукой, потому что из мебели там мертвенно-белые шкафы и затянутые в целлофан кушетки, и предлагает держать оборону внутри — ну, то есть, заявляет отцу, что хрен они куда поедут, потому что вокруг здания кипят репортажи и спецтехника, соваться по старым явкам после засвеченных в онлайне лиц будет только последний идиот. И после взрыва бурного восторга Шостакова, который получает в распоряжение целую башню супергероев, да ещё и с официальной санкции правительства, остаётся наедине с человеком, который смотрит на неё с тихим, затаённым вопросом, и в серых глазах чудятся вперемешку то золотые искры, то обрывки чёрной мглы. Они будто в больнице, и ей никогда не приходилось лечить, реанимировать, держать под руками нить чужого пульса, только, может, для этого вечера она и дотянула свою грёбаную жизнь, потому что позабывшая обо всём мощь тысячи солнц тлеет за его грудиной тонкой надломленной спичкой — связная память Боба остановилась на опытах в Малайзии, бесконечных инфузиях и испуганных криках врачей, которые, вместо того, чтобы обуздать раздирающую тело и сознание белоснежную боль, зачем-то забили палату охраной в бронежилетах и кому-то истерично звонили, пока его выворачивало на вымокших простынях до хруста костей, до крошащихся зубов, до сорванных ногтей пытающихся зацепиться хоть за кого-то рук; Мрак не даст соврать, Елена видела, потом — провал, дыра, в которую страшно до головокружения заглянуть, и OXE-вский бункер, и бирки на пальцах с датой собственной несбывшейся смерти, которая почему-то задержалась, и неясные пятна нахмуренных в недоверии лиц, среди которых размазанным нимбом она замечает себя. Тусклый, еле заметный проблеск, как надсадно хрипящая лампочка с почти перегоревшим фитилём, как почти погасшие угли, но из чёрной боли, из душащих серой гарью воспоминаний Боб выгребает то немногое, что осталось, и бестрепетно швыряет свою измученную жизнь бабочкой на этот свет, смятой бумагой — в её костёр, чтобы хотя бы в секунду перед рыком автоматных очередей согреться… И Елена, помня об этом, помня о том, кто придал её вялому барахтанию смысл в самый беспросветный час, рвёт казённый целлофан, пинает одну кушетку вплотную к другой, нахлёстом стелет то ли не пойми где стибренный Эйвой плед, то ли вообще портьеру, и максимально авторитетно говорит, что на самом деле условия здесь получше, просто новое место Валентина недообустроила, жирный минус ей, конечно — что-то ещё потом несёт, уйму всего нелепо-псевдоуверенного, лишь бы пропало из глаз у Рейнольдса невысказанное «зачем вы меня спасли?».       И добивается своего — она, теперь, кажется, может добиться если не всего, то очень многого, но во взгляде Боба вместе с немой, горячей благодарностью — серая трясина, задержи — и затянет, и Елена, опешив, скомканно желает ему хотя бы немного поспать, проведя рукой по херовой, конечно, ну уж какой-никакой кровати, невольно задев длинные холодные пальцы. Только кинг-сайз лежбище в итоге она мостила зря, Рейнольдс, поняв своим радаром повышенной тревожности, что обустройством собственного комфорта ни сама Елена, ни кто-то ещё из заложников башни не успел заняться, наотрез отказывается располагаться в самых привилегированных условиях. Что будет, если на спор заявится Часовой, Белова помнит прекрасно, поэтому, растолкав кушетки обратно, они ложатся спать натурально в одной палате даже не больницы, своего дурдома, а она ещё — и под портьерой, потому что Боб чуть ли не с пеной у рта утверждает, что ему, вообще-то, жарко. Ерунда собачья, но, решив не обострять, Елена сквозь прищур смотрит на блики вечернего города на зеркальных дверях шкафа, слушает осторожное дыхание и незаметно засыпает.       Только утром она понимает, что это был первый вечер за очень долгое время, когда сон не пришлось зазывать алкоголем.