Пролог: Обещание ясной погоды

Но полёт цапли – это полёт вестника неба, который несёт если не радостные, то важные вести выжидающим людям.

В., Как вы это видите

Солнце поднялось уже пару часов назад, и сейчас, в шесть часов утра, на небе почти не было ни облачка; даже острая верхушка Бен Ти на северо-востоке не была скрыта ничем, кроме легкой пелены. На западных склонах солнечный луч, сползая все ниже и ниже, подсвечивал полянки июльской эрики сизой, придавая им ещё более глубокий карминовый оттенок; и горы вокруг улыбались (не хмурились, как иногда) Лох-на-Хиолэру. Сегодня озеро сверкало, как бриллиант, но уже завтра могло стать одним серым куском стали. День обещал быть славным, а на западе Шотландии таких дней в избытке не было. Лох-на-Хиолэр, Орлиное озеро, не было большим — чуть больше мили в длину, а самое широкое его место — не больше четверти. Оно лежало в окружении холмов как сказочный пруд прямиком из снов, но всё же в нём не было того одинокого уныния, свойственного всем горным водоёмам, чьи черные воды падают в пропасть, не скованные берегами. Лох-на-Хиолэр было расположено на равнине не шире его самого. На одной его стороне стояло множество берёз, некоторые из которых так любили озеро — или же своё отражение, — что наклонялись так, что их кроны почти касались водной глади, а вместе с этими очаровательными дамами стоял караул очень старых сосен, диких и прекрасных, а в паре мест смело выглядывали пушистые рябины. Под ногами расстилался ковёр из восковницы и клюквы, прижимавшихся к можжевельнику и угасающему в цвету ракитнику своими острыми ягодами. В самом широком месте озера неожиданно выступал булыжник красного гранита, каждую щель которого покрывал вереск и увенчивали две огромные шотландские сосны. Хотя могло показаться, что одинокая красота озера в этот ранний летний день в тысяча семьсот сорок пятом году была недооценена, это было совсем не так. На северном его берегу, на песке, окружавшем воды, где-то в трёх футах от берега стоял смуглый, жилистый молодой горец, одетый в плед с тартаном Кэмеронов. Стоял он за парой больших можжевеловых кустов, и охотничье ружье было у него в руках. Тем не менее, он не просто любовался видом: его зоркий взгляд был сосредоточен на заросшем деревьями островке, болтавшемся посреди озера, а вид его был как у охотника, поджидающего добычу. Внезапно он недовольно воскликнул. За поворотом островка вдруг появились голова, плечи и чередующиеся руки пловца, и мужчина стремительно преодолевал почти стоячую воду, очевидно направляясь в эту сторону. Горец спрятался за можжевельником, но его уже заметили. — Кто здесь? — позвал он, и его звонкий голос раскатисто пролетел над водой. — Вставай и покажись! Замеченный наблюдатель послушался, оставляя ружьё на земле, и пловец, которому оставалось ярдов шесть до берега, начал стремительней преодолевать воду, чтоб разглядеть лучше. — Лахлан! — воскликнул он. — Что ты здесь делаешь? Горец не отвечал, но внезапно наклонился и подпихнул ружьё глубже в вереск у своих ног; в это время оккупант озера парой сильных гребков встал на дно, где вода доходила ему до груди. — Подойди ближе, — приказал он по-гэльски, — и объясни, чем это ты тут занимаешься, что приходится прятаться! Другой мужчина подошёл ближе к берегу. — Я смотрел за тобой, Мак их Алайн, — сказал он на том же языке тем угрюмым тоном человека, который знает, что его будут ругать. — И зачем, во имя всего святого? Разве ты ни разу не видел, как я плавал до того? — Мне пришло в голову, что кто-то может украсть твою одежду, — ответил Лахлан Макмартин, отводя взгляд. — Какая глупость! — воскликнул пловец. — Ни найдется ни одного человека между Лох-Гарри и Лох-Аркейгом, кто бы это сделал, и ты знаешь это не хуже меня! К тому же, моя одежда на другой стороне, ты даже не можешь увидеть её! Нет, говори честно, или я кину тебя в озеро! — и, с этими словами, балансируя руками, он поднялся до уровня, где вода была ему по пояс. Юный, широкоплечий, он весь светился на фоне воды и деревьев за его спиной. — Признавайся сейчас же и раскрой свою настоящую причину! — Только если ты не будешь злиться, когда я расскажу, — ответил Лахлан своему вождю, а также свободному брату Юэну Кэмерону. — Ничего не обещаю. Выкладывай! — Я не могу тебе это так просто прокричать, Мак их Алайн, это будет не самым лучшим решением. — Думаешь, я выйду до конца своего купания, только чтобы это услышать? — Если хочешь, я зайду, — сказал Лахлан покорно и начал расстёгивать плед. — Не дури! — сказал молодой человек в озере, одолеваемый в равной степени смехом и раздражением и, пробираясь к берегу, обхватил торчащий корень берёзы и беспечно разместился на берегу среди вереска и восковницы. Теперь можно было разглядеть, что ростом он был чуть выше шести футов и славно сложен; к тому же, судя по росту и ширине плеч, он был отличным бегуном. Его плотные каштановые волосы, омрачённые водой до коричневого, были заплетены в похожую на солдатскую косичку; глубоко посаженные голубые глаза выделялись на загорелом лице, но там, где заканчивался загар, его кожа была по-девичьи светлой. На его губах красовалась решительная улыбка. — Теперь скажи мне по правде, чего ты здесь скрываешься, как тетерев на склонах Бен Тай, — повторил он. Полуобнаруженный преступник перевёл взгляд с обнажённого юноши к своим ногам, где лежало едва прикрытое ружьё. — Я боюсь, тебе не понравится мой ответ. — Тогда у меня ещё больше причин его узнать, — быстро ответил его вождь, обнимая согнутые колени. — Я останусь здесь, пока ты не скажешь мне… аргх, как же эта зелень колется! Нет, мне не нужен твой плед; мне нужна правда. — Я пришёл сюда, — начал Лахлан Макмартин с большой неохотой, — потому что в озере есть кое-что, что может принести тебе неудачу, и… — В озере! И что это, эх-ушкье, водный конь? — он улыбался. — Нет, не водный конь. Но мой отец говорит… — А, так дело во втором зрении? Энгус опять «видит»! И что же было в его предсказании? Но в этот момент говорящий сам увидел кое-что, хотя не с помощью сверхъестественного дара, о котором упомянул. Он вытянул свою мокрую руку в обвинении и указал на куст можжевельника. — И что здесь забыло ружьё? — и при виде явного смятения на лице его владельца на его закралось веселое удивление. — Ты не можешь застрелить водного коня, Лахлан, и уж точно не мелкой дробью! — Это не водный конь, — повторил его сводный брат. Он внезапно присел на корточки в вереске поближе к пловцу. — Послушай, Мак их Алайн, — сказал он тихим, напряженным голосом. — Мой отец очень обеспокоен, потому что «видел» кое-что прошлой ночью у костра, и это связано с тобой; но он не смог сказать, хороший ли это знак и плохой. Он вообще мне ничего не сказал, кроме того, что это связано с цаплей. — Жаль, что Энгус не может быть конкретнее в своих предсказаниях, — заключил юноша легкомысленно, отламывая и нюхая веточку восковницы. — Ну так? — Ты знаешь, что я мог бы сложить волосы со своей головы к твоим ногам, — продолжал Лахлан Макмартин с страстью. — Так вот, на том острове живёт цапля, не пара, а только одна… Молодой вождь положил свою влажную, но сильную руку ему на плечо. — Я этого не потерплю, слышишь, Лахлан? — сказал он на английском. — Я запрещаю тебе стрелять в эту птицу! Но Лахлан продолжил тараторить на гэльском. — Йоэн, душа моя, проси меня хоть о крови в моих венах, но не проси оставить эту цаплю в живых после того, что видел мой отец! Эта птица — плохой знак: живет здесь одна, следит за тобой, пока ты плаваешь, и если она не призрак, как я несколько раз думал, то вполне может оказаться ведьмой. Действительно, надо было бы использовать серебряные пули, если бы у меня они были… — Хватит! — сказала душа его тоном, не терпящим пререканий. — Если бы мой отец Энгус хотел меня о чём-то предупредить, он мог бы мне сам об этом сказать, но я не дам застрелить эту птицу, что бы он ни увидел! Что, по-твоему, может эта бедная птица мне сделать? Достань ружье и разряди его. Поднимаясь из кустов вереска и можжевельника, Лахлан достал охотничье ружьё и, медленно и неохотно достал затравку и заряд. — И всё же это злая птица, — пробормотал он сквозь зубы. — Ты и сам наверняка знаешь, что встретить цаплю, когда отправляешься в путь, — дурное знамение. — Да, — прервал его Юэн Кэмерон нетерпеливо, — такое же, как встретить овцу или свинью; или змею, или крысу, или мышь, если их не убить; или зайца, или лису, или женщину, или человека с плоскостопием… или я даже не знаю кого еще! Дай ружьё, — он осмотрел его и опустил вниз. — Теперь, Лахлан, поскольку ты еще не пообещал уважать мои желания в этом деле, а ружьё легко можно перезарядить, ты поклянешься на железе меня слушаться, причём быстро, потому что я начинаю мерзнуть. Пораженный горец посмотрел на своего юного вождя, пытаясь понять, серьёзно ли он предлагал ему такую значимую и неприкосновенную присягу. Но, не сделав точного вывода из его выражения лица точного вывода, к тому же будучи слепо, фанатично ему преданным, он покорно достал кинжал из ножен, и уже почти поднес его к губам, чтоб поцеловать, когда его сводный брат схватил его за руку. — Нет, я просто шутил, Лахлан. А… ты не очень-то следишь за чистотой твоего кинжала! — Не слежу? — воскликнул его владелец, опуская грозный клинок без гарды. Потом он закусил губу. — Господь нас помилуй! ты прав, откуда же эта ржавчина? — Ржавчина? Да это кровь! — Юэн забрал его за черную рукоятку с плетённым узором и провел по лезвию пальцем. — Нет, я ошибся, это просто раннее солнце так блестит на железе. Потому что оружие лежало на его ладони, светясь чистотой, длиной в добрых полтора фута. Темная кожа Лахлана побледнела, и он повернулся к нему. — Отдай его мне, Мак их Алайн, и дай кинуть в озеро. Нехорошо его оставлять после того, как мы оба увидели… то, что увидели. — Нет, — сказал его вождь с большей выдержкой, — это хороший кинжал и слишком старый друг, и, полагаю, то, что я заметил, лишь славное воспоминание тех времён, когда он потрошил нам оленя, — он отдал кинжал обратно. — Мы оба не ясновидцы, как твой отец. Я запрещаю тебе выкидывать его. И тем более запрещаю застрелить эту цаплю, слышишь? В отличие от своего юного вождя, Лахлан Макмартин был попросту сражен тем, что произошло. Он опустил кинжал глубоко в вереск, будто очищая, и только тогда вернул в ножны. — Я слышу, — пробормотал он. — Тогда постарайся запомнить! — слегка трясясь, юноша поднялся на ноги. — А теперь, раз уж ты заставил меня вылезти с этой стороны озера, Лахлан, я хочу нырнуть с рыжего камня. Несколько раз я хотел это сделать, но никогда не было уверен, что будет достаточно глубоко. Так что, если водный конь до меня все же доберётся, ты знаешь, чья это будет вина! — и, смеясь, абсолютно игнорируя протесты своего сводного брата — которые, впрочем, не заходили дальше, чем задерживающе положить руку на его голое плечо — он проскользнул вниз по берегу, пробежал по узкой песчаной дорожке на его кромке и исчез за поворотом. Пару мгновений позже его светлую фигуру уже можно было увидеть взбиравшейся по покрытой вереском стороне рыжего камня (что и было причиной его названия). После паузы он занырнул в озеро, как прекрасный атлет. Вода приняла его даже без всплеска. — Господь нас помилуй! — пробормотал Лахлан, закрывая глаза, и, хоть он и не был католик, он перекрестился. Когда он снова их открыл, дорогая ему голова уже вновь спокойно появилась над водой, и он проследил за ней до самого острова, где она снова исчезла из вида. *** Всё еще не отойдя от резкости того, как он занырнул, Юэн Кэмерон, достигнув другой стороны островка, внезапно перестал плыть и, перевернувшись на спину, медитативно отдался течению. Ему было всего двадцать шесть, и он был очень счастлив, ведь солнце светило, и он чувствовал себя полным сил, и вода оборачивалась вокруг него холодным шёлком, и, когда он придёт домой, его будет ждать Элисон, свежая, как само утро, и поприветствует его — это было предвкушением тех утр, когда они будут видеть друг друга ещё раньше. Их брачное свидетельство уже лежало у него в столе в Ардрое в ожидании подписей, и вождь клана Кэмеронов, сам Лохил, Мак Доул Ду, ближайший родственник Юэна, а также его вышестоящий, приезжал завтра из своего дома в Ахнакарри на Лох-Аркейге, чтоб стать свидетелем. Лохил, кому сейчас было пятьдесят, всегда был для своего юного родича одновременно и старшим братом, и отцом, потому что настоящий отец Юэна был вынужден покинуть страну после неудачной попытки восстания в тысяча семьсот девятнадцатом, оставив свою жену и ребенка, которого она родила три дня назад. Мать Юэна, принадлежавшая к Аппинским Стюартам, прожила лишь две недели спустя родов, и его вскормила вместе с собственным черноволосым Лахланом Шинейд Макмартин, жена волынщика его отца — ничего не особенного для тех мест, где так распространено усыновление. Но спустя время приехала мисс Кэмерон, сестра лэрда, чтоб управлять заброшенным поместьем Ардрой и приглядывать за сиротой без матери, который, не дожив даже до года, лишился еще и отца, поскольку Джон Кэмерон умер от тифа в Амстердаме, так что шестимесячный ребенок стал «Мак их Алайном», главой побочной ветви клана Кэмеронов из Ардроя. Итак, Юэн, с помощью мисс Кэмерон и надзором Лохила, управлял своим небольшим владением столько, сколько себя помнил, за исключением двух лет, когда он уезжал за границу на учебу. Именно там, в парижском якобитском обществе, он встретил Элисон Грант, дочь бедного, учёного и почти на постоянной основе ссыльного горного джентльмена, Гранта из Гленмористона, кто был скорее заговорщик, нежели боец. Но поскольку Элисон, хоть она была влюблена в юного вождя не меньше, чем он в неё, отказалась оставлять отца в ссылке одного, потому что её шестнадцатилетний брат, только что поступивший на службу в французскую армию, не мог занять её место, Юэну пришлось ждать четыре долгих года, не видя на горизонте ничего похожего на их свадьбу. Но этой весной мистер Грант получил намёк, что, в случае его возвращения, правительство предпочтет прикрыть глаза, и, соответственно, вернулся; так что больше ничего не разделяло его дочь от свадьбы с юным лэрдом Ардроя осенью. А нынешнее присутствие Элисон вместе с её отцом не оставляло никаких сомнений, что, хоть её любовник и был тех же политических убеждений, что они, никогда не сомневаясь в их правильности — это было для него так же естественно, как бегать или дышать, — он не обращал внимания ни на какие слухе о планах Принца Чарльза Эдварда, что ходили среди посвящённых. С умышленными и бесполезными брызгами, как маленький мальчик, Юэн снова повернулся, немного поплавал под холодной водой и наконец вышел на сушу, потягиваясь на солнце, и без лишней спешки довольно небрежно оделся. До завтрака оставалась ещё много времени, чтобы подобрать костюм, да и её волосы к этому моменту уже высохнут и будут заплетены сзади лентой. Короткие волосы с париками были удобными, но, модно это было или нет, для него в них было слишком жарко. Может, когда ему будет столько же, сколько Лохилу, он и наденет такой. Уже скоро он шёл по направлению к дому, свистя французскую песенку на ходу. *** Между рыжим камнем и местом, где этим утром он виделся со своим сводным братом, сейчас Ардрой стоял со своей обручённой. Озеро сейчас в закатном свете было едва ли не краше, чем когда несколько часов назад его воды смыкались над его головой, и даже держа под руку Элисон он был в этом уверен, поскольку обожал Лох-на-Хиолэр чуть ли не страстно. И так они стояли рядом, смотря на него, пока то там, то здесь подплывала рыба и оставляла после себя маленький кружок, расширяющийся до тех пор, пока не разойдётся окончательно в зеркальной бесконечности, а рядом с берегом пеганка со своими крошечными, покачивающимися на волнах птенцами плыла от одного скопления камыша к другому. Сейчас же Юэн снял свой плед и расстелил его, чтобы Элисон могла сесть, а сам сел на подстилку из клюквы. Теперь он смотрел не на озеро, а на неё, наконец-то его (ну, или почти его). Рука Элисон, так терпеливо его ждавшая… нет, не всегда терпеливо… перебирала крошечные листики, и Юэн подхватил маленькие пальцы, на предпоследнем из которых было его кольцо, и поцеловал. — Только подумать, — сказал он мягко, — что завтра к этому времени наш союз будет связан законом, и ты уже никуда от меня не денешься! Элисон посмотрела на него. В её глазах плескалась самая чистая мягкость, но озорство уже тоже пробудилось и танцевало на углах её небольших, славных закрытых губ, которые могли быть так нежны. — О, Юэн, неужели это свидетельство внушает тебе больше уверенности во мне? Ты же не будешь держать меня над листком бумаги, если в одно славное утро я передумаю и скажу: «Ардрой, мне жаль это говорить, но нашему браку не суждено быть»? — Почему это не буду! Попробуй и увидишь! На одной из её щек появилась ямочка. — И правда, я хотела проверить, просто чтоб увидеть, что бы ты сделал. Что бы ты сделал, мой изумительный Йоэн? — Унёс бы тебя, — ответил Юэн стремительно. — И женился бы на мне насильно? — И женился бы на тебе насильно. — Это в тебе говорит кровь горных рек! Не стыдно ли такое сказать! — Неужели вы сама не с гор, мисс Грант? — спросил её возлюбленный. — И неужели в Гленмористоне никогда не поднимали скот? — Скот! — воскликнула Элисон, и на её лице проступила и вторая ямочка. — То есть, чтобы он заключил со мной брак, мне надо быть подобной бычку или корове! — Я не уподоблял тебя ничему такому! Ты как лань, такая лань, которую можно разглядеть утренним туманным утром на водопое лишь за секунду до того, как она исчезнет. О, любовь моего сердца, — сказал он, переходя на гэльский, — не шути так над нашей свадьбой! Если бы я знал, что ты говоришь серьёзно… Элисон, скажи, что ты не серьёзно! Элисон посмотрела в ясные голубые глаза, в которых внезапно появилась тревога, и тотчас пожалела. — О, милый, какая же я негодяйка, чтоб так тебя пытать! Нет, нет, я лишь дразнилась. Скорее Лох-на-Хиолэр высохнет до дна, чем я разрушу нашу клятву. Я никогда не заставлю тебя нести меня, скорее, я добегу до церкви быстрее тебя, — она позволила ему молчаливо положить свою голову на плечо, и так они тихо сидели, смотря на своё счастье: то, которое они имели сейчас, и то большее, долговременное счастье, что их ждало и казалось им таким же устойчивым и надёжным, как неизменные горы, окружавшие их. И всё же Элисон знала, о чём думал её возлюбленный — по крайней мере частично, — так что она сказала: — И всё-так, Юэн, я не шутила, когда сказала, что тебе будет трудно выбрать между мной и Лох-на-Хиолэром — Лох-на-Хиолэром и поместьем Ардроев. Его рука плотнее сжалась вокруг её. — Элисон, как ты… — Но тебе и не придётся выбирать, мой дорогой. Я уже безумно люблю это место. У меня никогда не было дома как этот, чтоб так его любить, пока мы так долго жили то во Франции, то в Голландии. Но твоё сердце так крепко здесь посажено, как… тот рыжий камень. Юэн слегка вздохнул. — Ты слишком хорошо понимаешь моё сердце, ты сама его суть. И правда, думаю, что, когда я буду умирать, это будет последнее место, которое я увижу у себя в голове. Надеюсь, и перед глазами тоже. Элисон даже не вздрогнула, и не поменяла тему разговора, и не стала заклинать его не говорить о таких вещах, ведь она тоже была горянкой, и всем им была присуща эта полумистическая озабоченность смертью. Но она думала: «Надеюсь, я умру в тот же день, в тот же час…» Тени на озере ползли дальше. Позади них Бен Ти уже сотый раз сменяла свой цвет, и её заострённая вершина, казалось, парила. К тому же становилось холоднее, и Юэн обернул края пледа вокруг своей дамы. — В среду мы проведём весь день на Аркейге, — заявил он. — Возьмём пони, и ты с мистером Грантом поедешь верхом. — А мисс Кэмерон? — Тётя Маргарет ненавидит такие прогулки. Пища в гостиной да гостиная для пищи, вот её кредо. Элисон, тебе не холодно? — В этом-то? — она потрогал пальцами плед там, где он был перекинут через её плечи, и через мгновение добавила: — Как же чудно́ это будет, носить чужой тартан вместо своего! — Ты всегда можешь надеть тартан Грантов, если так тебе больше нравится. — Нет, он мне не больше нравится, — мягко ответила Элисон. — Мне… очень тепло в тартане Кэмеронов. Он поцеловал её за эти слова, улыбаясь, и, подняв голову после поцелуя, увидел что-то тёмное, направляющееся в их сторону на фоне закатного небо. Это был тот одинокий самец цапли с острова, прокладывавший себе на крыльях путь домой с лукавой медлительностью. Этот вид напомнил Юэну о его утренней встрече с Лахланом, и он уже хотел рассказать об этом Элисон, когда гонец, последние пять минут спешно обегавший озеро, прошёл мимо рыжего ардройского камня, и Юэн уловил треск сломавшейся под ботинками из оленьей кожи веткой. Он быстро осмотрелся. Горец с бородой быстро шёл к ним среди берёз и сосен. — Это Нил — что же ему надо? Прости! — он встал, и Нил Макмартин, старший брат Лахлана и волынщик Юэна, бросился бежать. — Мак Доул Ду только что прислал это нарочным на коне, — сказал он, едва переводя дыхание, и достал письмо из споррана. Юэн сломал печать. — Возможно, в нём сказано, что Лохил не сможет завтра приехать, — заключил он своей обрученной. Но когда он прочёл письмо, его лицо изменилось в изумлении. — Боже мой! Элисон резко встала. — Юэн! Плохие новости? — Плохие? Нет, нет! — он махнул рукой, чтоб Нил отошёл подальше и не слышал, и с блестящими глазами повернулся к ней. — Принц высадился в Шотландии. Она была поражена не меньше его. — Принц! Высадился! Когда… где? Юэн снова заглянул в письмо. — Он высадился недалеко от Боррадейла, в Арисейге, двадцать пятого числа. Лохил хочет, чтоб я сейчас же поехал в Ахнакарри. — Он приехал, наконец! — сказала Элисон себе под нос с трепетом. — И ты поедешь к Лохилу, чтоб поцеловать ему руку — о, Юэн, как я тебе завидую! Огонь, загоревшийся в глазах его возлюбленного, слегка потух. — Я не знаю, поедет ли Лохил в Арисейг, дорогая, — он снова посмотрел на письмо. — Я вижу, что он обеспокоен: принц высадился и без войск, и без обещанной французской помощи. — И что с того? — воскликнула девушка. — Не стоит думать, что именно шпага Лохила останется в ножнах! — Лохил поступит как должно и честно. По-другому он не может, — ответил Юэн, преданный своему вождю. — И он хочет со мной поговорить. Мне нужно немедленно выезжать. Да, клан Кэмеронов встанет, никакого сомнения! И, проявляя свою молодость и естественную тягу к сражениям, он снял свой берет и подбросил в воздух. — Ах, теперь я знаю, почему мы с Лахланом увидели кровь на кинжале этим утром! — затем он прижал к себе Элисон. — Моя драгоценнейшая на земле, поцелуй же меня! Он цитировал название одного из старинных пиброхов, и горянка обняла его руками за шею и дала то, о чём он её просил. *** Лох-на-Хиолэр, лишившись откликающихся эхом голосов, погрузился в тишину, которая была разрешена лишь когда цапля поднялась вновь с острова и медленно полетела в закат. Затем тишину нарушил резкий выстрел, и крупная птица дважды перевернулась, отчаянно хлопая крыльями, и камнем рухнула в озеро. Маленькая лодка показалась рядом с рыжим камнем, и на секунду или две Лахлан Макмартин, оставив вёсла, перевесился через её борт с верёвкой в руке. Раздался всплеск, когда он бросил в воду большой камень, к которому была привязана верёвка, и таким образом избавившись от свидетельства своей слепой попытки обхитрить судьбу, он вновь залёг в своё укрытие под ардройской скалой. Скоро то же нерушимое спокойствие, те же волны на озере, та же нежная увядающая яркость вновь окружили Лох-на-Хиолэр, хотя для всех, кто сегодня смотрел на его воды, течение жизни изменилось навсегда.