Эпилог. Благодатная гавань

Свежий ветер, обдувающий устье Сены, держал на приличном расстоянии лодки из Онфлёра, а у оснований скал Сент-Адреса волны в радостной суматохе трепетали пеной. Длинные знаменья облаков струились и исчезли в синеве; корабли покачивались на якорях, а Элисон Кэмерон, пересекая рынок Гавра с корзинкой на руке, приходилось придерживать свой чёрный плащ, чтоб её не сорвало с её плеч ветром. Она достигла французского порта как раз вовремя, чтоб увидеть своего отца живым; действительно, как раз вовремя, чтоб подарить ему почти шесть недель самой преданной заботы. Но в мае он умиротворенно умер, так и не узнав о катастрофе, навсегда разорвавшей паутину, которую он помогал плести. Поскольку он был болен, несложно было скрыть от него новости о падении якобитских надежд и преследуемом положении принца да придумывать причины для отсутствия вестей от Юэна Кэмерона. О поимке Гектора он знал и до того, как покинул Шотландию. Именно мысль о Юэне, в чью полноправную заботу Элисон теперь переходила, облегчила его последние часы. — Твой муж никогда не даст тебе в чем-то нуждаться, — сказал он ближе к концу, и Элисон собрала всю силу, чтоб не поделиться с ним тревогой, гложущей её. И так одним славным утром она оказалась одна в квартире, где лежал больным её отец — домик принадлежал юной женатой паре, довольно доброй и сочувствующей и радостной от того, что шотландская дама остаётся здесь ждать своего мужа, который, мадам Греверен втайне была уверена, уже никогда не приедет, убитый на пустошах l'Ecosse. А если затем какая-то сплетница спрашивала её, почему шотландская леди не плывёт обратно в эти пустоши, чтоб найти своего мужа, или получить новости о нем, или по крайней мере утешиться рыданием на его могиле, мадам Греверен объясняла ей, что бедняжка была так уверена, что её муж в концов приедет в Гавр её искать, что она боялась его упустить, уезжая. — Но боюсь, ей придётся ждать всегда, — заканчивала мадам Греверен, — и она ведь уехала даже не побеспокоившись о таком пустяке! — и тогда она поднимала своего пухлого, кудрявого Филиппа и целовала его. — Да, она потеряла всё, бедная леди, а она была замужем всего пять месяцев. Но никто всё не терял. Элисон всё ещё обладала тем сокровищем, которое мадам Греверен не могла понять: уверенностью, которая пришла к ней в кабине брига в Инвернессе. Рано или поздно Юэн к ней приплывёт. Однако иногда было трудно держаться за это убеждение, когда шла неделя за неделей, и не было ни малейшей крошки достоверной новости о нём. Всё, что она имела, было отрицательным, поскольку был в Гавре ещё один шотландский беглец, мистер Бьюкенен, служивший в полку герцога перта, и он убедил её со свидетельствами, которые казались достаточно убедительными рассудку, которому страстно хотелось в это верить, что Ардроя не было следи убитых во время или после битвы. Где же тогда он был? Закончив покупки, Элисон направилась домой при ясной, ветреной погоде, и пришла, вниз по небольшой Ру де Вержер, к маленьком, песчаному дворику с грушей, где она жила над месье и мадам Греверен. В этом залитом солнцем месте в тот момент был только серый кот, свернувшийся в углу, пара прохаживающихся голубей и Филипп, сидевший радостно на пороге своей матери, намеренно сыпя песок себе на кудри какой-то старой чашкой, будто раскаиваясь за какой-то поступок. — Дитя моё, не делай этого! — воскликнула Элисон, на половину смеясь, а на половину пугаясь. — Fi donc, quelle saleté! Филип одарил её самым плутовским взглядом, зачерпнул и высыпал себе на волосы еще одну финальную чашку, а затем нетвердо встал на свои пухлые ноги и подошел к ней, поднимая своё лучащееся, запачканное лицо для поцелуя. Элисон отряхнула его лик и одарила его одним. — Ты совсем один, Филипп? Ребенок намекнул, что да, и затем без дополнительных вопросов вдался в длинное объяснение сложных причин, приведших его к созданию сада из своей головы. — Я думаю, тебе лучше подняться ко мне в комнату и дать мне вычесать этот кошмарный песок, мой милый, — сказал Элисон, гадая, что может произойти, если она перевернет его и потрясет. — Veux-tu bien? Он кивнул, и Элисон протянула ему руку. Но ни одна из его не оказалась свободной, так как в одной он до сих пор сжимал чашку, а в другой плотно скрывал какой-то другой маленький предмет. — Что у тебя там? — спросила девушка. Это вполне мог быть жук или червяк. Филипп стеснялся открыть свое сокровище, хотя он явно желал его продемонстрировать. Но наконец он открыл пухлый кулачок. — De l’argent! — сказал он ликующе, ведь, хотя еще совсем юный, он был настоящим нормандцем. И действительно, в его розовой ладошке лежала монетка. Было кое-что в этой деньге, что заставило сердце Элисон внезапно подскочить к самому горлу, и, к беспокойству малыша, она выцепила сокровище из его руки и посмотрела на него внимательней. Это была не французская монета: это вообще, на самом деле, была не монета, а шотландский торговый жетон из города Инвернесс. — Кто дал тебе это, Филипп? — спросила она, выглядя чуть ли не испуганно. Ведь мистер Бьюкенен, кто мог бы быть спонсором такого, уехал три дня назад. Но её ограбленный компаньон очевидно готовился к одному из самых громких рыданий в своей короткой жизни. — Вот, вот, дорогой, — поспешно сказала Элисон, садясь на колени и возвращая ему его жетон. — Я не собираюсь его отбирать. Но ради Бога, кто тебе его дал? Маленькому мальчику понадобилось какое-то время, чтоб вернуть себе контроль над эмоциями, но когда это удалось, он приступил к другому извилистому повествованию, из которого внимательный слушатель смог уловить, что странны джентльмен пришёл, спрашивал о мадам Кэмерон и заверял в искренности его намерений. — А где этот джентльмен сейчас? — спросила Элисон, задыхаясь. Филипп развернул свое округлое тело и чашкой показал вверх по лестнице. В следующую же секунду он был один посредине двора, один с голубями, кошкой и брошенной корзиной мадам Кэмерон, а Элисон летела вверх по этой лестнице к своей комнате. Но на полпути она остановилась, прижимая ладонь к груди, потому что даже её собственные лёгкие шаги не помешали ей услышать шаг другого, кто нетерпеливо ходил туда-сюда над ней — шаг неизвестный, принадлежащий хромающему человеку. Нет, конечно, она была слишком оптимистична. Это был не Юэн. Грохот её сердца снова утих до старого печального спокойствия. Однако это должен был быть кто-то из Шотландии, к тому же из горной, так как это подтверждал жетон, и конечно он спрашивал о ней, то это потому, что он прибыл с новостями о Юэне или о Гекторе. И, может потому, что в глубине сердца она тряслась от мысли, какими могут быть эти новости, Элисон развернулась и вновь спустилась вниз, подняла корзинку со двора (и не так быстро, потому что та уже привлекла внимание как Филиппа, так и кошки) и куда более спокойно снова поднялась по лестнице и открыла дверь. *** Дар речи вернулся к ней первой, но то была едва ли связная речь. — О, Юэн, дорогой моего сердца… ты выглядишь таким худым, таким болезненным! А почему ты хромаешь? Я думала, это не можешь быть ты… Я знала, что ты приедешь… Сядь же, будь милостив! — она затащила его на стул. — Ты голоден, когда ты ел? Я должна достать тебе… Но она была бессильна из-за руки, перекинутой через неё, и она упала на колени возле стула и разревелась в его куртку, и тогда Юэн высушил ей глаза методом, который только что изобрел. — Я не худой, не больной, не хромой, не голодный, и у меня есть всё, чего я хочу. Открой глаза и посмотри на меня так снова! По крайней мере его дорогой голос не изменился. — Мне стоит сказать мадам Греверен, когда она придет, чтоб приготовила… — Как же обеспокоены женщины едой! Я совсем не хочу сейчас есть, я только хочу знать, что я здесь, — сказал её муж, на половину смеясь. — Если ты сейчас уйдешь раздавать приказания, моя милая, я могу вполне вообразить, что я снова на море или… снова на море, — повторил он довольно поспешно, на секунду отворачивая голову. — Ты правда здесь, — сказала Элисон искренне, будто ему правда нужно было подтверждение, — ты здесь, Юэн, ценность моего сердца, и я всегда знала, что ты придёшь! *** Намного, намного позже, то есть когда Филипп и голуби отправились на ночлег, а ветреный день горел в королевском закате, Элисон в объятиях своего мужа, где она была скрыта целых пять минут, не говоря и не двигаясь, ощупала тыльную сторону его ладони и сказала в полузабытье: — Откуда у тебя такое странное кольцо, милый мой? Юэн резко двинулся, и что-то похожее на дрожь пробежало по нему. — Я расскажу тебе об этом однажды, — сказал он колеблясь, — но пока нет. О, Элисон, я пока не могу об этом говорить… Какое-то кошмарное воспоммнание поражения, с жалостью подумала она, а затем, видя, как он побледнел, соскользнула с его колена и, наклонившись над ним, прелестным жестом прижала его голову к своей груди. И Юэн спрятал там глаза, как ребёнок. Но в милях и милях отсюда прилив с Внешних Островов начал наполнять серебряную чашу Морара, и он вновь там стоял, безпомощный и с разбитым сердцем, смотря на работу Лахлана. Даже Элисон — чьи руки так близко его держали, чья щека прижималась к его волосам, — даже Элисон не могла стоять с ним на том месте, где Кит Уиндем встретил последнюю из их встреч и тяжелое горе из предсказания Энгуса полноценно сбылось. И всё же он не должен был расстраивать Элисон сегодня, именно сегодня. Именно Кит дал ему его. Он поднял голову с её места. — Моя драгоценнейшая на земле, — сказал он, но не так, как говорил год назад, ведь теперь дар, о котором он просил, значил ещё больше, — моя драгоценнейшая на земле, поцелуй же меня!

Октябрь, 1925 год