4. Как в кабинете ОБЖ творилось странное, а мы подслушивали

У нас раньше было два обэжэшника: Гусь и Дедуля. Дедуля воевал ещё то ли с Наполеоном, то ли с половцами. Каждый урок одно и то же: встанет, за край стола дрожащими руками уцепится и рассказывает, как у него там пули в окопе свистели, а по теме ни хрена. Потом говорит, типа, пишите конспект, а сам газеткой прикроется и до звонка дрыхнет. Безобидный вообще-то дед, он всем всегда ставил пятёрки и замечания не писал. Другое дело Гусь. Гусь — это потому что Гусев, а по имени-отчеству я его и не помню. Гусь был жуткий. У нас он только заменял почти месяц, как Дедулю на пенсию прогнали, но мы с ним хлебнули, конечно. Вот представьте, начинается урок, заходит такой шкаф с грубой мордой, которую будто только-только из деревяшки вырезали и кое-как обстругали, даже наждаком толком не прошлись. Смотрит молча из-под тяжёлых бровей, потом кого-то из девчонок выцепит и нависнет, в глаза заглядывает: — Что у меня поднимается за восемь минут? (Или секунд, я уже не помню.) Девчонка краснеет, чуть под парту не прячется, а Гусь довольный ржёт: — Температура. А то, что ты подумала, у меня поднимается намного быстрее. Или ещё: — Что у меня шесть сантиметров? Девчонка опять красная, Гусь опять довольный: — Нос! А то, что ты подумала, у меня намного длиннее. В общем, Дедулю, как я и говорил, ушли на пенсию, а с Гусем вообще мутная история. Пацаны говорили, будто у какой-то старшеклассницы парень его, ну, Гуся то есть, за шкварник через перила моста свесил и долго-долго держал, ни слова не сказал, а потом вытащил обратно. И Гусь типа на следующий день уволился. Я не верю, если честно. Гусь же здоровый, кто его осилит так держать, да ещё потом назад вытащить? Враки. Но что-то там было, конечно, не на пустом же месте он свалил. Но это я к чему. Всю жизнь были Дедуля и Гусь, я их помню ещё с тех времён, как сам в первый класс ходил, а тут вдруг оба исчезли с разницей в несколько недель, а вместо них пришёл новый, обычный такой дядька. Сергей Валерьевич. Мы его, этого Сергея Валерьевича, ещё распробовать не успели. Вроде бы сдержанный, без прибабаха, но я вам точно скажу: у каждого есть свой прибабах, просто у некоторых он глубже спрятан. Но Сергей Валерьевич пока был смирный, даже кличку себе не заработал. Пацаны пытались его окрестить Солдафоном, потому что читалось в нём что-то такое армейское, но погоняло не прилипло. В общем, к чему это я. Стоим мы с Колоском в нише, трясёмся, Колосок аж рот рукавом заткнул, чтобы дышать потише. А мимо нас по коридору чешет этот Сергей Валерьевич, а за ним Килька из десятого класса. Вообще-то у Кильки какая-то другая рыбья фамилия: то ли Карпов, то ли Щукин, то ли Ершов. Просто он себе ещё классе в пятом рисовал типа крутые татухи ручкой, наверное, пытался изобразить карпа, ерша или что у него там, а выходила чисто килька. Знаете, как её на консервах печатают? Ну, вот. Татухи он давно не рисует, а кличка прилипла намертво. В общем, идут они по коридору, а мы с Колоском думаем так громко, что аж эхо по стенам со страшными картинками идёт: «Пусть не заметят, пусть не заметят, пусть не заметят!» Ну, это я образно сказал, конечно. Я понятия не имею, что именно думал Колосок, но суть вы уловили. В общем, что бы мы там ни думали, это подействовало. Ни Килька, ни Сергей Валерьевич в нашу сторону и не глянули. Прошли по коридору до самой двери в кабинет и зашли: сначала Сергей Валерьевич, за ним — Килька. Сергей Валерьевич говорит: — Дверь закрой. А Килька ему: — Толку. Я мысленно присвистнул. Если бы я так с учителями разговаривал, меня бы сразу сослали в лагеря! Но вообще-то я с Килькой был согласен: толку закрывать двери, они всё равно стеклянные. Слышно и видно всё прекрасно. А Килька, кстати, на словах-то взбрыкнул, но дверь закрыл. Мы с Колоском осмелели, шеи вытянули. Интересно же, что они там делать будут! Увидеть-то мы толком ничего не увидели: они куда-то вглубь кабинета ушли, а нам были видны только пустые столы и вешалка с противогазами. Зато слышно было вообще всё. Сначала что-то шваркнуло. Стул выдвинули, значит. И Сергей Валерьевич сразу: — Встань. И голос такой нехороший, вроде спокойный, а коленки от него трясутся. А Килька дальше быковать. — Чего, — говорит, — такого-то, чего вообще!.. А Сергей Валерьевич ему: — Сам знаешь. Тут Колосок мне в руку вцепился, почуял неладное. А у меня и у самого уже кишки узлом завязались. За дверью что-то звякнуло, завозилось, у Кильки голос аж до небес вспорхнул от возмущения: — Как учитель не имеешь права! — А я не как учитель. И тут из кабинета понеслись до боли знакомые звуки, и показалось нам с Колоском, будто мы снова в предбаннике жаркого уголка.