29. Как Килька решил признаться

Вот не скажу, что никогда ещё у нас такой траурной атмосферы не было, потому что весной, когда Колосок чуть не убился, всё было намного хуже. Но и сейчас, когда мы вчетвером стояли у «Сокровищ старины», было нам несладко. Гвидон, правда, купил в ларьке по соседству какао в пластиковых стаканчиках, чтобы мы взбодрились, но даже это не очень помогло. Стоим, стаканчики эти мягкие держим осторожно, руки ими греем, а сами про «Снежинку» думаем. Наконец Килька говорит: — Надо правду рассказать. — Так а как? — говорю. — Тебя твой отчим убьёт же. А Килька на меня вылупился. — Кто? — говорит. — Ну, обэжэшник, — говорю. — А, — говорит. — Так он не отчим, он дядя. Я же говорю, дядя Серёжа. — Ну, дядя, — говорю. — Всё равно убьёт. — Да я сбегу, — говорит. — Всё равно собирался. Тут уж Гвидон возмутился: — Ну, здрасьте, — говорит, — приехали! И Колосок говорит: — Сейчас плохо сбегать, холодно. Летом лучше. Килька только плечами пожал: — Ну, уж как вышло… Я говорю: — Может, что-то другое придумаем. Поищем новый скафандр… Тут Килька на меня так глянул внимательно и говорит: — Ни хрена ты, Валет, не понимаешь. Будто в скафандре дело! — Ну а в чём? — говорю. А он какао залпом допил, стаканчик скомкал и в мусорку зашвырнул. — Я пойду, — говорит. — Извините, что так вышло. В понедельник Палне признаюсь.