28. Как мы стояли у магазина

Гвидон там, кажется, ещё о чём-то со стариком говорил, а я что, я уже не слушаю, потому что офигеваю весь. Вот почему на меня всегда всё градом сыплется? Нет бы сначала что-то одно, пауза, потом другое, чтобы по порядку, ну! Обязательно всё сразу. Не успел я ещё переварить новость, что Гвидон свои дороженные коньки за просто так отдаёт, чтобы выкупить скафандр, а тут оказывается, что скафандра и нет, уплыл скафандр, теперь уже навеки. И всё, получается, зря было. Зря мне Колосок помогал — и физрук, и Гвидон, и даже Курдюк с компанией. Сколько работы, а толку-то. Как-то я даже не заметил, как мы снова на улице оказались. Очнулся, потому что снежинки на ресницы налипли. Опять снег повалил, получается. Повернулся я к Гвидону, а он грустный такой, мне аж жалко его сделалось. — Вот ведь незадача, — говорит. И коньками так задумчиво покачивает, чего, мол, пёр их, раз не пригодились. Я говорю: — Вы чего, действительно бы их продали? А он вроде как рассердился, рукой махнул: — Чего уж теперь. И сделалось мне обидно, что весь мир против меня, даже Гвидон — и тот сердится, как будто я отобрал у него эти коньки. Ну, я так и сказал. — Я, — говорю, — вас вообще-то не заставлял ради меня последние коньки продавать. Я думал, раз вы теперь гастролируете, это для вас тьфу. А Гвидон мне капюшон почти до самого носа натянул и говорит: — В таких ситуациях, Короленко, коньки и есть тьфу. Даже последние. Помолчали мы неловко, а потом Колосок говорит: — Что теперь делать? Повернулись мы оба к Гвидону, ждём, что он всё разрулит. А он на нас смотрит так же выжидательно. — Ну, можно Кильку сдать, — говорю, а самому аж тошно. И Колосок ещё возражает: — Нельзя. — Угу, — говорю, — а меня в лагерь можно? А сам понимаю, что Килька меня не специально подставил, а я его как раз осознанно сдам, если расскажу завучихе всю правду про скафандр. Вот ведь ситуация! — Ой, — говорит Колосок, — Килька! — Ну, Килька, — говорю, — а я про что! — Да нет, — говорит, — вон Килька. И действительно — чешет Килька сквозь снегопад, весь мокрый, волосы так нетерпеливо с лица смахнуть пытается, а они ко лбу прилипли — и никак. Нас увидел — и замедлил шаг, на Гвидона зыркает нерешительно. Ну, я говорю: — Нормально, это свой. Ты чего тут? А Килька из кармана кучу мятых десяток и двадцаток вытаскивает: — Вот, — говорит, — у дяди Серёжи спёр. Тут почти четыреста, может, можно как-то сторговаться… — Нельзя, — говорю, а сам понимаю, что ни за что Кильку завучихе не сдам. — Продали уже наш скафандр.