Третий лишний

Солнечный свет, золотистый и теплый, словно растопленный мед, заливал улицу, играя бликами на асфальте и листьях молодой зелени. Ветер, нежный и шаловливый, ласкал кожу, запутывался в длинных волосах Екатерины, заставляя их развеваться, как шелковое знамя. Она прикрыла глаза, ощущая, как солнечные лучи скользят по ее ресницам, оставляя на веках легкое розовое свечение. Изящным движением, отточенным до автоматизма, она вытянула из пачки «Marlboro» тонкую сигарету, зажала ее между губами и прикурила. Дым, терпкий и обволакивающий, заполнил легкие, смешиваясь с весенней свежестью. Настроение было странным — сладкая тяжесть безделья и горьковатый привкус прощания. Больше не будет этих стен, этих людей… кого-то особенно важного. Подойдя к «вратам знаний» — калитке, давно потерявшей былой лоск, — она заметила знакомую рыжую — почти ржавую — макушку. Арсений. Он стоял в толпе таких же, как он, — небрежных, чуть потрепанных жизнью, но почему-то всегда живых. Его глаза, цвета тумана над рекой, с нездоровым, но завораживающим блеском, медленно скользнули по ее фигуре, будто сканируя каждый изгиб. От высоких каблуков, подчеркивающих стройность ног, до безупречно уложенных волос, оттененных черным пальто. Взгляд был настолько физическим, что Екатерина едва не вздрогнула. Она хотела пройти мимо. Их отношения всегда балансировали на грани — то ли дружба, то ли что-то большее, но слишком хрупкое, чтобы называть его вслух. Но Арсений уже шагал к ней, оставив позади свою шумную компанию. Деваться было некуда. Глубоко вдохнув, она резко развернулась на каблуках, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала его. Запах. Он ударил в ноздри — терпкий перегар, въедливые нотки немытой одежды, сладковато-гнилостный шлейф старой раны, прикрытый дешевым дезодорантом. И под всем этим — едва уловимый, но его, только его, аромат: костра, металла и чего-то безнадежно одинокого. Екатерина невольно втянула воздух, разбирая этот коктейль, как сомелье — вино. — Мяу-мяу, кошечка, не стрельнешь сигаретку? — промурлыкал Арсений, выпятив нижнюю губу, как капризный ребенок. Она на секунду замерла, но в его исполнении это звучало… почти мило. Молча протянула ему сигарету. — Чего ты такая молчаливая? Случилось что-то? — голос его внезапно стал мягче, почти заботливым. — Да ничего особенного, — она сделала паузу, наблюдая, как его пальцы слегка дрожат, — только что получила заявление об отчислении. Арсений вздрогнул. Екатерина буквально могла поклясться, что ей не показалось. Но прежде чем он успел что-то сказать, раздался резкий голос: — Дай-ка сигаретку! И в тот же миг перед глазами мелькнули два пальца, стремительно приближающиеся к ее пачке. Максим. Он пронесся мимо на своем чертовом самокате, ловко выхватывая сигарету, даже не замедляясь. Затем эффектно развернулся, паркуясь в двух шагах от них, и направился к паре с развязной ухмылкой. — Мило смотритесь, — бросил он, окидывая их взглядом, полным презрительного веселья. В его глазах они выглядели до ужаса нелепо: Екатерина — элегантная, в идеально сидящем пальто, с безупречным маникюром и холодным взглядом, и рядом — этот уродец в поношенной куртке, с рюкзаком, будто собранным на помойке. — Знаешь, без тебя смотрелись бы еще лучше, — парировал Арсений, но голос его звучал глухо, будто из-под земли. Максим лишь усмехнулся, переведя взгляд на Екатерину. — Ты сегодня особенно прекрасно выглядишь, будто вся светишься. — Спасибо, — она улыбнулась, и в улыбке этой была ледяная игла, — на меня так повлияло отчисление. Арсений стоял рядом, сгорбившись, его рюкзак казался теперь еще больше, еще нелепее. Он нервно толкнул Катю в бок, стараясь вернуть ее внимание. Она медленно повернула голову, приподняв одну бровь, и холодно произнесла: — Господи, шо тебе надо? — Слууушай, я тут подума… — начал он, но Максим уже перебил: — Кать, сегодня так жарко. Не хочешь по мороженому? Я угощаю. — Он подмигнул, и в этом жесте было столько уверенности, столько права, что Екатерина лишь рассмеялась. — Ну раз угощаешь, тогда пойдем. И они ушли, оставив Арсения одного — с недокуренной сигаретой, сжатой в дрожащих пальцах, и с мыслями, которые грызли его изнутри. А ветер все кружил, смеялся, унося вдаль их шаги — туда, где светило солнце, где звенел смех, где не было места таким, как он.