Глава 1. Прошлое

      Если бы Айдасгуй спросили, каков был самый черный момент в ее жизни, она безо всяких раздумий ответила бы: «День, когда умер Джурджи». Она легко бы вспомнила, откуда тогда пришел ветер, тихо или громко сталкивались меж собою волны Последнего Моря, и что… сказал напоследок человек, сотрясший до основания целую половину мира.       Только никто не спрашивал.       Жалкие остатки ордо, последние из последних, разбрелись по чужой земле, что в один миг превратилась из недосягаемой мечты в странный, холодный, неприветливый край. Люди, что жили здесь, говорили на языке, которого она не понимала; речь Великой Степи была не знакома им, а еще Айдасгуй внушала страх — даже теперь, оставшись одна. Доспехи из мореной кожи с железными пластинами, сабля, тугой степной лук и колчан, полный стрел, припорошенные дорожной пылью, говорили вместо нее. Говорили на языке едва отгремевшей войны, и уж этот язык понимали.       Лучше, чем какой-либо из тех, которыми Айдасгуй владела.       Здешний народ, долгие годы проживший в мире, растерявший злую искру в глазах и силу в руках, вдруг вставал стеною у ворот своих деревенек. Гнал прочь тень войны, ощетинившись копьями. Айдасгуй даже не могла напоить уставшего коня из их колодцев, и потому уходила.       Бесславной, глупой смерти из-за воды на краю мира ей не хотелось.       Ехала дальше. Искала на дне сердца иссякшие силы. Уговаривала коня ласковым словом, иногда понукала. Соленую воду из Моря он пить не мог, а ручьи и речки встречались на пути нечасто.       В пересохшем горле рождалась-росла пустыня.       Айдасгуй ехала дальше, принюхивалась к чужому воздуху, как зверь в поисках водопоя, и жила. Жила в том страшном дне, когда на пальцы ей хлынула черная кровь, а в траву упали гадкие скользкие цветы, пробив грудь сотрясателя вселенной.       Человека, которого она любила.       Мысли о прошлом засасывали в себя, как топи близ реки Марицы, полные мертвецов. Сжимали сердце тисками корней, разросшихся в Звяровой Чаще. Прошлое кралось за ней по пятам, как охотящийся волк; дышало холодом, пахло кровью, врывалось во сны. Оно ехало с ней на одном коне, и, наверно, поэтому ее мышастый жеребец стал со временем оступаться.       Прошлое было тяжелым грузом. Цепью, которой Айдасгуй сковали по рукам и ногам, выбросив ключ, но даже так Айдасгуй жила. Скиталась по мрачной земле, следуя за ее ветрами.       Иногда она думала: если б Джурджи прожил чуть дольше… был бы он рад, что достиг края мира?.. Если б увидел, что Последнее Море…       Айдасгуй отчаянно хотела разглядеть в этой скудной серой стране то, чем грезил он всю свою жизнь, во имя чего отдал жизни любимых, жизни тысяч и тысяч воинов Великой Степи… и не могла.       Так было ли все напрасно?..       Ответ Айдасгуй не давался. Уходил, как хитрый зверь, не потревоживший силка; быстрой птицею ускользал от стрел и ученого ястреба.       Ее делом была война, а все остальное… было лишь ветром, тревожившим ковыли.       …Он слабел с каждым днем. Таял на глазах Айдасгуй от страшной неизлечимой болезни, от ханова проклятья. Вот он смотрел по-волчьи цепко, окидывая взглядом ордо, растянувшуюся по горной тропе… а вот заходился в чудовищном кашле, выплевывая внутренности пополам с белыми цветами, окрашенными густо-алым. Он отказывался от еды и питья, зная, что они сразу попросятся наружу. Черный с серебром дэгэл болтался на его теле свободно, как на палке.       Однажды… однажды он упал с коня, и тогда Айдасгуй поняла: ему осталось немного.       «Миний хайр», — плакала она, когда он забывался коротким сном; размазывала слезы по грязным щекам. Ни одна рана не приносила такой боли; много раз проходившая мимо нее смерть не страшила так, как его скорый конец.       Потом… он перестал ее узнавать. Перестал говорить. Только смотрел куда-то вдаль; видел то, что Айдасгуй не видела. Может быть, к нему приходили мертвые, звали с собою, смыкали холодное кольцо вкруг его ложа. Может быть, он видел себя у кромки Последнего Моря и оставшимися крохами разума рвался к нему. К своей мечте. К своей гибели.       С губ его падало все больше и больше кровавых цветов. Он, кажется, весь был этими цветами, только притворялся человеком…       Он сделался слаб, как ребенок, народившийся раньше срока. Спал, не различая дня и ночи; и оттого Айдасгуй никак не ожидала, что он сумеет бесшумно выскользнуть из гэра мимо нее в рассветные сумерки, взберется чудом на коня — и помчится навстречу смерти.       Когда Айдасгуй настигла его, было почти поздно. Жизнь Джурджи текла по ее пальцам вместе с кровью, падала на ее ладони вместе с клятыми лепестками горных звезд, острыми, как ножи. Он велел ей жить. Петь о нем; чтобы в песнях ее он жил тоже…       Морин хуур, сделанный из костей, кожи и волос из хвоста рыжего, как солнце, Салхи, неприкаянно болтался у Айдасгуй за спиной. Она убила коня Джурджи на десятый день, как он и велел; сделала зэмсэг, что плачет, как сама степь…       Но какой улигерчи из Айдасгуй?.. Под пальцами ее должна петь сталь, а не струны, и она поднимает меч, а не смычок-нум, выгрызая у проклятой земли еще один день жизни.       «Не все еще песни пропеты, Джурджи. Не весь еще край лег под копыта моего жеребца».