Треск «реальности»

Лунный свет проникал в комнату сквозь тонкие шторы, отбрасывая блеклые, серебристые тени на стены. Он лежал на кровати, будто покрывало — холодное, чужое. София сидела, поджав под себя ноги, обняв колени так крепко, словно в этом положении можно было спрятаться от всего мира. Лицо опухло от слёз, кожа под глазами болезненно пульсировала, а губы дрожали, будто и сами не знали, хотят ли сказать хоть слово — или разразиться новым криком. Но звуков не было. Только сдавленное дыхание, почти мычание, и бесконечные, солёные дорожки слёз, которые вновь и вновь прокладывали путь по её щекам. Она не могла поверить в происходящее. Вампиры. Это было бредом. Глупостью. Сказками, которые когда-то пугали в детстве — точно так же, как темнота под кроватью или скрип двери в пустом коридоре. Ей казалось, что такие вещи существуют только в кино, в дешёвых сериалах, в записях с YouTube, где кто-то якобы запечатлел «нечто». Но она видела. Она чувствовала, как этот монстр сжал её шею, слышала хруст, видела клыки, чёрные, как бездна, глаза. И если бы не он… если бы не Джереми… Девушка повернула голову, медленно, с усилием, будто шея не слушалась. Он сидел в углу. Тихий, словно часть этой ночи. Кровь на его одежде, на руках — засыхала багровым, тусклым. Лицо было бледным, застывшим. Ни гнева, ни боли. Ни жизни. Он спас её. Но стоило ли теперь этого спасения бояться? София хотела сказать ему спасибо. Хотела сказать, что благодарна. Что он был там, что появился, когда всё рухнуло. Но вместо этого в горле было ощущение железных цепей, будто слова застыли где-то между трахеей и сердцем. Она хотела доверять… но мир рушился. Всё, что она знала, всё, во что верила — превращалось в пыль. Она теряла реальность. В голове будто вспыхнула сирена. Ты одна. Ты теряешь контроль. Ты сходишь с ума. И она вспомнила. Психиатрическую клинику. Практику. Серые стены, запах медикаментов и влажности. Белый халат на её плечах, холодный, жёсткий. Папка в руках, записи, диагнозы. Её учили не бояться. Её учили не показывать страх перед больными. Но были те, от которых мороз шёл по коже. Та девочка у окна. Подросток. Пустой взгляд, полные безумия карие глаза. Одни и те же фразы. — Он вернётся за мной… — Кто? — спрашивала тогда София. — Он убил меня в ту ночь… но меня спасли… — Ты о ком? — О нём, — девочка кивала в сторону дерева за окном. — Он исчез… София тогда списала всё на психоз. На посттравматический синдром, шизофрению. Она тогда не верила. Не хотела верить. Так же, как не хотела верить сейчас. И мужчина. Тот самый, с голубыми глазами. Старик, но ясный ум, спокойная речь. Они часто сидели под дубом. Он говорил: — Мы в этом мире не одни, Софи. — Я знаю. — отвечала она тогда, не подозревая, как близка к правде. — Я не про ангелов. И я не верил…до того времени пока она не явилась передо мной. Я так её называл, ангел, называл её так, не знав даже её имени. Мы влюбились, даже сыграли свадьбу. А потом…Потом она исчезла, обратилась в прах прямо на солнце. Я тогда не поверил, думал это старость, искал её везде. И только потом заметил на столе её кольцо, черное кольцо с изумрудом. Она его никогда не снимала, никогда, даже отказалась его снимать и менять на обручальное. Представляешь? Я так удивился. А потом понял… что это не человек, и только после смерти начал вспоминать детали…она почти не дышала, не моргала, я не замечал такого за ней… Всегда убегала, когда я резал мясо. Всегда. И так вот к чему я клоню, Софи. Внешность обманчива, сама оболочка человека обманчива. Ты будешь думать всю жизнь, что это она — твоя жена, а она окажешься монстром, который жрет людей по ночам.  Теперь эти слова с грохотом отозвались в голове. И София осознала: она боится. Боится Джереми. Он был рядом. Он спас её. Но он знал. Он знал, что происходит. Он не удивился. Он убил. Он действовал, как будто делал это не в первый раз. София посмотрела на него. Парень всё ещё был в тени. Её Джереми, с которым она смеялась на кухне. Джереми, который однажды смотрел на неё так… будто она была единственной. Но сейчас она видела что-то другое. И, пересилив себя, почти беззвучно прошептала: — Ты тоже из них? Джереми медленно повернул голову. Его лицо было каменным. Он хотел что-то сказать, кажется, даже усмехнулся, но улыбка исчезла быстрее, чем появилась. Он сжал кулаки. — Нет. — Кто ты? — Софи… — в его голосе была осторожность. Почти нежность, но с оттенком боли. — Скажи, кто ты! — её голос дрогнул, почти перешёл в крик, но в итоге распался на рыдание. Она зажала рот ладонью. Руки тряслись. Всё тело бил озноб. Она не хотела верить. Не хотела. Но ей нужно было знать. Нужно было понять. Чтобы не бояться. Чтобы знать, кто он, чтобы… — …чтобы я не боялась тебя, — прошептала она, и эти слова будто вырвали из неё кусок души. Джереми закрыл глаза. Долго молчал. Тишина будто сгущалась вокруг них. Потом он поднялся. Его движения были медленными, почти уставшими. Он подошёл ближе, сел на край кровати, но не дотрагивался до неё. Уважал её страх. Её границу. — Я охотник. — произнёс он наконец, хрипло, но твёрдо. — Я один из тех, кто рождается с меткой. Это как… инстинкт. Нас тянет к вампирам, мы чувствуем их, ощущаем их присутствие… а когда убиваем — пробуждается сила. Раньше я ничего об этом не знал. А потом… открылось. Всё. Я начал видеть больше. Больше, чем хотелось бы. И начал убивать. Парень замолчал, опустив глаза. — Я не из них, Софи. Я их враг. Но… это не делает меня безопасным. И не делает это всё проще. Я… тоже многое потерял. Я не выбирал это. Но… это стало частью меня. Он посмотрел на неё. — Ты не обязана понимать. Или прощать. Или верить. Но я клянусь — я никогда не причиню тебе вреда. Никогда. Но эти слова, как и всё остальное, сейчас звучали как эхо. София смотрела на него, в его усталые глаза, и не могла перестать бояться. Она верила — и не верила одновременно. И теперь она чувствовала себя настоящим пациентом. София сглотнула, с трудом, как будто внутри что-то мешало даже самому простому действию. Её горло было сухим, словно выжженным изнутри — от крика, от слёз, от боли, которой становилось всё больше. Она смотрела на него — и внутри всё разрывалось. Так хотелось подойти, прижаться, уткнуться лицом в его грудь, почувствовать, что она не одна, что он рядом, что всё это закончится, что кто-то наконец обнимет её и скажет, что всё будет хорошо. Хотелось тепла. Человеческого. Простого. Без крови, без клыков, без проклятий. Но она понимала: он — не тот, кто может ей это дать. Его мир — другой. И как бы она ни тянулась к нему, сейчас она нуждалась в чьей-то руке, а не в чьём-то оружии. Но таких людей больше не осталось. Девушка судорожно провела руками по волосам, сцепила пальцы в пряди, потянула сильно, болезненно, до того, как кожа на голове заныла. Ей нужна была боль. Она надеялась, что хотя бы она переключит, заставит забыть. Но не помогло. Вместо этого перед глазами снова и снова пролетали обрывки — как картинки с яркостью до рези в глазах. Как кадры из чужого кошмара. Только это был её кошмар. Её реальность. Елена. Её подруга. Родная. Та, с кем они часами болтали по ночам, смотрели фильмы, спорили о парнях. София вспомнила, как та металась по дому в поисках кулона, как говорила, что не может выйти без него. Тогда девушке это показалось просто странной выходкой, очередным девчачьим капризом. Но теперь она знала. Это был вербеновый амулет. Защитный. Не для красоты. Деймон. Чёрт бы его побрал. Она вспомнила, как он появился внезапно, будто из воздуха, как смотрел на неё, как будто знал что-то, чего она не знала. Его глаза. Его движение. Волки, та ночь у кладбища. Всё складывалось в одну, пугающе реальную картину. Они все были не тем, кем казались. София задрожала. Губы задёргались, дыхание сбилось. Она начала шептать, почти неосознанно: — Нет… нет… нет… Этого не может быть… — голос ломался, дрожал, как листья под порывом ветра. — НЕ МОЖЕТ ТАКОГО БЫТЬ! Последняя фраза сорвалась криком, истерическим, надрывным. Она будто вырывала эту реальность из себя, пыталась вытолкнуть её из головы. Но она не уходила. А Джереми… Он сидел, смотрел на неё, с тем выражением, от которого хотелось броситься в бездну. Он хотел подойти, хотел обнять, сказать, что она не одна, что он здесь… Но знал, что его прикосновение сейчас только разорвёт её сильнее. Он понимал: она нуждается не в нём. В ком-то живом. Простом. В том, кого уже не существует в её мире. — Ты же вернулся в дом не потому что я захотела… так? — её голос прорезал тишину, дрожал, ломался, но был полон упрёка. Страх уступал место боли и ярости. Она смотрела на него, как на предателя. — Ты сказал… что чувствуешь их… — слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. — Значит ты знал, знал, что эта тварь ходит за мной?! — голос взвился, стал резким, почти режущим. — ТЫ ЗНАЛ! И ничего не сказал! НЕ СКАЗАЛ, СОФ, НЕ ХОДИ НОЧЬЮ. Просто… бросил меня! Каждое её слово — как удар. Прямо в грудь, прямо в сердце. Он знал. Он не пришёл. Он молчал. И сейчас не знал, как оправдаться. — Я… — начал он, но не успел. София резко поднялась с кровати. Её движения были рваными, почти неосознанными. Девушка подошла к окну, распахнула шторы, впуская в комнату поток лунного света, сделала пару глубоких вдохов. Воздух был холодным, свежим, но он не приносил облегчения. Она развернулась, её глаза — полные ярости, страха, обиды. — А что бы ты сделал, если бы я умерла?! Если бы ты не успел?! Он молчал. — Ты бы не умерла. — сказал он сухо. Ни объяснений. Ни эмоций. Форбс зло усмехнулась, почти истерично. — А если бы?! Тебя не было в тот день! Ни тебя, ни Елены! Я была одна! — голос снова дрогнул. — Кто-то постучал. Я подошла. Открыла. Передо мной парень, симпатичный, вежливый, спрашивает: «можно ли зайти?», а я говорю: «нет». Слава богу! — она почти крикнула. — Он тоже был вампиром?! Да?! — О ком ты говоришь? — спросил Джереми, и в его голосе появилась настороженность. — О КОМ?! — Софи сорвалась. — Ты же чувствуешь их! Он спрашивал про Елену! Где она, с кем, когда вернётся! А если бы я пустила его? А если бы он убил меня?! — Он бы не убил тебя. — тихо сказал Джереми. Она рассмеялась. Смех был пустым, надрывным, как будто это была последняя реакция её психики на то, что не укладывалось в голове. — Ты не можешь знать этого! — в её голосе было отчаяние. — Ты сам чуть не убил меня тогда! — Я уверен. — спокойно, слишком спокойно сказал он. — Он бы не причинил тебе вреда. София шагнула назад, будто эти слова ударили её. Глаза расширились. Девушка смотрела на него, как на чужака. И страх снова сжал её горло. — Что значит — уверен? Кто он такой? Ты его знаешь? Он тоже «из них»? Или он твой союзник? Скажи мне, Джереми! Скажи мне хоть что-то, что не звучит, как полуправда! Но Джереми снова замолчал. И Софи поняла: она в этом мире теперь одна. Не просто без друзей. Без реальности.

***

Её трясло. Слёзы больше не текли — всё высохло. Она стояла, сжав кулаки, и пыталась дышать. Но с каждым вдохом чувствовала — её прежний мир умер. И теперь она не знала, кто стоит перед ней: человек, который спас её, или тот, кто подвёл её к пропасти. Она больше не могла сдерживаться. Что-то внутри разломалось — не просто надломилось, как раньше, когда можно было зажать рот рукой и переждать в тишине, пока пройдёт паника. Нет. Сейчас она чувствовала, как мир вокруг неё рушится, с грохотом, с треском, как если бы её сознание было стеклянным куполом, который лопнул, разбросав осколки в грудь, под кожу, в сердце. София дышала часто, судорожно, вытирала слёзы, но они текли всё сильнее. Пальцы дрожали. Её взгляд метался по комнате в поисках выхода, спасения, или — может быть — цели. И она нашла её. Первым полетел светильник со стола. Глухой удар, и лампа разлетелась, раскрыв сердце из тусклого электричества. Затем книги — те, что были ей дороги, те, что она читала с Еленой и Кэролайн, летели на пол, срывались с полок. Подушка — в стену. Рамка с фотографией — вдребезги. Девушка не кричала, она рычала, как зверь, загнанный, сломанный, которому некуда деться. Комната сотрясалась от её истерики, будто стены понимали, чувствовали, что её разум уже трещит по швам. — ВСЕ ВРАЛИ! ВСЕ! — закричала она, — НИКОГО НЕ БЫЛО НАСТОЯЩЕГО! Я НЕ ЗНАЮ, ГДЕ РЕАЛЬНОСТЬ! Она толкнула кресло — оно с грохотом упало, перевернувшись. Вцепилась в шторы и сдёрнула их — луна хлынула в комнату, белым холодом осветив её и Джереми. Он стоял неподвижно. Наблюдал. Он хотел что-то сказать, но знал — она должна выгореть. Должна дойти до края, чтобы оттолкнуться. Но когда девушка со всхлипом начала сбрасывать с комода вещи, Джереми резко подошёл. В его глазах мелькнула боль, но и решимость. Он схватил её за запястья, резко, но не больно, только достаточно сильно, чтобы она остановилась. — ХВАТИТ! — его голос был резким, гулким, будто удар молнии разорвал воздух. София замерла. Её глаза расширились, слёзы остановились, дыхание сбилось. Она смотрела на него с таким выражением…Страх. Не перед ним. Перед всем. Перед собой. Она задрожала. Как осенний лист под первым порывом зимнего ветра. Тихо. Трепетно. Больно. Джереми опустил руки. Посмотрел на неё. Отступил. Он не мог держать её. Не имел права. Не заслуживал. Он отвёл взгляд, затем — молча — стянул с себя футболку. Его кожа была бледной, измученной, но на ней — татуировка.тТа самая, о которой ходили легенды среди посвящённых. Метки охотника. Они покрывали его плечо, оплетали грудь. Вензеля, символы, линии, словно клеймо на судьбе. — Подойди. — его голос стал тише. Не приказывающий. А почти просящий. София смотрела на него в замешательстве. Сердце билось где-то в горле. Она не знала — боится ли его или себя. — Мне тоже… страшно, Софи, — его голос дрожал. — Я не просто знал. Я чувствовал. Но я не справился. Я... боюсь. Постоянно. —Он отвёл глаза. — Просто… прости меня. Девушка  сделала шаг. Потом ещё. И ещё. Медленно. Неосознанно. Посмотрела на его татуировку. Пальцы дрогнули. Она коснулась её, а потом — его лица. Её ладонь легла на щеку Джереми, и он впервые с начала разговора позволил себе заплакать. Слёзы застывали в его глазах, сверкая в лунном свете. София смотрела на него — и в этих глазах, помимо боли, видела правду. Наконец-то настоящего. Она обняла его. С силой. С отчаянием. Вцепилась, как в якорь в бушующем море. Её тело дрожало. Его — тоже. Джереми не двигался. Его руки остались по бокам. Он не смел ответить. Он думал, что не имеет на это права. Что не заслуживает утешения, не достоин прощения. Но она прижалась к нему крепче, и шёпотом, почти неслышно, выдохнула: — Обними меня… Пожалуйста… Я хочу почувствовать себя настоящей. И тогда он обнял. Осторожно. Почти боясь, что она исчезнет. Потом крепче. Как если бы держал её душу. И в ту самую секунду они были живыми. По-настоящему. Не масками. Не копиями. А просто — людьми. Со страхами. С ошибками. С ранами. С настоящим сердцем, которое всё ещё билось.

***

Он держал её в объятиях ещё несколько долгих секунд, пока её дрожь понемногу не утихла, пока дыхание не стало ровнее, а сердце не перестало с силой биться о ребра. Джереми чувствовал, как она замирает в его руках, как наконец отпускает тяжесть — не всю, нет, но ту, которая давила сильнее всего. Он знал, что это не конец, а только начало, и от этого становилось страшно. Но он справился бы — ради неё. Медленно, бережно, будто она могла рассыпаться от любого неосторожного движения, он отвёл её руки, поднял на руки и аккуратно посадил на кровать. София не сопротивлялась. Просто сидела, поджав ноги, закутавшись в себя, молча глядя на него, как будто пыталась понять — кто он теперь. Или кто она теперь. Парень надел футболку обратно — ткань слегка прилипла к его телу, а татуировка скрылась, будто её никогда и не было. Но она была. Как и всё, что произошло этой ночью. Джереми не сказал ни слова. Просто начал собирать то, что она уничтожила. Поднимал с пола книги, собирал осколки, складывал обратно предметы, словно таким образом хотел восстановить не только комнату — но и её мир. Пусть ненадолго, пусть условно, но хоть какую-то структуру вернуть в хаос. София наблюдала за ним молча. Внутри у неё всё пылало, словно кто-то оставил открытой дверь в комнату, где бушевал пожар. Она хотела задать вопросы, тысячи вопросов, хотела броситься к нему и кричать, хотела снова плакать — но он, почувствовав её взгляд, только покачал головой. — Всё потом. Завтра. Но не сегодня. — тихо, но твёрдо. И почему-то она послушалась. В его голосе не было приказа, только уверенность. Тон взрослого, настоящего мужчины, а не мальчика, каким она его помнила. И вдруг осознала, насколько он изменился. Смотрела на него — на его лицо, на руки, грудь, которые секунду назад были такими сильными, удерживали её, а сейчас — аккуратно поднимали безделушки с пола. Она задала себе вопрос: боюсь ли я его? Ответа не было. Только глухая тень тревоги и желание понять.

***

Когда комната была приведена в относительный порядок, он подошёл к двери. София чувствовала, что он хочет уйти. Понять её. Дать ей пространство. И он уже почти вышел, когда она вдруг взяла его за руку. Тихо. Но крепко. Он обернулся. — Останься… — прошептала она, не поднимая глаз. Внутри него началась борьба. Он знал, как легко сейчас перепутать спасение с зависимостью. Как просто оказаться не утешением, а костылём. Он боялся, что она тянется к нему не потому что хочет, а потому что больше не к кому. Но в её голосе не было нужды — только честность. И он кивнул. — Я… только быстро в душ. Вернусь. Обещаю. И он вернулся. Через десять минут — в хлопковых штанах, с чуть влажными волосами, в тишине комнаты, где всё ещё висел запах разбитого стекла и человеческой боли. Он лег рядом. София молча придвинулась ближе. Он обнял её. Крепко. Не так, как друзья. И не так, как любовники. Как единственные живые среди обугленных теней. Она прижалась к нему, положила голову на его плечо. В груди отзывались воспоминания. — Помнишь… как раньше? — выдохнула она почти неслышно. — Когда нам было пятнадцать? Мы лежали вот так же… Он кивнул. Он помнил. Тогда они были другими. Смеялись. Болтали допоздна. Слушали музыку на одном наушнике. Тогда они были счастливы. А сейчас — просто живы. Разбитые. Но живы. София сплела свои пальцы с его. И он вздрогнул. Этот жест был слишком личным. Слишком настоящим. Слишком опасным. Он хотел спросить… Ты любишь меня? Или просто держишься за того, кто рядом? Ты уедешь потом? Знаешь ли ты, сколько я уже терял?.. Но он не сказал. Слишком хрупко было это мгновение. Просто поцеловал её в висок. Мягко. Почти невесомо. И они замерли в темноте. Впервые за долгое время — не одинокие.