10. Исповедь

      Меня зовут Мари. Мари Бутман. И у вас наверняка много вопросов?       Ну, вообще-то, я тоже ключевая фигура в данной истории. Запутанной, сложной и полной сумбурных, а порой и весьма глупых решений. Но знаете… и глупые решения вполне могут привести те или иные судьбы к положительному концу.             Но не будем забегать вперёд.       Часть этой истории, написанная от моего лица, — это моя исповедь. Хотя мне и ни капельки не стыдно, ведь он в итоге остался счастлив. Жаль, что мне так не 'свезло'.       Встреча с ним в академии искусств казалась мне влиянием самой судьбы, ведь я знала его давно. Замкнутый, депрессивный мальчик из приюта святой Агаты, куда мы с ребятами из воскресной школы ходили играть с ассоциальными детьми и помогать старшим волонтёрам. Он всегда сидел один, как правило, в углу и занимался чем-то механическим, не требующим мыслительной деятельности. В нём было что-то загадочное, тайное… А ещё меня притягивала его красивая внешность. Он был как куколка — миленький, похожий на девочку, с россыпью милых веснушек.       И весь с ссадинах.       Я принесла ему машинку.       Мальчишки ведь любят машинки, да? Но его взгляд был пустым, неосознанным, а я ощутила себя полной дурой. Машинки его не интересовали. Хотя… чего я ожидала? Нам ведь уже было по десять.       В следующий раз, когда мы пришли в приют, я упросила маму купить целую гору конструкторов, различных игр и пазлов. Но мальчик только больше злился от моих настойчивых попыток привлечь его внимание. Казалось, ему нравилось витать в облаках в одиночестве.       Я почти сдалась, решив, что подкупить его не удастся. Пока однажды не увидела ужасающую картину: несколько мальчишек, посильнее, победно насмехаясь, удалялись прочь от осевшего на пол веснушчатого мальчика. В его руках дрожала пластиковая ложка с порцией пудинга.       Я впервые увидела его осознанный взгляд: убийственно живой, сильный, пропитанный эмоциями. Казалось, воздух вокруг нас мгновенно сгустился, пропахнув декабрьской стужей. Но вспышка гнева в его больших карих глазах тут же потухла, едва он заприметил… меня.       Глупо я, наверное, выглядела в тот момент. Розовый мне шёл, как говорила мама, но именно тогда стоило бы надеть что-то посерьёзнее, чем клетчатый сарафан с бантом.       Мальчик попытался удрать. И ничего в этом странного не было, я бы тоже попыталась. Но что-то внутри меня остановило его быстрее, чем я успела сообразить.       Я высыпала перед ним целый пакет из разноцветных Tootsie Pops прямо перед его ногами.       Он замер, окинул сперва конфеты, потом меня взглядом нескрываемого шока, но… никуда не побежал.       Я поймала его на живца. И с тех пор при каждом посещении приюта тайно таскала для него сладости.       Мы дружили шесть лет.       С возрастом из-за школы и разных кружков мне всё труднее было встречаться с Феликсом, но моя тяга к этому загадочному мальчику не исчезала. Он мне нравился, и я неустанно пинала его перестать сидеть на месте и делать хоть что-то, чтобы подготовиться к жизни вне приюта.       Но Феликс только угасал.       Я беспокоилась.       Он был талантлив, творческий, но не имел возможности реализовать свой потенциал из-за отсутствия финансовой поддержки. Я не могла дать ему денег, но могла помочь с учёбой, найти бесплатные университеты или колледжи, где он смог бы учиться, пусть даже не в полном объёме, но хотя бы в том направлении, к которому лежала его душа.       Однажды, найдя такое учебное заведение и сочтя его идеальным, я снова отправилась в приют.       И узнала, что его усыновили.       Вчерашним утром его забрали в Штаты.       Что ж… Жизнь расставила всё по своим местам. Я волновалась за того, кто, как оказалось, прекрасно смог о себе позаботиться. Потеря всякой связи с первой любовью стала болезненным ударом, но я быстро нашла новую цель — поступить в Juilliard School в Нью-Йорке ради карьеры певицы, о которой мечтала с детства.       Я думала, что на этом история с веснушчатым мальчиком в моей жизни закончилась.       Но потом увидела его.       Всё такого же загадочного и отстранённого.       На общем занятии по речевому аудированию.       В той же самой школе, где училась сама.       Если это не было судьбой, то чем тогда?       Прошло столько лет. Он вырос, обрёл родителей, но по какой-то причине всё ещё выглядел таким же несчастным, как в нашу первую встречу.       Богатство и слава не изменили его. Он относился к окружающим с холодным безразличием, но мои порывы к сближению не отвергал.       Я добилась своего даже раньше, чем хотела, предложив себя хотя бы на один раз.       Но он взял гораздо больше, чем просто исполнил мои самые смелые мечты.       Я была на седьмом небе от счастья.       Мой мир стал приторно ванильным, а розовые очки прилипли к моим векам на самый убийственный суперклей.       Мне казалось, что я изменила всё, появившись в жизни Феликса.       Казалось, что я — его ключевая, самая важная фигура.       Но лишь спустя время мне предстояло осознать, как плохо мы были знакомы в принципе.       Ближе к лету, в период предсессионной нервотрёпки, Феликс начал закрываться от меня. Он возвращался к состоянию замкнутости и опускался в новый депрессивный эпизод, корень которого мне не был понятен. Я пыталась помочь, пыталась поговорить или вытащить его на улицу, но в ответ получала лишь раздражение и бессменный отказ.       Феликс любил играть, но никогда не воспринимал всерьёз игры на телефоне. Однако в тот период он не выпускал свой айфон из рук, словно ждал звонка или сообщения.       Я заревновала.       В самом начале лета, перед законными студенческими каникулами, он вдруг ворвался ко мне, сияя похлеще новогодней ёлки. Чем сбил меня с толку, конечно же. Наши отношения были слишком натянутыми и сомнительными в последнее время, но… только для меня?       Я думала, мы вот-вот расстанемся, но вместо этого мы поехали отдыхать на море к нему домой. И знакомиться с мамой.       Мамой.       Я знала, что его мать не простая женщина, но никогда не интересовалась её личностью напрямую ровно до тех пор, пока мне не попалось их совместное интервью на просторах YouTube. Это было старое интервью, ещё до поступления Феликса в университет, но… они вели себя… ну, странно.       Всё то время, пока Софи Лоуренс расслабленно вела беседу с интервьюером в соседнем кресле, Феликс не отрывал своего взгляда от её профиля. А ещё я заметила, как лежала его ладонь: там было полно места, но он предпочёл накрыть ладонь матери и… гладить её пальцы.       И этот взгляд.       Он… он блестел каким-то неадекватным обожанием.       Я никогда не видела, чтобы Феликс проявлял такие сильные эмоции хоть к кому-то.       Весь полёт Феликс был в приподнятом настроении, но, добравшись до дома, его волнительное предвкушение сменилось разочарованием.       Мамы не было дома, и весь последующий день он неосознанно дерзил и огрызался.       Воспрял лишь поздно вечером, когда мисс Лоуренс вернулась домой.       Но всё, что я помню из той сумбурной встречи, — тревожное чувство, сдавившее грудную клетку при виде слишком интимных объятий сына и матери.       И мисс Лоуренс мне было винить не в чем — её шок на лице был не менее искренним, чем мой собственный.       Я пыталась поговорить с ним.       Аккуратно расспросить поподробнее о мисс Лоуренс под видом желания ей понравиться, но обозлившийся от моих вопросов или же чего-то иного Феликс внезапно, будто сорвавшись с цепи, швырнул меня на кровать и кардинально изменил ход нашего разговора.       Я должна была радоваться, ведь мы так давно не были близки, но… вместо радости я сжалась в страхе и терпеливо ждала, пока его гнев и ярость не отпустят его, и он не прекратит меня насиловать.       Да, возможно, «насиловать» — это не то слово, но поймите: я его не узнавала.       Он был груб, жесток и совершенно эгоистичен, а ещё он будто бы… не видел меня, лежащую прямо под ним.       Или же видел, но не меня.       Он шептал что-то, чего я не понимала, и улыбался в ответ на застывшие в моих глазах слёзы.       Словно был не собой.       Наутро он, конечно, сожалел и просил прощения.       Но семя сомнений уже проросло в моей, тогда ещё невинной, душе.       Его поведение кардинально менялось рядом с мисс Лоуренс. Он был вежливым, галантным и буквально шёлковым, что наталкивало мои мысли на определённые догадки. И Феликс сам подтверждал их, когда просил меня притвориться инициатором общения с его безупречной матерью.       Я же, чёрт возьми, не слепая. Я прекрасно видела, как он на неё смотрел.       Мне это не нравилось.       Мне нравился Феликс, и я, безумно скучая по беззаботным временам безграничного доверия друг к другу, пыталась быть милой, подлизаться и вернуть хоть малую часть наших ванильно-приторных отношений, с горечью понимая, что суперклей розовые очки уже не держит.       Зачем он вылил на мисс Лоуренс то чёртово вино?       Зачем помчался за ней следом?       Думал, я ничего не замечаю?       Испытав настоящее отчаяние, я полезла к нему сама в тот вечер.       Я хотела… предложить себя и немного покапризничать, но реакция Феликса была слишком неоднозначной.       Я… никогда не видела, чтобы он пил.       Чёрт, он выпил перед тем, как удовлетворить меня и уложить спать!       Я не помню, как провалилась в сон тогда, снедаемая тревожными мыслями, но, проснувшись ранним утром, обнаружила рядом с собой лишь холодную пустоту.       Отговорка «хотел удивить тебя завтраком» на меня не сработала.       От этих двоих веяло гармонией и сговорческим удовлетворением с самого раннего утра, и во мне словно нечто… щёлкнуло.       Я бросила все силы в свою интуицию, прислушалась к своим подозрениям — и всё начало вставать на свои места.       Как бы сильно я ни хотела это отрицать, каким бы невозможным мне ни казался этот сценарий, но с каждым днём он становился всё очевиднее: мисс Лоуренс была довольно молодой мачехой, а Феликс относился к ней совсем не как к своему родителю.       Они скрывали нечто большее, и с каждой неделей моего нахождения в Малибу, казалось, сближались всё сильнее, вытесняя меня за пределы моих же отношений.       Я стойко ощущала нарастающее чувство отстранённости и одиночества, а ужас осознания того, что меня лишь использовали как лишний повод для встречи, болезненно царапал сердце.       Их нежные переглядывания бесили меня.       То, как Феликс “целовал” её взглядом, буквально вызывало во мне приступы тошноты.       Жгучая ревность или даже зависть поглощала меня изнутри долгими, мучительными неделями одиночества, ведь он даже касаться меня перестал!       И однажды… однажды я не выдержала.       Просто не смогла смотреть на этот безмолвный танец любви вновь, бездумно выпалив первое, что мне пришло в голову за обеденным столом после длительной утренней ссоры с Феликсом.       «Я думаю, что беременна, мисс Лоуренс».       В тот день я действительно не могла есть из-за бесконечных тревожных мыслей и нескончаемого стресса, а потому — сыграла убедительно. Их изумлённые лица были настоящей отдушиной после двух месяцев удушающей ревности. А приятное чувство триумфа при виде того, как эта ненавистная мне женщина торопливо сбегает из-за стола, ощущалось слаще самого сладкого мёда на языке.       Я выиграла.       Да, я солгала.       Никакой беременности не было и в помине, но эти странные люди даже не удосужились проверить меня на ложь. Первым уколом вины в моём возрадовавшемся сердце был момент, когда взволнованный ситуацией Феликс остался… со мной. Не побежал за Софи, а взял мои руки в свои похолодевшие ладони и сказал, что мы справимся. Что бы не случилось… он пообещал. В тот момент я почувствовала себя так, словно меня ударили в живот. Ведь он не знал, что всё это — дурацкая шутка, которая… переросла в одну большую ложь.       Вторым, ещё более болезненным уколом было то, как мисс Лоуренс, что не проявляла ко мне особого интереса ранее, взяла на себя ответственность за меня. Она попыталась отправить меня в частную клинику к своему гинекологу, но я, побоявшись быть уличённой в обмане, очень вежливо отказалась и предпочла посетить филиал сети клиник, которую посещала в Нью-Йорке. А сама, едва осознавая что творю, позвонила подруге заведующей лабораторией, и попросила подделать для меня результаты анализов и распечатать чужое УЗИ, выслав фейковое обследование на пункт выдачи экстренно экспресс доставкой.       Это был какой-то шпионский фильм, не иначе. Но хуже было то, что время шло, а никакой беременности не было, в то время, как окружающие были уверены в обратном.       После «подтверждения» анализов и УЗИ в кругу моей новой почти семьи, было принято решение сообщить моим родителям. Феликс категорически отказался брать мисс Лоуренс с собой, и в моей душе загорелась надежда на то, что ещё не все потеряно.       Это были прекрасные две недели, где даже Феликс смог отдаться потоку приключений и отдохнуть. Атмосфера в моей семье в корне отличалась от атмосферы дома Лоуренс, и он точно почувствовал это. Почувствовал, расслабился и, наконец, снова взглянул на меня, как на женщину в романтической поездке в загородном доме, вознеся меня на небеса тем прекрасным вечером.       Именно о такой жизни я и мечтала. Именно такой жизни я и хотела вместе с ним, но… что ждало меня, узнай он правду о моей необдуманно брошенной лжи?       Он согласился жениться на мне. В его глазах бушевали потоки сомнений, но под мягким давлением моих родителей, он просто не смог сказать «нет», и я едва ли не запрыгала от счастья на месте, когда услышала его обречённое предложение.       Только вот с тех пор его лик начал стремительно... увядать.       Мы вернулись к учёбе, когда его мать параллельно взяла на себя большую часть организации свадебной церемонии. Феликс часто ездил домой под предлогом «что-то помочь», но я видела каким подавленным и разбитым он возвращался обратно. Я продолжала убеждать себя, что это временно, что мы что-нибудь придумаем, неоднократно пыталась затащить его в постель в целях подтвердить фиктивную беременность, но он лишь отмахивался от меня, ссылаясь на беспокойство за ребёнка, которого не было.       Мои сомнения росли.       Этого ли я хотела?       Сковать обязательствами человека, которого люблю, посредством глупой лжи, лишив его права бороться за счастье?       Пусть и запретное, пусть нездоровое, но… его глаза больше не сияли так же ярко, как при взгляде на улыбающуюся Софи, расслабленно попивающую кофе рассветным утром.       И я боялась, что они угасли навсегда.       Ведь Феликс никогда не смотрел на меня с таким обожанием.       Последний укол расколол моё сердце вдребезги.       Я знала о традициях, но ещё не была одета и просто хотела унять волнение короткой встречей, но оно только подогрелось короткой сценой, представшей перед моим взором в тот роковой день.       Она обнимала его так отчаянно и интимно в том чёртовом предсвадебном домике.       А он… дрожал в её руках, прикрыв глаза.       Его пальцы на её ладонях трепетали в треморе, когда эта пугающая женщина собственнически прижималась к нему всем своим телом, шумно вдыхая аромат его волос над ухом.       Наверное, я всё же проиграла, ведь я никогда не смогла бы заставить его почувствовать себя таким нуждающимся.       — Я не слепая, Феликс. Я вижу…       Какой подарок я могла тебе сделать?       Лишь подарить освобождение, в котором ты так нуждался.       Покорный и покладистый, ты всегда прогибался под правила «системы», какими бы абсурдными они ни были.       Твоя жизнь была абсолютным кошмаром, и я не помню, хотел ли ты чего-либо ещё, кроме тех вкусных конфет и… Софи Лоуренс.       Но раз уж ты так мало просил от жизни, раз уж та женщина — та самая сладкая конфета, являющаяся ключом к твоему, усыпанному замками, сердцу, то кто я такая, чтобы продолжать этот лживый фарс?       — С днём рождения, Феликс.       Это было искренне. Правда. И я надеялась, что ты простишь меня, когда сбегала с алтаря, как в каком-то дешёвом, сопливом, романтичном фильме.       Вот только меня никто не встречал, чтобы уехать в закат на белом коне, поэтому на выходе мне пришлось врезаться в лоб в своих же родителей и, запинаясь, объясняться в том, что происходило и с чего вообще мне пришла в голову идея кинуть мировую актрису на два миллиона долларов, расстроив свадьбу её приёмного сына прямо в день Х.       Но я не могла сдержать радости за то, что сделала, хоть и слышала шум и суету где-то за спиной на тему того, что мисс Лоуренс упала в обморок.