11. По-настоящему жив

      Я не верил в Бога.       За свои только что исполнившиеся двадцать лет я ни разу не убедился в магическом касании руки материи мира, не сталкивался с чудом, а любые случайности всегда казались мне логичным стечением обстоятельств. Я бы мог сказать, что не получал подарков от жизни, но вот это уже было бы ложью: с шестнадцати лет я забыл слово «голод», меня окружали лишь роскошь и комфорт, о которых я и мечтать не мог.       Но я нашёл для себя новую причину “пострадать”, влюбившись в свою неродную мать.       Четыре года в её семье были смесью сомнений, тоски, похоти и глупой юношеской надежды на будущее, которого в нормальном обществе быть не могло.       Я всё ещё был ребёнком, не способным к принятию адекватных взрослых решений, подобных тем, что принимает настоящий мужчина: с помощью денег и связей.       Именно моя глупость и молодость привели меня к тому решающему дню.       Планировал ли я жениться в двадцать?       Хотел ли я детей так рано?       Могу ли я сегодня в полной мере представить, какие мысли вертелись в моей ветреной голове в те солнечные дни?       В любом случае…       — Паааап! — ну вот опять.       Мой взгляд поднялся поверх монитора, чтобы встретиться с без стука влетевшей в мой кабинет дочерью.       Её слишком откровенный летний наряд сразу привлёк моё внимание, но я подавил желание воспитывать девятнадцатилетнюю девушку, понимая, что она уже была в том возрасте, когда я сам считал себя достаточно взрослым для любви Софи.       Иронично.       — Я возьму твой Aston Martin?       Привычка невинно строить глазки передалась ей от меня.       И никогда бы на меня не сработала, если бы девчонка не научилась правильно комбинировать нежные европейские черты лица с редким цветом глубоких серо-голубых глаз.       Порой я удивлялся, моя ли это вообще дочь, но милая россыпь веснушек на её лице кричала громче.       — Зачем? — поддразнил её я, снимая очки и откидываясь в кресле.       Конечно, я знал, зачем.       И кого она собралась удивлять деньгами нашей семьи.       Одобрял ли я таких слабеньких “ухажёров” рядом со своей дочерью?       Конечно, нет, как и любой отец.       А мысль о том, что она однажды принесёт мне тест на беременность с результатом «положительно», наполняла меня ужасом.       Но я всё равно не мог сказать ей «нет».       Ведь она была так сильно похожа на неё.       — А ты угадай.       А вот командный тон и вызов в её глазах были чужды моему характеру.       Зато очень знакомыми с позиции влияния на меня совершенно другого человека.       Я вздохнул, понимая, что влетит сегодня мне вместо неё.       Мне было уже сорок, но я всё ещё чувствовал себя виноватым ребёнком, отдуваясь за нас обоих перед нашей «мамой», что в гневе была той ещё Мегерой.       — Ты пользуешься моей добротой.       Короткий взгляд на часы вызвал во мне смесь радости и привычного страха перед неизвестностью.       За столько лет я всё ещё не привык быть «мёртвой» Рапунцель, запертой в замке ради забавы злющей ведьмы.       Но едва в поле моего зрения появлялась наша Анжель, и я тут же таял, как сахарный мальчишка.       Плен в шелках не так уж плох, когда и для сердца есть отдушина.       Мне всегда было чем заняться, ведь именно я был тем, кто воспитывал дитя, которое создал, не спросив ничьего мнения.       — О-ой, да ла-адно! Я вернусь до полуночи, а ты как-нибудь отвлечёшь маму. Как обычно, да? Ну да же?       Кажется, ездить на мне и моих нервах вошло в привычку у всех женщин этого дома.       Я не смог сдержать улыбку, положительно кивая и накрывая рукой кольцо из худеньких, удушающих мою шею рук моей дочери, прижавшись виском к её щеке.       — Будь осторожна, хорошо?       — Хо-ро-шо!       Улепётывая, довольная и получившая что хотела, она напоминала мне меня.       И хоть я перестал жаловаться на судьбу ещё двадцать лет назад, когда… «умер», для Анжель я хотел лучшей жизни.       Мы могли дать ей лучшее образование, будущее и мечты, вложив амбиции нас обоих, выкорчевав всё неправильное и внедрив в её чистый дух лишь самое светлое, что хранили наши обглоданные тяжестью жизни сердца.       Мы ведь оба любили её.       Да, Софи?

***

      Обморок моей матери стал для меня звоночком, знаменующим перемены.       Но моя привычка паниковать, надумывать и придумывать болезни каждой травинке сыграла со мной злую шутку.       Женщина, которую я любил, свалилась без чувств в руки мужчины, который стал ключом моих загонов и в конечном итоге — разлуки.       И перед моими глазами пронеслась вся жизнь.       Пока Бан Кристофер Чан и столпившиеся вокруг старшие родственники и друзья приводили Софи в чувства, я пытался сопоставить в голове все её отказы от еды, нездоровую бледность, чувствительность к запахам и слишком сильную утомляемость с той Софи, что было не проломить промышленными прессами.       С той, что имела титаническое здоровье, соблюдала только здоровые диеты и не жила ни дня без спорта.       С той Софи, которая… угасала на моих глазах от болезни, которую я не замечал, глядя на неё в упор.       На второй план улетело всё: жалкие попытки родителей Мари продолжить свадьбу вызвали лишь кривую ухмылку на моём лице.       Ведь, услышав их просьбу, отказался уже я.       Я получил свой шанс, и упускать его был не намерен.       Туман в моей голове сгущался всё плотнее, и как бы я ни пытался разделить события по полочкам, в ответ получал лишь усиленную головную боль.       Скорая, больница, сумасшествие со стороны репортёров, которые как-то прознали о закрытой свадебной церемонии, сорвавшейся по любопытной для них причине.       Более того, жёлтая пресса распространила информацию о беременности Мари.       Это писали буквально повсюду, и я помню по сей день, как мои руки дрожали от бесконтрольного скроллинга новостных лент под медицинскими кабинетами, пока Софи проверяли на всё, что только можно.       И что это было, если не пиздец?       Ведь… Мари призналась, что дурила нас все эти месяцы.       Это сказалось на Софи.       На её работе, на репутации.       У неё начались проблемы в шоу-бизнесе, о ней внезапно вспомнила её сумасшедшая семья.       А ещё — чёртовы Меркури, что только и ждали, пока она оступится хоть где-то!       Их юристы оскалили зубы и выдвинули обвинения по делам, лишь косвенно связанным с Софи, чтобы насолить ей за сорванную фиктивную свадьбу четыре года назад.       Словно весь мир возненавидел её.       Из-за меня.       Софи, в тот день я…       Я думал, что моя жизнь скоро закончится.       Я думал, что должен исчезнуть, чтобы ты снова обрела тот уголок спокойствия и уюта, которого лишилась из-за меня.       Я помню, как сидел и думал об этом.       Помню, как планировал.       Смотрел в пол и…       Ты вышла тогда из кабинета врача.       Такая…       Немного растерянная.       И нервно посмеивалась, глядя мне в глаза.       Что-то во мне зажглось.       Ты не выглядела так, словно нашла болезнь.       Ты выглядела так, словно нашла смысл жить.       А я… заразился этим желанием, горящим в твоих глазах.       Я помню, как рыдал у тебя на коленях в коридоре больницы, наплевав на мнение окружающих и уткнувшись носом тебе в живот.       Помню тепло и нежность твоих пальцев, перебирающих мои волосы, как и тогда, когда ты впервые протянула ко мне руки и показала свою обжигающе сладкую любовь с привкусом безумия.       Помню, как мы оба, словно подростки, впервые столкнувшиеся с такой проблемой, не знали, что делать и находили утешение в молчаливых объятиях друг друга.       Но я жался к тебе сильнее и больше, не в силах поверить в своё счастье.       И в то, что ты его оставишь…       Оставишь нашего ребёнка.       Я не знал, что нас ждало, но я знал, что ты придумаешь, как утихомирить СМИ и вернуть всё так, как должно было быть.       Но не знал, что ради “нас” мне придётся пожертвовать своим собственным “я”.

***

      — Они не оставят вас в покое, пока ТЫ… — Чан указал на меня, а я невольно съёжился под его тяжёлым взглядом. — Су-ще-ству-ешь.       Его гнев был вполне обоснован, но винить двадцатилетнего пацана с бедами в голове было непрофессионально для психиатра со стажем. Хотя я уже тогда понимал, что он просто ревновал.       — Одно дело — скандал с фейковой беременностью его ветренной подружки, но совсем другое — родить азиата в стране, полной чёрных и европейцев!       — Хватит, Чан. Ты тоже азиат.       — О-о, нет, боже упаси меня от ответственности за этот скандал, я в это дерьмо не влезу.       Бывший бойфренд Софи нервно расхаживал по её кабинету, метая в меня молнии в ритм собственным шагам. Но я тщательно его игнорировал, полностью переключив своё внимание на мать моего будущего ребёнка. Она выглядела расслабленной и уже пережила шок от нашего общего открытия, а также, кажется, совсем не беспокоилась на тему моей возобновившейся привычки сидеть на её столе.       — А я и не прошу. Перестань верещать, голова болит.       — Софи, твою мать, это статья!       — На момент залёта он был совершеннолетним.       — Пф-ф… — они оба синхронно уставились на меня: Чан с упрёком, а Софи с нотками веселья. Я хоть и прикрыл рот ладонью, прикинувшись виноватым, но между мной и Софи возникло молчаливое понимание.       — На момент… Подожди, что? С каких пор вы… Да в смысле?!       — С тех самых, Кристофер.       — Не делайте вид, будто всё в порядке!       — Но ведь в порядке.       Тон Софи был мёдом для моего сердца. И хоть на вкус я его не любил, но из её уст наслаждался бы до потери чувствительности языковых рецепторов. Я хотел влезть в разговор, но её ладонь, медленно заскользившая вдоль моего колена, мягко легла мне на бедро, вынуждая меня замолчать. Я прикусил язык, подавляя желание сползти со стола и затребовать больше её внимания.       — Нихрена не в порядке! Ты потеряешь всё, Софи! Бизнес, репутацию! Общество сожрёт вас!       — Сожрёт… — согласилась она.       Я на мгновение прикрыл глаза, накрывая её тонкую ручку своей и переплетая наши пальцы.       — Ну, или же… посочувствует моей утрате.       Лёгкая улыбка тронула мои губы, когда уверенность в голосе Софи вдохновила меня на это безумие. Это было рискованно. Очень рискованно. Новое имя, новая жизнь, настоящий плен… золотая клетка во власти Софи, но мысль о её внимании лишь для меня одного наполняла меня мазохистическим триумфом.       Я был больным, одержимым ею ублюдком, но совершенно не желал меняться. Она предлагала мне свободное, усыпанное цветами пастбище в её тайном убежище, предлагала добровольно стать её любимым барашком, пожирающим яблоки в её Эдемском саду.       Но был один нюанс. Небольшой.       Я её пасынок.       Пасынок не может быть благословлён на воспитание собственных детей со своей мачехой в приличном обществе.       А значит, он должен…       — Умрёшь для меня?       Исчезнуть.       Думал ли я когда-нибудь, что буду невероятно счастлив услышать подобные слова от любимой женщины, которая, предлагая мне смерть во имя нашего будущего, продолжала заставлять меня задыхаться от любви лишь одним нежным прикосновением пальцев к моей щеке?       Я улыбнулся ей в ответ, абстрагируясь от времени и людей, окружающих нас, уверенный, что в моих глазах нет ни капли сомнений. Не в этот раз. Не с этой женщиной, что ворвалась в мою жизнь и стала моим миром, сотворив свою собственную вселенную в моём сердце.       И если ради того, чтобы жить и радовать её каждый день, баюкая на руках плод нашей безумной страсти, мне придётся умереть, я…       — Конечно, мама.

***

      Траур семьи Лоуренс, совместно с историей несчастной невесты, потерявшей жениха в автокатастрофе, стал настоящей трагедией для общества Соединённых Штатов Америки, превратив Софи Лоуренс в жертву жестокой судьбы.       Мальчик, что стал ей как родной, трагически погиб, не доехав до места празднества, так и не сумев испытать право на счастье в новой семье.       Всем гостям, видевшим обратное, была оказана честь с визитом и просьбой держать рты на замке.       А особенно крикливым помогли несколько палок в их собственный бизнес.       Президент Соединённых Штатов, Джо Байден, высказался лично в поддержку скорбящей актрисы, а я смотрел этот цирк по телеку и, кажется, жевал снеки.       Софи Лоуренс опять и снова выступила как мать-героиня, приютив на время “беременности” бедную Мари, столкнувшуюся с тяжёлой депрессией (по официальной версии), а после оформив опекунство на “родившуюся” внучку, забрав её себе на воспитание в память о мёртвом сыне.       Ведь Мари на родительство способна не была.       Тоже по официальной версии.       Семья Бутман согласилась сыграть весь этот спектакль для СМИ вместе с нами без лишних вопросов, пристыженная недостойным поведением дочери, сознавшейся во лжи, и бесконечно благодарная за то, что Софи не взялась с них компенсировать утерянные затраты за несостоявшуюся свадьбу.       Так и родилась Анжель.       В запутанной паутине из интриг, но, несомненно, любимая нами обоими.       Мы улетели рожать в Швейцарию, и во время таможни я думал, что моё сердце лопнет от страха при сдаче на проверку новых липовых документов.       Ли Ёнбок.       Так меня теперь звали.       Чёрные волосы, семь пластических операций, мне даже удалили веснушки ради легенды, которую мы подготовили, но, к счастью, историю которой никто и ни разу не спросил.       В мегаполисах всем плевать, кто ты и откуда.       И это радовало мою, упичканную тревожными иглами, душу.       Когда она родилась, я был не уверен, что мне это не снится.       Что делать и как делать…       Я не понимал ничего: как брать, как держать и можно ли вообще притрагиваться к хрупкому, мизерному свёртку в люльке, именуемому моей дочерью.       Софи же, измотанная и измученная, заверила меня, что проверка на чувства начинается только сейчас.       Воспитание, забота и уход за ребёнком легли полностью на мои плечи.       Но я не жаловался, каждый раз вспоминая сумасшедшие акты любви под покровом ночи, когда девочка и была создана моим легкомыслием и желанием.       Я хотел привязать к себе Софи подобным низменным способом, а в итоге сам же надел на себя кандалы.       Мягкие, комфортные, с привкусом “Dalmore 62” на языке, который я мог позволить себе потягивать от скуки в перерывах между писательством фэнтезийных романов.       О танцах на публику, увы, пришлось забыть.       Но я не мог не радоваться искре страсти к музыке у Анж, а потому старался увлечь её в мир искусства глубже, чем смог погрузиться сам, реализовывая через её личность свои собственные мечты.       Лай собак на улице и шум запуска автоматических ворот привлекли моё внимание.       Я поднялся на ноги и лениво стащил халат с плеч, бросив его на кресло.       Пошаркав до спальни, быстро натянул серую рубашку и свободные летние белые шорты.       Она не любила, когда я выглядел неопрятно или шлялся по дому подобно богатой сутенёрше в шёлковых халатиках.       И плевать, что он бамбуковый, мне всё равно бы прилетело.       Бросив последний взгляд в зеркало, я провёл рукой по недавно обновлённым иссиня-чёрной краской волосам, скрывающим не только коричневый цвет, но и проступающую в силу возраста и нервной жизни седину.       Фыркнул на раздражающие мимические морщины, на которые слабо работали косметические салоны и чертовски болезненная инъекционная терапия, и направился вниз, на первый этаж.       Для её нового менеджера я всё ещё был не лучше личной проститутки, не достойной даже того, чтобы со мной здороваться, а потому девка лишь высокомерно фыркнула при виде меня, пробежав мимо и закатив глаза.       Я встал, прислонившись к стене у лестницы, и принялся наблюдать за измученной трудной командировкой женщиной, которую за двадцать лет изменило время для кого угодно, но только не для меня.       Я не помогал.       Не обслуживал её, для этого в доме жила прислуга, что уже металась вокруг Софи, забирая вещи, чемоданы и документы из её рук.       Она подняла на меня глаза, а моё сердце трепетно замерло, ожидая любых её слов, любого внимания.       — Соскучился?       Я слетал в Камбоджу и Афины, пока Софи неустанно работала в Северной Африке над благотворительным проектом, в котором сама же и снималась.       И хоть любое путешествие по миру было безумно интересным, ничего в моей жизни не было желаннее, чем её возвращение домой.       Возвращение ко мне.       — Спрашиваешь?       Горничная подорвалась прочь почти бегом, когда заметила, как мой тщетный порыв оттолкнуться от стены был подавлен тяжёлым напором изголодавшейся по мне Софи.       Я взвыл, не скрывая радости, а мои ладони жадно заскользили вдоль безупречной талии моей женщины, не в силах насытиться упругостью её изгибов и до сих пор не веря, что всё это — моё.       Её язык вторгся в мой рот, подавляя меня и мою мужественность к чертям.       Под её напором я всегда превращался в дрожащую массу, и Софи упивалась властью над моим сознанием, собственнически исследуя меня каждый раз, словно в первый.       — Где она? — оторвавшись лишь на мгновение, хрипло спросила меня Софи, а я не смог сдержать триумфальной ухмылки.       — Не волнуйся, будет поздно, — промурлыкал ей в щёку я, игриво слизав немного мейкапа с её кожи и отмечая одобрительный блеск в её глазах.       Шумный вздох сорвался с её пышных, приоткрывшихся губ, и наши роли кардинально поменялись.       В своих романах я всегда сравнивал подобную динамику отношений с неистовым океаном, не знающим спокойной глади.       Бесконечный шторм был опасным, но полным животной искренности, ведь мы никогда не прекращали попыток доказать своё право на главенство, но каждый раз…       Уступали это право друг другу в последний момент.       Мы были странными.       Странно встретились.       Странно сошлись.       И влюбились настолько безумно, что, возможно, наши одержимые друг другом головы стоило бы лечить у врачей-психиатров.       Но я ни за что не стал бы отказываться от такой жизни и от “нас”, как от концепции.       Ведь пока наша дочь шастала где-то по ночным клубам Лос-Анджелеса, я мог с одержимым удовольствием наслаждаться податливым телом теперь уже моей жены, тайно ответившей мне “да” в Лас-Вегасе.       Я мог позволить себе каждый дюйм её тела и души, упиваясь осознанием того, что все и каждый в этом доме знали, кому именно принадлежит Софи Лоуренс, но не имели права рассказать об этом ни одной живой душе из-за условий найма в контракте.       Я давно забыл, как звучало моё настоящее имя.       Оно умерло там, на шоссе, вместе с неопытным мальчишкой, мечтавшим о запретной любви.       Его больше нет.       Остался только я.       Остался Ёнбок, мужчина, который променял мир на право принадлежать одной женщине.       И пусть мне уже сорок, а за дверью стоит привычный хаос жизни, я знаю — я выиграл.       Я чувствую это в каждом её взгляде, в каждом приказе, который я с безумной радостью выполню, в каждом прикосновении её пальцев к моей коже.       Они могут назвать меня жертвой.       Они могут назвать меня одержимым.       Но я знаю правду.       Я не умер. Я только теперь по-настоящему жив.