Трещины. 4й курс

Поздний вечер в подземельях был настолько плотным, что казалось, будто замок перестал дышать. Обычно Хогвартс жил: скрипел половицами, шелестел доспехами, вздыхал сквозняками. Сейчас он замер. За дверью класса Зельеварения давно осел пар от последних котлов. Студенты разошлись, оставив после себя тяжелый, въедливый запах: сушеные корни мандрагоры, горечь настоя полыни и едва уловимая гарь. Для Драко этот аромат был синонимом дома — чем-то предсказуемым, подвластным формулам и контролю. В полутёмном классе горели всего две свечи — одна на преподавательском столе, другая ближе к заднему ряду, где на краю парты сидели двое. Сидели не потому, что им было дозволено. А потому что здесь их никто не искал. Драко Малфой и Блейз Забини. Драко сидел боком к классу, опершись ладонями о край стола. Его чёрная мантия мягко спадала вниз, ботинки почти не касались пола. Голова была чуть склонена, свет свечи выхватывал его острые скулы и тень под глазами, которой раньше не было. Блейз заметил её ещё пару недель назад. Но ничего ему об этом не говорил, он вообще редко говорил первым, предпочитал больше наблюдать. Волосы Драко, слишком светлые для такого мрака, казались почти серебряными на фоне этих каменных стен. Когда-то Блейз шутил над ним говоря, что Драко светится, как дорогая реликвия. Сейчас же это свечение казалось выцветшим. Он смотрел куда-то в пустоту, мимо доски, мимо пустых парт, будто бы в какую-то определенную точку в его голове, где уже давно поселился один-единственный образ. И Блейз знал, если Драко молчит дольше обычного, то это означает только одно: дело плохо. Блейз толкнул его коленом. Не сильно, просто чтобы напомнить о реальности, он просто хотел проверить здесь ли еще Драко, или уже где-то далеко в своих мыслях. Этот жест был старым. Почти детским. Он появился ещё тогда, когда слова были не нужны. — Ты опять о ней думаешь, — спокойно сказал он, даже не делая вид, что спрашивает. Он не давил, не подталкивал его на ответ. Блейз просто обозначал реальность. Драко моргнул и чуть дёрнул плечом, будто его вытащили из глубокого сна. — Нет, — отозвался он автоматически, голосом, в котором было слишком много льда, чтобы это звучало убедительно. Блейз хмыкнул и слегка наклонился вперёд, разглядывая его профиль с ленивым интересом зельевара, который наблюдает за реакцией в колбе. Он делал так всегда: смотрел, ждал, давал реакции дозреть. — Ты моргнул слишком быстро, для того что бы твой ответ был правдой— не без удовольствия заметил он. — Это означает противоположное, значит я прав. Значит ДА. Пальцы Драко судорожно сжались, впиваясь в дерево столешницы. Костяшки побелели. — Отвали, Забини. — бросил он, не глядя. — Уже теплее, — Блейз откинулся назад и скрестил руки на груди, задевая пяткой полку с ингредиентами. Стеклянные колбы тихо звякнули. Он чуть наклонил голову и спросил с интересом: — Я просто хочу понять. Ты мучаешься… или тебе нравится, что она так качественно выносит тебе мозг? Слово «она» заполнило класс, как разлившееся зелье. Имя было не нужно, никогда не требовалось произносить его. Оно и так будто годами стояло между ними невидимым барьером. Мысли путались, налезали друг на друга, пока не слились в один-единственный образ — навязчивый, въедливый, от которого невозможно было избавиться. Гермиона Грейнджер. Грязнокровка и Гриффиндорка , чье существование должно было вызывать лишь брезгливость, теперь вызывало удушье. Она та, которую он должен был ненавидеть по всем пунктам своей жизни. Он действительно не мог вспомнить, когда это началось. Это конечно пугало его, но еще больше пугало то, что правда была в том, что он, Драко, не желал помнить, когда язвительность превратилась в одержимость. Четыре года вранья самому себе — это слишком долгий срок. Четыре года — слишком долгий срок, чтобы не заметить. Четыре года — слишком много, чтобы продолжать врать себе. Он всегда называл эти чувства к ней ненавистью, ему было так проще. Проще было цепляться к ней. Проще было язвить, давить, задирать её друзей, ловить каждый её ответ, каждый всплеск злости. Потому что злость означала хоть какую-то связь с ней. Драко было удобно делать вид, что всё это игра, привычка задирать бесячую выскочку, это уже стало что-то типо "семейной традицией" за эти годы учебы. Но ненависть - не то чувство, что селится под рёбрами, оно не лишает дыхания, не заставляет сердце вести себя так, будто оно не принадлежит тебе больше. И он сходил с ума. От каждого её взгляда, пусть даже самого пустого и равнодушного. От того, как она проходила мимо не замечая его , как будто его не существовало. От того, что она могла спокойно проводить время одна, полностью погруженная в свои дела, и это правда бесило его не меньше, чем если бы рядом с ней был кто-то другой. Все это означало для него лишь одно — ей действительно нет до него никакого дела. Но иногда, это бывало очень-очень редко, он ловил на себе ее заинтересованный взгляд, который она сразу же переводила с него, злясь и раздражаясь, если замечала, что он поймал ее за этим занятием. Драко стиснул зубы. В груди неприятно потянуло, как от плохо зажившего шрама, который снова задели. — Она… — он выдохнул, и его голос стал глухим, надтреснутым. — Она делает меня слабым. Слово «слабость» он произнёс с таким отвращением, как будто только что сам себе подписал приговор, который невозможно отменить. Блейз замолчал на некоторое время, изучая его . В его темных глазах отражались огоньки свечей, превращая их в два аккуратных уголька. Он не стал смеяться. Он знал, что для Малфоя признать слабость — это всё равно что подставить шею под нож. — Нет, — наконец сказал он просто. — Она делает тебя живым. Драко резко вскинул голову и поднял на него взгляд. В его застывших серых глазах плескалась растерянность, смешанная с яростью и протестом. Таким Блейз видел его редко , именно поэтому эти случаи он всегда запоминал. — Ты ни черта не понимаешь, — процедил Драко. Блейз ухмыльнулся краемшком губ, но на этот раз без капли издевки. Сейчас в этой улыбке не было привычной ленивой насмешки, только то самое молчаливое соучастие и принятие, которое связывало их с детства и за которое Драко держался так крепко. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Ты хочешь её. Но что еще хуже — ты хочешь быть кем-то стоящим ради неё. Он говорил с ним вполголоса, делая паузы между фразами, помечая так их важность. Где-то в дальнем углу чуть скрипнула полка, камень отдал звук обратно эхом. Замок как будто тоже прислушивался. Драко отвёл взгляд и резко спрыгнул со стола. Туфли из драконьей кожи коротко стукнули по каменному полу. Он прошёл пару шагов вперёд, будто расстояние могло разрезать тягучую правду, которую Блейз только что вытащил наружу. — Это невозможно, — бросил он через плечо и выдохнул. Говорил он это почти себе под нос, потому что невозможное всегда ломает Малфоев. Блейз тоже соскочил со стола и подошёл ближек нему, его шаги были тихими, уверенными. Он всегда шёл рядом с ним, никогда впереди. Положив руку Драко на плечо, тот самый тяжелый жест , который они редко позволяли себе, но иногда его хватало вместо десяти разговоров. — Нет, — тихо сказал он. — Это неизбежно. Драко чуть дёрнулся, но не отстранился и не убрал его руку. Свеча на преподавательском столе треснула, капля воска медленно потекла вниз, застывая на деревянной поверхности, как маленький след от чего-то, что уже не вернуть назад. Где-то высоко над ними, в башнях, возможно смеялись или переговаривались в комнате отдыха гриффиндорцы. Гермиона скорее всего листала очередную книгу, даже не подозревая, что в холодном подземелье Слизерина двое мальчишек обсуждают её, как стихийное бедствие. Как то самое начало, после которой всё пойдёт иначе. Как первую трещину, которая уже пошла по бетонному панцирю фамилии Малфой. Следующее утро Хогвартс встречал солнцем, но в коридорах всё ещё стоял осенний холод — тот особенный, каменный, который проживает в стенах замка испокон веков. Гермиона шла по длинному проходу, прижимая к груди стопку книг. Её шаги звучали чётко и уверенно, но взгляд его был рассеян и бесцельно блуждал, она думала о чём-то своём, совершенно не замечая, что за каждым её движением следят глаза, которые должны были смотреть куда угодно, только не на неё. Именно в этот момент к ней подошел Виктор Крам. Драко Малфой стоял у окна, будто бы рассматривая внутренний двор. На самом деле, теперь он видел исключительно одно: Крам стоит к ней слишком близко. Виктор что-то сказал Гермионе, наклонившись к её уху, это было слишком интимно. Она улыбнулась ему коротко, просто вежливо… но даже этого хватило, чтобы у Драко внутри что-то хищно сжалось. Блейз, стоявший рядом с ним, сделал глубокий вдох, как человек, который распознаёт момент перед катастрофой. — О-о, Мерлин… — протянул он, поднимая брови. — Ты смотришь так, будто прямо сейчас собираешься пустить Аваду ему в бошку. И, честно говоря, я не уверен, что у тебя не получится. Драко даже не повернул головы в его сторону, все его внимание было сосредаточенно только на Краме и его поганных губах , которыми он что-то шептал ей. И чем вообще этот придурок мог ее заинтересовать? — Он стоит слишком близко к ней, посмотри! — произнёс он так буднично, будто это был просто холодный факт, а не его истерика. — Драко, — Блейз повернулся к нему, он всегда удивлялся его умению держать лицо, когда он был на грани — они просто разговаривают. Это… так делают люди. Иногда. Он сделал паузу и добавил: — Даже такая заучка как Гермиона Грейнджер. Возможно тебе тоже стоит поговорить с кем-то новым? Драко резко выдохнул. Не нравится мне это. Это точно не то. Он не к месту стоит. Почему вообще он так к ней наклонился? Почему она улыбается ему? — Подойди и оттяни его, — лениво предложил Блейз. — Ты же Малфой. У тебя это в крови: подходить, отталкивать, командовать, делать все, что вздумается. Драко на секунду представил, как подхватывает Крама за ворот и отбрасывает в сторону. Представил слишком отчётливо. От этих мыслей ему стало тепло и приятно, но он точно понимал, что не может позволить себе такую роскошь. — Это выглядело бы подозрительно, — сухо ответил он, игнорируя его браваду о вседозволенности Малфоев. Блейз фыркнул в ответ. — Конечно, Драко. Нельзя же дать людям понять, что у тебя есть чувства. Это же катастрофа для всей твоей репутации. Драко резко развернулся и посмотрел на него. — Ты издеваешься? ЭТО просто...блядство что это? Он тронул ее за руку? Блейз сделал вид, что упал в обморок от ужаса. Он выглядел комично, и если бы ситуация была бы другая, Драко точно бы посмеялся на этим придурком, что так часто изображал себя актером дешевых спектаклей. — О нет, трагедия. Тактильный контакт. Как они посмели нарушить твоё персональное пространство ревности? Переживешь ли ты следующий час от этой травмы? Или мне стоит написать в Мэнор, предупредить Нарциссу, что бы не ждала сына на каникулы? Драко сжал губы, ему все еще было не смешно. Его разьедало внутри, он не понимал какого хрена от хочет вырвать этому напыщенному ловцу руки, да так что бы они больше никогда не коснулись ни Гермионы, ни снитча. Блять, просто блять. Он реально ревнует. И эта ревность начинает выходить за все возможные пределы. — Заткнись, Блейз. Блейз наклонился ближе — тихо, как змей, шипящий прямо в ухо: — Просто скажи честно, Драко… – Он выдержал драматическую паузу. — Ты бы сжёг весь мир, если бы она попросила? Драко замер. Его лицо побледнело и было видно, что этот вопрос буквально выбил почву у него из под ног. Это был тот редкий момент, когда даже Блейз понял он зашёл слишком далеко. Потому что Драко не ответил. Но вместо ответа, эта тишина была буквально признанием. Внизу Гермиона поправила прядь волос за ухо. Блики солнечного света попали ей на щёку.Она рассмеялась над чем-то, что сказал Крам, ее смех звучал тихо, мягко, красиво. И Драко почувствовал, как у него внутри всё перекручивается, как будто кто-то сжимал сердце рукой. Дура. Не смей так красиво улыбаться кому угодно. Тень ревности, такая сырая, глухая, неизбежная, разлилась по нему, как туман под каменными плитами. Это было просто невыносимо. Он хотел, чтобы она смотрела на него, хотел что бы она хотя бы злилась, что бы отвечала ему на его колкости. Потому что любое внимание было лучше, чем это проклятое безразличие. Блейз тихо ухмыльнулся: — Ты пропал, друг. И знаешь, что самое смешное? Она еще даже не понимает, что творит с тобой. Драко отвёл взгляд от неё только затем, чтобы не выдать того, что видел друг. Испытывая эти чувства внутри себя, он открывал новые грани своей личности и он правда становился опасным. Для нее, для себя и для всех вокруг. Потому что впервые в жизни хотел чего-то настолько сильно — что не умел это скрыть. Слизеринская гостиная была тёмной, это была не мрачная темнота, нет. Эта темнота была приятной и прохладной, глубокой, почти защищённой мраком. Зелёные лампы под потолком давали рассеянный свет, отражаясь в воде озера за огромными окнами, так что казалось, будто комната дышит вместе с волнами. В эту ночь гостинная была почти пуста, лишь камин потрескивал, выбрасывая тёплые всполохи, и одинокая фигура сидела в кресле ближе к огню. Драко Малфой. Он держал в руках книгу, которую открыл уже минут десять назад, а перевернутая им страница так и осталась неизменной. Его пальцы лежали на корешке, но он даже не моргал, смотря на страницу, настолько был погружён не в текст, а в ту бурю, что сворачивалась под рёбрами. Блейз вошёл в гостиную тихо, он всегда так делал, и не понятно что это было, возможно врожденный талант, но его присутствие сначала ощущаешь кожей, а только потом слышишь шаги. Он прошёл мимо нескольких кресел, остановился напротив Драко и, не спрашивая, сел в другое. Он наблюдал за ним минуту, возможно, две и лишь затем сказал: — Книга в шоке, если что. Драко не поднял глаз. — Отвали. Блейз скрестил ноги, устроился удобнее. — Ты либо внезапно полюбил литературу…, — Он наклонил голову. — Либо думаешь о ней, снова. Камин отразил в его глазах мягкий золотой свет. В глазах Драко же наоборот стояла сталь. Лёд, тот самый, что делал их такими привлекательными и глубокими, девушки просто с ума сходили от его глаз. Но сейчас в них его была какая-то усталость, непривычная для подростка пятнадцати лет. Он сжал книгу чуть сильнее, весь вид его выражал недовольство и раздражение, но это было точно не из-за Блейза, скорее всего это было от осознания его собственных чувств. — Блеск, просто блеск— протянул Блейз. — Этот взгляд. Он щёлкнул пальцами. — Ты не просто хочешь её… Ты тонешь в этом, друг. Эти слова будто бы упали прямо в пламя, и будь воля Драко, он сжег бы это слово и погасил огонь...тонешь...насколько же это было подходящим описанием того, что творилось с ним. Драко вздохнул, медленно, тяжело, будто воздух пропитал его изнутри болью. Это был первый честный вздох за весь день. — Я не понимаю, как это случилось, — тихо сказал он, глядя в огонь. — Как я… как мы дошли до этого. Блейз чуть смягчил выражение лица. — Никто никогда не понимает, Малфой — ответил он негромко. — Ты просто живёшь… и вдруг без неё тебе становится мало воздуха. Огонь отбросил вспышку — и в свете этой вспышки Драко выглядел старше, угловатее, страшнее и слабее одновременно. Он провёл ладонью по губам, тот самый жест, которого в нём раньше не было. Слишком личный. — Когда она смотрит на меня… Пауза. — В этот момент я хочу быть… человеком. Слово сорвалось, как будто он с трудом его выплюнул. — Не Малфоем, — закончило его эхо в комнате. — Человеком. Блейз задержал дыхание не столько от удивления, сколько от понимания. наверное он впервые увидел в Малфое не только наследника священного рода, не сноба, не вундеркинда с идеальной осанкой , а мальчишку, который впервые столкнулся с тем, что ломает поколения. ЧУВСТВАМИ — как много в этом было смысла. Те самые чувства, что им запрещали буквально с колыбели. — Вот теперь ты и правда влип, — сказал он тихо. Драко отвернулся от огня, в этот самый момент камин освещал лишь одну сторону его лица и в этом асимметричном свете было что-то стёртое, нарушенное, новое. Что-то, что уже не принадлежало “Малфою”. Что-то, что носило имя девушки, которую он должен был ненавидеть , но он не мог. Просто не мог. Библиотека Хогвартса имела собственное дыхание тягуче-медленное, тяжёлое, затхло-мудрое, как будто книги здесь разговаривали между собой намного чаще, чем студенты. Пахло старым пергаментом, чернилами и пылью, которая жила здесь столетиями. Гермиона стояла у одного из столов, слегка наклонившись над открытым учебником. Волосы спадали вперёд, закрывая часть лица, и она отбрасывала прядь за ухо каждым нервным движением кисти. Гарри Поттер стоял рядом, и, судя по выражению, пытался понять хотя бы половину того, что она ему объясняла. Драко наблюдал за всем этим издалека, стоял неподвижно, как хищник, остановившийся перед финальным прыжком. Блейз, пришедший с ним в библиотеку, заметив направление его взгляда, тихо, почти с удовольствием вздохнул: — Без комментариев. Ты ревнуешь. Опять. Драко не обернулся. — Он стоит слишком близко к ней. — О это...Твои любимые слова. Ты начинаешь повторяться. — Блейз слегка коснулся его локтя, будто проверяя: жив ли тот. — Слушай, Поттеру навярняка нужна помощь для задания. Это не преступление помогать своим друзьям, особенно учитывая, что они у нее пустоголовые. — Да он наклоняется к ней, как будто она его трофей, это можно считать преступлением? — процедил Драко. Блейз закатил глаза. Он понимал многое, но точно не готов был принимать то, что его друг становился последним полоумным придурком, когда дело касалось этой девушки. — Это просто Поттер, даже не Вислый, — сказал он с легким раздражением. — Тем хуже. И прежде чем Блейз успел что-то ответить, Гарри неожиданно обернулся словно почувствовал чужой взгляд и направился прямо к ним. Блейз едва успел стереть ухмылку с лица. Поттер остановился в шаге от них, нахмурив брови. — Вы что-то сказали? — подозрительно спросил он, явно уловив недружелюбную атмосферу. Блейз широко улыбнулся, как ангел, у которого за спиной спрятаны ножи. — Вообще-то, да. Мы обсуждали великолепие мисс грязно…Грейнджер. Гарри моргнул. Он очень не понял, что тут происходит, но опасность почувствовал. Затем он посмотрел на Малфоя и замер. Потому что Драко смотрел на него так, как ледяная вода смотрит на огонь с намерением погасить. — Малфой… — оскалился Гарри. — У тебя проблемы? Драко наклонил голову чуть вперёд. Его голос был низким, ровным, и от этого особенно опасным, как сталь, лежащая на столе. — Только одна. Он сделал короткую паузу, позволяя словам впитаться. — И она стоит передо мной. Блейз тихонько кашлянул, чтобы не расхохотаться вслух, Гарри же почувствовал, как у него по спине пробежал холод. — Что? — выдавил он. Блейз грубо хлопнул его по плечу. — Поттер, уходи. Ты сейчас стоишь между Малфоем и… Он выдержал драматическую паузу. — Его крахом. — Его чем?! — Гарри растерянно посмотрел на Малфоя, будто пытаясь вычислить, где он спрятал палочку для атаки. Драко вздохнул, как человек, которому надоели идиоты. — Вали, Поттер. Гарри оглянулся на Гермиону, потом на них, потом снова на Гермиону — как человек, который боится оставить друзей с двумя дикими животными на свободе. — Ладно… — пробормотал он. — Но если вы что-то замышляете… — Поттер, — Блейз наклонился, — мы всегда что-то замышляем. Гарри поспешил вернуться к Гермионе, каждые три шага оглядываясь. Блейз выдохнул, едва Гарри отошёл. — Ну всё. Теперь это официально дибилизм. Он похлопал Драко по спине: — Ты ревнуешь к долбанному мальчику-который-лезет-везде-на-рожон, это блять Поттер, ты понимаешь насколько это нелепо? Запиши этот позорный день в свой дневник. Драко перевёл взгляд на Гермиону. Она якобы продолжала объяснять Гарри формулу, но в какой-то момент, почувствовав спиной чей-то прожигающий взгляд, незаметно обернулась. На долю секунды их глаза встретились. И тут Драко осознал, она вероятнее всего чувствует. Чувствует, что он здесь из-за нее, чувствует как он смотрит на нее, чувствует, что внутри него что-то, похожее на бурю, трещит, разрывая его старую жизнь. Он едва заметно, почти неслышно втянул воздух. Проклятие. Она даже не представляет, что с ним делает. Малфой-Мэнор жил ночью особенно громко. Когда тишина опускалась на большой дом, она не успокаивала, а наоборот, подчеркивала каждый звук: треск камина, щелчок старых балок, едва слышный шорох тканей под чужими шагами. Казалось, стены помнили больше, чем должны, и не собирались отпускать ни одно из воспоминаний. Этот замок был буквально — историей. Нарцисса Малфой стояла у огромного окна в гостиной, опершись ладонями о подоконник. Лунный свет стекал по её фигуре серебром, делая её похожей на статую, такую идеальную, непроницаемую, ровную. Только в изгибе пальцев читалось напряжение, которое она обычно умела скрывать. Люциус вошёл тихо, как человек, привыкший к большой власти и маленьким тайнам. Он задержал взгляд на жене, на её плечах в мягком свете, на линии ее тонкой шеи, на выражении лица, столь редком — задумчивом, почти тревожном. — Он стал другим, — сказала Нарцисса, не оборачиваясь на него, продолжая смотреть в окно. Люциус медленно подошёл ближе. Его мантия почти не шелестела, он всегда двигался так, будто воздух должен уступить ему дорогу сам. — Драко растёт, — ответил он. — Это естественно. Нарцисса покачала головой. — Нет. Он… меняется. И не так, как мы ожидали. Люциус приподнял бровь. — Ты считаешь, что он стал слабее? Нарцисса медленно обернулась. Её светлые глаза блеснули в ночи. — Я считаю, — сказала она тихо, — что он становится сильным и опасным, и от этого будет уязвимым. Впервые… по-настоящему. Люциус усмехнулся почти нежно — жест, доступный только ей. — Разве ты не хотела этого? — Он подошёл ближе, взял её руку и поднял к своим губам, целуя ее костяшки кисти — Наш сын, Нарцисса, должен быть сильнее нас обоих. — Сильнее? Да. Но… не вот так. Она выдохнула. — Ты не видишь? Он не контролирует собственные эмоции. Он… чувствует слишком много. Люциус медленно отпустил её руку. — Чувства опасны лишь для тех, кто не умеет их использовать, дорогая, — сказал он. — Или для тех, кто пытается их скрывать. Нарцисса вскинула взгляд — и впервые за много лет в нём мелькнуло нечто резкое. — Я думаю, он влюблен в кого-то, Люциус. Люциус замер. Слово любовь прозвучало в этой комнате как заклинание — тёмное, запретное, слишком человеческое для фамилии Малфой. — И эта девочка… — Нарцисса отвернулась к окну. — Она ломает в нём то, что мы строили годами. Люциус подошёл ближе, встав за её спиной. Теперь и он смотрел в окно так же, как смотрела она, будто пытаясь увидеть там отражение собственного прошлого. — Я чувствовал это, — произнёс он наконец. — С того дня, когда он впервые приехал домой на каникулах. Его взгляд… Он помолчал. — Он смотрел так, как я смотрел когда-то на тебя. Нарцисса закрыла глаза. — Вот именно, — шепнула она. — Ты помнишь, чем это закончилось. Люциус сжал челюсть. Быстрая тень прошлого: юность, кровь, бешеная любовь и страсть, драки, вызовы, ночи, полные безумия. Они оба в молодости были не просто парой. Они были бурей, способной разрушить семьи, репутации, жизни. Несомненно, их любовь того стоила, но желали ли они того же сыну? Нарцисса понимала, что несмотря на глубину чувств, они с Люциусом были идеальной парой для их мира, поэтому им прощали их чувства и черезмерно эмоциональное поведение. — Драко захочет защищать её, — продолжила Нарцисса. — Он будет готов… бросить вызов любому. Тебе. Мне. Тьме. Министерству. Миру. Люциус тихо рассмеялся — но смех был холодным, как металл. — Мой сын бросит вызов миру? Он посмотрел на свою отражающуюся фигуру в стекле. — Значит, он действительно Малфой. — Нет, Люциус, — Нарцисса резко повернулась к нему. — Он просто наш сын. И я боюсь, как бы он не навредил этим сам себе. Теперь в глазах Люциуса, которые были буквально копией глаз его сына, мелькнуло понимание, такое глубокое и пронзительное. И, возможно, там же где-то глубже возникло еще одно чувство… страх. — Она будет его слабостью? Он говорил - кто это?— спросил он, голос уже был встревоженным и тихим. — Слабостью или силой, — так же тихо ответила Нарцисса. — Такая сила… которая сломает его, если мы не направим. Он не сказал кто, ответил только, что она недостойная для Малфоя. Люциус стоял молча. Лицо напряглось, пальцы на мантии едва заметно скользнули вниз — жест, который выдавал внутренний конфликт. Он не хотел вмешиваться в личную жизнь пятнадцатилетнего сына, но он так же теперь не мог игнорировать эти слова и не вмешаться. — Значит, пора начать подготовку, — сказал он наконец, это звучало как что-то среднее между утверждением и вопросом. Нарцисса смотрела на него долго, почти печально. — Не делай из него копию себя, Люциус. Он провёл рукой по её щеке — жест старой любви, от которой избавляются только после смерти. — Я не сделаю, — сказал он. — Но если он должен войти в огонь… — он ненадолго замолчал , будто подбирая слова или мысль — Пусть он войдёт подготовленным. Нарцисса закрыла глаза и дерево под её пальцами дрогнуло. Пламя камина отразилось на их лицах, делая их похожими на два силуэта из старой легенды - таких красивых, трагичных и обречённых.