Точка перегрева

Большой зал жил своей обычной утренней жизнью. Шумной, золотой, будто не было вчера ни крови, ни шкафов, ни поцелуев, которые никто не должен был видеть. Под потолком плавали серые хмурые, ленивые, пахнущие дождём облака. Огромные свечи отражались в серебряных кубках. За столами заливались смехом первогодки, спорили второкурсники, а где-то Гарри Поттер снова стучал ложкой о край котелка, потому что, разумеется, он думал о Малфое. Но у слизеринского стола была другая реальность. Темная и глубокая, слишком взрослая для их лет. Напротив серебряных блюд, сидел Драко Малфой, тот самый, от взгляда на которого половина Хогвартса начинала дышать иначе. Он был одет в тёмную мантию, расстёгнутую так, что под ней виднелся мягкий, тонкий, подчёркивающий линии плеч серый свитер с высоким горлом. На его правой руке покоилось тяжёлое фамильное кольцо-печатка, блеск которого казался слишком холодным для утреннего света. Но больше всего притягивали взгляд волосы. Не идеально зачёсанные, как когда-то, а растрёпанные так, будто он либо плохо спал, либо много думал, либо чьё-то прикосновение всё ещё горело на них. Светлые пряди падали на глаза и он раз за разом, нетерпеливо, почти раздражённо, откидывал их назад резким движением пальцев. Это движение было слишком живым. Слишком настоящим. Слишком человеческим для того, кто отчаянно пытался быть холодом. Его серые глаза резали так же сильно, как и всегда, но под этим льдом теперь угадывалась усталость, страх и ещё кое-что, что он не позволил бы никому назвать вслух. Через три сиденья от него сидели Пэнси и Дафна. Паркинсон красила губы блеском и одновременно рассказывала что-то Дафне, активно жестикулируя. Гринграсс слушала, делая вид, что ей интересно. Обе периодически бросали взгляды на Драко. Но их маленький мир - сплетни, смех, шёпот, не касался троих парней по центру. Там была другая вселенная. Блейз покосился на него и хмыкнул: — Ты опять волосы трогаешь. Прекрати, ты отвлекаешь весь стол. Драко фыркнул, откинул прядь назад и тут же она снова упала на лоб, как назло. — Отъебись, — бросил он тихо. — Это у него нервное. Когда он в стрессе, он либо волосы трогает, либо убивать хочет. — Иногда одновременно, — добавил Блейз, не сдерживая сарказм. Драко бросил взгляд, который мог бы заморозить океан. Но его рука… всё равно снова поднялась к волосам. Блейз наклонился вперёд. Зелёный шёлк его рубашки блеснул в свете свечей, как змея, которая решила хищно улыбнуться. — Блядь, Малфой… — сказал он тихо, почти заботливо. — Это уже слишком. Драко повернул голову резко. Челюсть — напряжена. Пальцы — судорожно сжимают край тарелки. — Не смей говорить про неё. Блейз лениво выгнул бровь, выглядело это издевкой и сказал как всегда, в самое сердце. — Я и не говорю про неё, — тихо ззасмеялся — Я говорю про тебя, долбоёб. Тео откинулся назад, скрестив руки на груди. Мантию он не застегнул специально, так он всегда выглядел старше, строже, опаснее. Он повернул голову к Драко: — Ты видел, как она на тебя смотрела? Блейз тут же подхватил: — Не с ненавистью и не со злобой. Ни хера нет. Это не те чувства. Это уже… что-то, от чего любой нормальный человек потерял бы голову. Тео добавил: — А Малфой сидит тут, будто у него землю из-под ног выдернули. Драко резко втянул воздух, и уже без злобы сказал: — Заткнитесь, вы оба! Блейз чуть наклонился, локти на стол, подбородок на кулаках: — Она твоя слабость и твой якорь. И ты возможно ее тоже. Это видно, Драк. Тео смотрел спокойнее, но слова сказал похлеще: — Вчера ты стоял так, будто готов был умереть, лишь бы она не полезла в этот шкаф или на тебя. Щёки Драко чуть порозовели и от злости, и от смущения. Он тихо, почти прорывая воздух сказал: — Тео, я думал это удел Блейза, но ты решил быть его прихвостнем? — потом более серьезно добавил. — Я… не могу позволить ей быть там. Не когда… Он оборвал фразу, но оба знали окончание. …не когда Лорд ждёт от меня решение на поставленную задачу. — Мы поняли, — сказал Тео мягче, — Ты шкаф чинишь, мы прикрываем тебя. Ты думаешь, а мы делаем грязную работу. Ты падаешь, а мы ловим тебя, дорогой наш друг. Драко опустил голову, бледные пальцы вжались в столешницу: — Если она узнает, что я делаю… это будет конец. Блейз наклонился чуть ближе, голос его звучал как нож, обёрнутый шёлком: — Для тебя. А для неё.... ты прав, она не простит тебя... Сердце Драко рвануло в груди, он ненавидел это. Ненавидел, что Блейз прав, ненавидел, что Тео молчит, потому что тоже знает, что это правда. Нотт взял ложку, покрутил её в пальцах и сказал тихо, почти философски: — Ты просто забыл одну вещь. Драко поднял глаза. Тео наклонился ближе так, чтобы ни Пэнси, ни Дафна, ни даже самый любопытный первокурсник не услышали: — Она… уже в твоей войне, Драко. Хочешь ты этого или нет. Блейз добавил со своей фирменной ленивой ухмылкой, скрывающей готовность к удару: — А мы в твоей, потому что ты идиот. Но наш идиот. Тео: — Поэтому заткнись и ешь свой чёртов тост. Ты выглядишь так, будто не спал неделю. Блейз: — И перестань стискивать вилку, Малфой. Ты её сейчас погнёшь. Драко наконец выдохнул. Злость отпускала его. Но глаза всё равно оставались тёмными, как та ночь над Мэнором. Он разжал пальцы, и вилка со звоном легла на тарелку. Подземелье дышало влажным камнем, тёплым паром и ароматом специй, которые Слизнорт всегда добавлял в свои смеси «для вдохновения». Свет переливался по крышкам котлов, оставляя на стенах блеклые выцветшие тени. Студенты Гриффиндора и Слизерина стояли по разные стороны аудитории. И как только профессор хлопнул в ладоши, воздух тут же наполнился шепотом, стоном и возмущением. — Сегодня, мои дорогие, — разошёлся Слизнорт, — сдвоенный урок и парная работа. Каждая пара сварит «Миастреллу» — тонкое диагностическое зелье, выявляющее магические блоки и остаточные чары в крови. Очень полезное, очень капризное, очень… взрывоопасное. Гриффиндор тут же загудел как улей. — Профессор, только не с ними! — Я лучше умру, чем в паре со слизеринцеми! Слизеринцы фыркали, закатывали глаза, изображали смертельную скуку. Слизнорт поднял руки: — Тише-тише-тише. Пары уже распределены. Я сам подумал, кто с кем будет сочетаться в паре лучше всего. И озвучил: — Финниган — Нотт. Симус простонал: — Мерлин, за что… Тео лишь чуть улыбнулся углом губ: — За твои грехи, Финниган. — Паркинсон — Уизли. Рон резко вскинул голову: — ЧТО?! Пэнси захлопала ресницами: — Расслабься, рыжий, я не кусаюсь… если не просишь. Слизерин взорвался смехом, а Рон покраснел до корней волос. Профессор продолжил называть пары: — Поттер — Дэвис. Трейси радостно подалась вперёд: — О, я обещаю не взорвать твой котёл, Поттер. Гарри выдавил: — Великолепно… И наконец: Слизнорт улыбнулся хитро, довольно, словно ждал этого момента весь урок. — Малфой — Грейнджер. Рон вскочил: — ПРОФЕССОР! НУ ЭТО ЖЕ… — Спасибо, мистер Уизли, — ласково перебил Слизнорт. — Я рад, что вы в восторге от моего решения. Гермиона пыталась выглядеть спокойно, Драко выглядел отстраннено холодно. —Салазар...Да вы издеваетесь, блин! Те, кто видел их достаточно близко, могли бы заметить что у неё дрожали руки, а у него дёрнулась скула. Они подошли к одному котлу. Мир стал слишком маленьким, сузившись до размеров каменной столешницы и кипящего варева. Подземелье гудело голосами студентов, стуком ножей и звоном стекла, но вокруг их котла будто стояла мёртвая тишина. Драко стоял прямо. Его чёрная мантия была расстёгнута у шеи; под ней белая рубашка. Он был, как всегда, идеально собран, воплощение аристократичной выправки. Но эта выправка была натянута до предела. Тонкая прядь светлых волос упала ему на глаз, и он раздражённо, почти грубо убрал её привычным движением. Гермиона видела каждое движение. Слишком отчётливо. В полумраке класса его бледность казалась почти призрачной. Он держал серебряную ложку для помешивания так, будто это было оружие, направленное врагу в горло. Его тонкие, сильные пальцы дрожали едва заметно, только для тех, кто решился бы смотреть долго. Она хотела бы спросить, что он чувствует. Но сказала другое. Голос её прозвучал сухо, почти без эмоционально: — Добавляй корень астрипуста после того, как смесь начнёт серебриться. Драко даже не посмотрел на неё, даже не повернул голову в ее сторону. — Я знаю. Тон его звучал холодно и был оборванным, а под ним скрывалось напряжение, которое нельзя было не почувствовать. Гермиона отвернулась обратно к ингредиентам, но взгляд всё равно возвращался к его профилю. Острая линия носа. Ярко выраженная линия челюсти. Губы тонко зажаты в бледную полоску. Он был здесь, совсем рядом. Но одновременно где-то бесконечно далеко, в тех холодных коридорах своего разума, куда он запер её образ, чтобы спасти. Когда у неё упала ложка, она автоматически наклонилась за ней. И в тот же миг наклонился и он, повинуясь тому же резкому, нервному импульсу. Их лбы почти столкнулись. Их дыхание смешалось воедино: горячее, рваное, мгновенное. Он замер. Она — тоже. У неё запах жасмина, тёплый, мягкий. У него мята, холод, немного древесины. Время в подземельях Слизнорта будто превратилось в густое зелье, замедляя каждый удар сердца. На таком расстоянии Драко не мог быть льдом. Остался только этот невыносимый, электрический ток между ними. — Почему ты так нервничаешь? — спросила она. Его голос был едва слышен, почти задушен: — Грейнджер… просто… работай. И не лезь в то, что тебя не касается. — А вот это я как раз умею, — сказала она. Слишком спокойно. Слишком точно. Она била по его защите так, будто знала, где находится каждый рычаг. Он закрыл глаза на миг будто этот голос был для него ударом. Тихим, резонирующим в самой глубине его выстроенных стен. — Я знаю, — прошептал он. Гарри мешал зелье автоматически, почти не глядя в котёл. Взгляд снова и снова возвращался к Малфою. Поттер чувствовал это кожей: что-то с ним было не так. Слишком острые движения, слишком бледная кожа, слишком странная тишина вокруг их пары за котлом. Драко почувствовал этот взгляд. Он открыл глаза и теперь они были снова холодными, как сталь под дождём. Он выпрямился, разрывая ту интимную близость, которая возникла между ними над полом, и сжал серебряный нож так, что побелели пальцы. Гарри наблюдал. Он видел что Малфой стоял слишком прямо, слишком напряжённо, будто держал под мантией взведённое заклинание. Плечи подняты, челюсть сжата так, что играла скула. Каждый раз, когда Гермиона говорила что-то по рецепту, он вздрагивал едва заметно, но не как человек, который её слушает, а как тот, кто находится на грани срыва. Малфой выглядел так, как будто его загнали в угол. Тогда Гермиона наклонилась ближе к котлу, что-то тихо сказала Драко, и Гарри увидел, как у Малфоя дёрнулась линия челюсти. Грифиндорец хмурился всё сильнее. Малфой нервничал. Малфой. Нервный Малфой это всегда опасно. Это значило одно: он что-то скрывает. Гарри чувствовал это так же чётко, как когда в туманном переулке чувствовал приближение дементора. Инстинкт срабатывал мгновенно, остро, болезненно знакомо. Он в чём-то замешан. В чём-то тёмном. И каждый взгляд Малфоя в сторону двери, каждый резкий вдох только укрепляли мысли Гарри в одном: он что-то замышляет. Выручай комната была огромной, но Драко ощущал её слишком тесной. Воздух там был сухим от старой магии. Пыльные лучи света падали из ниоткуда, цепляясь за его фигуру. Рукава белой рубашки были засучены до локтей, пепельные волосы растрепались, несколько прядей упали на глаза. Он раз за разом отбрасывал их назад нервным движением. Перед ним стоял шкаф. Треснувший. Грязный. Опасный. И всё же это был единственный шанс выполнить приказ Лорда. Драко приложил палочку к створке, шепнул заклинание восстановления. Шкаф вздрогнул. Доски выгнулись, словно от боли и ударили в ответ. — Ааа! Резкая магическая волна ударила в бок. Рубашка разорвалась. Кожа вспорота, кровь потекла мгновенно, пропитывая дорогую ткань тяжелой красной влагой. Драко отшатнулся, схватившись за рану. — Гребаный… чёрт… — прошипел он. — Ты ещё и сопротивляешься, паскуда… Шкаф загудел, низко и торжествующе, будто смеясь над его жалкими попытками. Драко старался остановить кровь ладонью, но пальцы дрожали, становясь скользкими. Он чувствовал, как слабость накатывает слишком быстро. Магия шкафа была отравлена, она не просто резала плоть, она выкачивала силы. Надо уйти. Пока его не нашли здесь, в эпицентре его собственного провала. Он шатко двинулся к выходу, прижимая локоть к боку. Коридор плыл перед глазами, факелы на стенах превращались в размытые золотые пятна. Драко ввалился в туалет Плаксы Миртл, захлопнув дверь спиной. В зеркалах мелькнул его отражение. Бледный, растрёпанный, с кровью на боку. Он прошёл к раковинам, упёрся руками, тяжело дыша. — Чёрт… — выдохнул он. — Чёртов шкаф… чёртов Лорд… чёртова… жизнь… Он попытался промыть рану водой, но вода только усилила жжение. Руки дрожали от напряжения и боли. Пытаясь унять боль он наклонился, почти касаясь лбом холодного фарфора раковины. Он чувствовал слабость, от которой вот-вот мог упасть. — Драко? Да вы должно быть издеваетесь?! Этот голос. Невероятно не вовремя. Слишком узнаваемый, обычно желанный, но точно не сейчас. От того, как он резко выпрямился, у него закружилась голова. Гермиона стояла в дверях, палочка была зажата в руках, какой-то свиток зажат под мышкой. Щёки розовые, она явно опять куда-то торопилась. На ней была школьная мантия, расстёгнутая, волосы чуть выбились из хвоста, прядь прилипла к щеке. Глаза огромные, блестящие и они впились прямо в его рану. Лицо из сосредоточенного стало ошеломлённым. — Ты…, — её голос сорвался. — Драко, ты ранен. Он хотел отступить от нее, но было некуда. Раковины сзади мешали. — Ничего, — процедил он. — Иди отсюда. Она подошла ближе к нему, руки тянулись, глаза смотрели на него в мольбе. Он рявкнул: — НЕ ТРОГАЙ! Гермиона замерла, но не сдвинулась с места. Она говорила тихо, почти шёпотом: — Ты дрожишь, Малфой. Он отвернулся от нее, эмоции переполняли его, а тело покидали силы. Ему срочно нужно было уйти, бежать. — Я в порядке. — Нет. — Она сделала шаг. — Ты едва стоишь. Позволь, прошу… Он схватил её за запястье, резко, но не больно. Его горячие пальцы и эта хватка отчаяния. — Не подходи ко мне, Грейнджер. Если ты будешь рядом… ты попадёшь в этот ад тоже. Она смотрела прямо ему в глаза. — Драко, — тихо, уверенно. — Я уже там. Ты сам меня туда втянул. Он замер будто от удара, губы дрожали, а глаза потемнели. — Ты… не должна быть такой, — слова вырвались хрипом. — Такой смелой, такой упертой, такой… краси... Он оборвал себя, вероятно от боли он уже не соображал ничего. Она улыбнулась уголком губ, глаз коснулась грусть: — Ты пытался назвать меня красивой? Он прошептал обречённо и сдержав новый импульс боли прошипел: — Я пытался не сказать: “ебать, ты такая красивая, что я теряю голову”. Она выдохнула и он тоже. Гермиона смотрела на кровь, пропитавшую ткань его рубашки. На его рану рваную, опасную, глубже, чем допустимо. Она шагнула вперёд, но он отпрянул. От боли его движения были лишены скорости и это получилось слишком медленно и слишком поздно. — Драко, — её голос стал мягким, но твёрдым. — Позволь мне помочь. Он покачал головой, сжав зубы: — Не подходи. Но пальцы, которыми он держал рану, дрожали так, что это отрицание звучало жалко. Гермиона подняла палочку. — Vulnera Sanentur. Он резко вскинул руку, словно хотел остановить её, но не остановил. Заклинание мягко, почти тёплым светом легло на его кожу. Кровь замедлилась. Края раны сдвинулись, перестали пульсировать. Он вскинул голову и удивление мелькнуло в глазах. — Ты… — выдох сорвался. — Ты не должна это делать. Она шагнула ближе к нему. Ещё ближе, чем уже была. Её правая рука осторожно, почти невесомо легла ему на бок. Левая ладонь на его запястье, чтобы он не мешал. Он замер, словно от прикосновения прошёл разряд. Гермиона тихо шепнула: — Малфой, ты ведь понимаешь…, что я не дам тебе истечь кровью на полу, пока ты играешь в героическое самоубийство? Он попытался усмехнуться, но не получилось. — Грейнджер… — он выдохнул глухо.— Не трогай меня так. Я… я не выдержу. Она поднимала ткань рубашки, чтобы осмотреть рану, и её пальцы случайно коснулись кожи чуть выше пояса. Драко вдохнул резко, это звучало почти стоном. Его тело отозвалось мгновенно, напряжённая линия пресса под её пальцами, дрожь мышц, горячий воздух от его дыхания. — Тебе больно? — прошептала она. Он качнул головой. И хитро ухмыльнулся. — О, нет. Это… другое. Она задержала ладонь на его коже, движения ее были медленные, но уверенные. Глаза поднялись на его. Когда их взгляды соединились, тут же рухнула вся защита, вся его жёсткость. Он смотрел на неё так, будто впервые за месяцы видел свет. Она убрала палочку и его рана стянулась окончательно. В этот момент, перешагнув грань, она поднесла пальцы к его щеке, убрала растрёпанную прядь, закрывшую его глаза. — Почему ты исчезаешь и избегаешь меня? — тихо спросила она. Он хотел отступить, но стоял, будто прикован. Она стояла так близко, что её дыхание касалось его ключицы. Только после лечения, после этого контакта кожи, тепла, дыхания — его рот дрогнул. — Потому что если я останусь… — голос хриплый. — Я сделаю то, что не смогу остановить. — Тогда сделай, — сказала она шепотом. — Гребаный ад, Грейнджер… ты понятия не имеешь, в каком дерьме я нахожусь, — его голос дрогнул, низкий, сорванный. Она не моргнула. — Тогда объясни. — Нет. — Резко. Почти жестоко сказал Драко. — Если я объясню — ты ... нет это невозможно. А я этого не допущу. Её жесткий ответ, неожиданно разрезал воздух: — Ты так меня защищаешь, что ранишь сильнее любого удара. Он на миг закрыл глаза, а его лицо стало почти болезненно уязвимым. — Блять… — прошептал он. — Ты не должна говорить такие вещи… таким голосом… Она коснулась его руки, это было лёгкое прикосновение, но он вздохнул так, будто это было током по нервам. — Драко, — её голос стал мягким, тёплым, живым, — я рядом и страшно мне только от того, что ты исчезаешь. На этом моменте он сорвался. Резко, жадно схватил ее за талию и впечатывая в себя так, что Гермиона едва успела вдохнуть. — Не говори так, — прошипел он ей прямо в ухо, обжигая кожу дыханием. — Не смотри так. Ты… ты сводишь меня с ума. — Драко… — Нет, слушай! — Он чуть отстранил её, но не отпустил, вынуждая смотреть прямо в глаза. А в них был пожар. Дикий, измученный, бесконечный. — Ты думаешь, я не хочу? Ты думаешь, я не мечтаю прижать тебя к стене и целовать, ласкать, брать тебя, пока ты не забудешь собственное имя? Её дыхание сбилось. Сердце в груди затрепетало как пойманная птица. Он продолжил и его голос стал хриплым, полным почти физической боли: — Я это делал. С другими. Ты знаешь. Она кивнула. Едва заметно. — Но ты — не они. Ты… — он выдохнул, и признание будто вырвали у него из горла вместе с кожей, но он не давал им волю. — Ты, блять, такая красивая, что у меня мозг отказывает. Я предупреждал. Я пытался держаться. Пытался быть «правильным». И вот ты снова стоишь передо мной, такая… такая, что у меня летит к чёрту голова. Он приподнял её лицо за подбородок, заставляя закинуть голову. Его губы были в миллиметре от её. Сухие, горячие, злые от долгого ожидания. — Ты хочешь правду? Настоящую? Она кивнула, не в силах произнести ни слова. И он потерял остатки контроля. Он поцеловал её. Жадно. Глубоко. Без пощады. Не осторожно, не медленно, а так как целуют тех, кого жаждали месяцами, кого хотели руками, голосом, телом, во сне и наяву. Её стон был мягким. Его низким, хриплым, животным. Он схватил её за бёдра, приподнял чуть выше, подвинул ближе к себе. Так, что их тела встретились там, где уже не было воздуха. Она задрожала и он почувствовал это всем телом. — Грейнджер… — выдохнул он между поцелуями, губами скользя по её щеке к самому уху. — Я… не смогу остановиться. Не с тобой. Не так. Она прижалась к нему сильнее, вжимаясь в его грудь, будто пытаясь слиться воедино. — Тогда не останавливайся. Его рука скользнула по её спине еще ниже и ниже, по изгибу талии. Он почти зарычал, чувствуя её податливость. Её пальцы впились в его плечи, сминая ткань рубашки, а его губы нашли её шею. Влажно, жадно, оставляя горячие отметины на коже. Она тихо застонала, выгибаясь в его руках. Он потянул её ещё ближе и она почувствовала, насколько окончательно он потерял контроль. Насколько сильно то, что он подавлял в себе все эти месяцы, рвалось наружу. Он снова накрыл её ухо губами, опаляя дыханием: — Ты сводишь меня с ума. Ты сделаешь меня зверем. И я… я этого хочу. Он поднял голову, взял её лицо в ладони, фиксируя, заставляя смотреть на себя. Его губы были красными, влажными, дыхание сбитым в рваный ритм. — Скажи мне, что это всё только моё. Скажи, что ты хочешь меня. Она смотрела на него, дрожащая, с потемневшими от страсти глазами: — Твоё, я твоя! И я хочу. Ты слышишь? Тебя. Он закрыл глаза и поцеловал её снова. Ещё глубже. Губы, язык, зубы. Он кусал её, как будто хотел оставить след, клеймо, которое не смоет ни одно заклинание. Их дыхание смешалось в один лихорадочный ритм. Голову кружило от страсти и того дикого, первобытного желания, которое он эти блядские месяцы выжигал в себе калёным железом. Его пальцы, не спрашивая разрешения, скользнули под подол её рубашки, обжигая холодную кожу. Гермиона выдохнула ему в губы горячим шёпотом: — Драко… я не уйду. Я хочу быть с тобой. Быть… твоей. Он замер. Провел пальцами по её щеке удивительно нежно для рук, которые привыкли сжимать палочку для пыток. — Блять…, — сорвалось почти тихим рыданием. — Блять…я не знаю, что сделал такого, чтобы ты сказала это мне. Он прижался своим лбом к её лбу, прикрыв веки. — Мы будем гореть в аду, Грейнджер. Я уже горю в аду… Он сожжёт нас заживо. Но я всё равно тебя поцелую. Ещё. И ещё. Пока ты не забудешь, как дышать. Он отпустил её медленно, дюйм за дюймом, и его пальцы дрожали так сильно, что он спрятал их в складках мантии. Она стояла перед ним, растрёпанная, с припухшими губами, не в силах сделать нормальный вдох. Драко провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая влажный блеск: — Нам надо идти. Иди, я пойду следом. Он остался один. Стоял посреди пустого туалета, где капающая вода казалась оглушительной. Руки всё ещё тряслись, губы горели её вкусом, а сердце колотилось так, будто хотело пробить рёбра и вырваться наружу. Он хрипло, рвано, болезненно выдохнул. Прижался ладонью к холодной, склизкой плитке стены, опустил голову и прошептал в пустоту: — Твою мать … Он закрыл глаза. Её запах стоял вокруг него, её тепло грело кончики его пальцев, её стоны всё ещё вибрировали в ушах. И он понял: Она ушла, это правильно. Он бы не смог остановиться. Драко остался стоять в тени, один, с сердцем, которое билось не для него и с пылающей болью желания, которую никто не должен был видеть. Дверь в спальню Слизерина ударилась о стену с таким грохотом, что звук, казалось, должен был разбудить само Озеро. Драко ворвался внутрь почти бегом, задыхаясь, будто за ним гнались дементоры. Мантию он не снял, просто сорвал с плеч так резко, что серебряная пряжка с лязгом ударилась о каменный пол, покатившись куда-то под кровать. Рубашка была расстёгнута на три пуговицы, мятая, с заломленным воротником. Под тонкой тканью всё ещё проступало тёмное пятно от крови. Магия шкафа была слишком злой, чтобы даже заклинание Гермионы затянуло рану бесследно. Светлые волосы падали ему на глаза, влажные от пота и её дыхания, спутанные его же пальцами. Он даже не попытался их пригладить. Он выглядел так, будто кто-то вырвал ему воздух, магию и опору разом. Блейз поднял голову первым. Он полулежал на своей кровати в тёмной шёлковой рубашке, с книгой в руках, сохраняя привычный вид праздного аристократа. Тео сидел за столом, склонившись над шахматной партией; лампа бросала на его лицо тёплый медный свет, вычерчивая острые скулы. Оба замерли. В комнате мгновенно стало нечем дышать. Забини медленно закрыл книгу, откладывая её в сторону. Тео так и остался сидеть с занесенной над доской рукой, не решаясь сделать ход. Тишина была такой плотной, что в ней слышалось каждое рваное, свистящее дыхание Драко. — Боже… — выдохнул Блейз тихо. — Ты выглядишь так, будто вышел из ада. Драко ничего не ответил. Он прошёл к своей кровати, упёрся руками в столешницу, прогнулся, опустив голову так низко, что светлые пряди полностью закрыли лицо. Плечи мелко, лихорадочно подрагивали. Дыхание было слишком тяжёлым для человека, который просто шел по коридору. Тео поднялся медленно. Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки, как перед раненым зверем, который может полоснуть когтями в любой миг. — Драко, — голос глубокий, ровный, осторожный. — Что случилось? Молчание. Только его горячее, сорванное, почти хриплое дыхание. Воздух в спальне Слизерина, обычно прохладный и влажный, казался сейчас раскаленным. Блейз подошёл с другой стороны, облокотился бедром о стол, не сводя глаз с темного пятна на его боку. — У тебя рубашка вся в крови. Это шкаф сделал? Я принесу зелье. — Не надо, — Драко резко перехватил его руку. Пальцы впились в запястье Блейза, и тот почувствовал, как они дрожат крупной, неуправляемой дрожью. Драко выдохнул, и это прозвучало как признание поражения: — Она уже… Грейнджер. Она залечила. Тишина обрушилась на них, тяжелая, как гранитная плита. Тео моргнул — медленно, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Блейз присвистнул едва слышно, его взгляд мгновенно переместился на лицо Драко, подмечая всё то, что он пытался скрыть: лихорадочный блеск глаз и эти чертовы искусанные губы. — Так, — сказал Блейз мягко, но с той самой ноткой хищного понимания, которая всегда предвещала правду без прикрас. — Значит… это всё-таки случилось. Драко выпрямился. Слишком резко, будто его ударило током. Взгляд был острый, измученный, искрящийся лютой злостью на самого себя. — Ничего не случилось, — процедил он сквозь зубы. — Ничего, чёрт возьми, не должно было случиться. Тео шагнул ближе, нарушая его личное пространство, не давая сбежать в привычное отрицание: — Но что-то случилось. Мы не слепые, Драко. Драко сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. Он провёл рукой по волосам, та самая нервная, отчаянная, болезненно-жестокая манера, от которой всё в его облике казалось ещё более сорванным и надломленным. — Я… не могу. Понимаете? — Его голос сорвался на хрип. — Не могу её держать на расстоянии. Не могу видеть. Не могу не трогать. Она смотрит — и я… Он прервался и с размаху ударил кулаком по своей тумбочке. Звук был глухой, яростный, тяжёлый. — Я теряю контроль. Её пальцы… её голос… её запах… Я, к чёрту, сгораю! Блейз тихо, почти бесшумно усмехнулся: — Это называется быть влюблённым, Малфой. Добро пожаловать в мир смертных. — Это для нас называется приговор! — Драко полоснул его взглядом, который мог бы заморозить воду в Чёрном озере. — Если я потеряю контроль перед Ним… Если Он почувствует… хоть что-то… Тео тихо, весомо продолжил за него: — Зная его политику относительно чистоты крови...Он убьёт тебя. И её. Медленно и на твоих глазах. Драко закрыл глаза. На одну короткую секунду, в которой, казалось, сосредоточилась вся боль этого года. — Да. Блейз присел на край стола, сложив руки на груди. — И что теперь? Ты хочешь её оттолкнуть? Снова орать на неё в коридоре, мешать её имя с грязью? Гнать, как заклятого врага? Ты сможешь это? Драко сжал кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони до крови. — Я пытался. Ты видел, как я пытался! Но стоит мне… просто стоять рядом… Он выдохнул болезненно, будто это признание разрывало его легкие изнутри. — Я всё равно потянусь к ней. Даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни. Тео наклонил голову, и в его глазах блеснуло то самое опасное знание, которое всегда делало его лучшим аналитиком факультета. — Может… это и не так опасно теперь? Драко поднял глаза резко, в них вспыхнуло недоверие, граничащее с паникой: — Ты с ума сошёл?! Тео продолжил спокойно, чеканя каждое слово: — Подумай. Ты полностью закрываешь сознание. Ты идеальный окклюмент. Даже Лорд не увидел того, что ты спрятал. Блейз добавил с кривой ухмылкой, в которой сквозила горькая гордость за друга: — Ты спрятал её так, что сам дьявол не нашёл бы. Я удивлен, что ты сам еще находишь к ней ключ. — Если ты так чувствуешь… если это так сильно…, — Тео сделал шаг ближе, становясь плечо к плечу с Драко. — Может быть… не бороться? Может быть… это единственное, что удержит тебя живым? И нас тоже. Драко широко раскрыл глаза. Воздух в комнате задрожал от плотности момента. Блейз кивнул: — Потому что ясно одно: если ты будешь всё это давить внутри себя, Малфой… ты сорвёшься. Сорвёшься на шкаф, на Снейпа, на Поттера. Или на неё. Или, что вероятнее всего, на самого себя. Ты просто выгоришь дотла, не дождавшись конца года. Тео медленно положил ладонь ему на плечо. Не по-братски, а как воин ставит руку на плечо другому, когда знает, что тот стоит на самом краю бездны. — Ты должен решить. Пытаться быть камнем, который рано или поздно раскрошится. Или быть человеком. Драко отвёл взгляд, будто эти слова причиняли физическую боль. — Если я ошибусь… вы оба погибнете. Вместе со мной. Блейз хмыкнул: — Если ты будешь сдерживать себя, то погибнем всё равно. Ты наш центр. Наш баланс. Если ты сломаешься нас тоже разорвёт. Тео кивнул, закрепляя приговор: — Поэтому не лги себе. Ты её хочешь. Ты её любишь. Это видно в каждом твоем жесте, в том, как ты терзаешь эти чёртовы волосы, когда она проходит мимо. Драко не ответил. Его глаза блеснули то ли яростью, то ли диким страхом, то ли тем самым признанием, которое он ещё не мог облечь в слова. Плечо под ладонью Тео перестало дрожать, оно окаменело. Блейз мягко, почти нежно, как умел только он в моменты истинной близости, подытожил: — Это не делает тебя слабым, Малфой. Это делает тебя человеком. Единственным из нас, кто ещё способен что-то чувствовать в этом склепе. И только тогда Драко рухнул на край кровати, закрыв лицо ладонями. Пальцы впились в виски, словно пытаясь удержать внутри всё то, что только что выплеснулось наружу. И прошептал, едва слышно, в пустоту между ладонями: — Если я рискну… если я позволю этому быть… — Мы держим, — сказал Тео, и в его голосе была твердость древнего камня, на котором стоит этот замок. — Всегда, — добавил Блейз, подходя ближе и кладя руку на спину Драко, закрепляя их негласный договор. — До конца, — закончил Драко. Но в голосе его было впервые… не отчаяние. А надежда.