Когда холод становится привычкой

Беллатриса ждала его. Ещё до того, как троица добралась до своих кроватей. Ещё до того, как Драко позволил себе выдохнуть, не вдохнуть даже, а именно вытолкнуть из себя воздух, как после слишком долгого погружения в ледяную воду. Ещё до того, как Тео успел сесть, уткнувшись лбом в ладони, и позволить себе рассыпаться хотя бы на одну короткую секунду. Коридор был пустым и тихим даже для Мэнора. Факелы горели неестественно ровно, без единого колебания, и от этой неподвижности становилось только хуже. Тени на стенах замерли, будто знали, что сейчас им не позволено даже дышать. Беллатриса уже была в бальной комнате. Она стояла у колонны, не опираясь на неё. Этой женщине никогда не требовалась поддержка, она сама была стихией, разрушительной и непредсказуемой. Её спина была прямой, руки сложены на груди, а палочка небрежно зажата между пальцами, словно продолжение руки. Она обожала этот зал: высокие окна, уходящие в темноту, массивные колонны и призрачный зелёный огонь свечей, от которого стены казались живыми и движущимися. Она любила эту тишину, в которой каждый шаг звучал гулко, будто чужим, надтреснутым голосом. Она встала у стеклянной арки, медленно проводя острым кончиком ногтя по холодной поверхности. Вслед за её пальцем вилась тонкая, едва заметная линия, пугающе похожая на трещину в чьём-то рассудке. Улыбка на её лице расцвела ещё до того, как Драко зашел. — Ну что же, маленький Малфой…, — сказала она так, будто пела. — Посмотрим, что ты от меня прячешь. Дверь тихо открылась. Драко вошёл. — Ах…, — протянула она, и этот голос разрезал тишину, как острый нож режет тонкий шёлк. — А вот и ты. Спина безупречно прямая. Плечи напряжённые, как струны перед обрывом. Шаг уверенный, но в каждом движении чувствовалась та скрытая, изнуряющая усталость, которая превращает жизнь в бесконечный акт воли. — Вы хотели меня видеть, тётя Беллатриса. Она медленно обернулась. Её улыбка была хищной, предвкушающей и пугающе нежной в своей откровенной жестокости. — Ты думал, — продолжала она, лениво отходя от арки, — что тебя просто так отпустят спать? После такого знаменательного вечера? Белла подошла ближе. Настолько близко, что резкий, металлический запах её безумия ударил Драко в нос, заставляя внутренности сжаться. — Лорд был… доволен, — она усмехнулась, и этот звук больше походил на хруст костей. — Но удовольствие, знаешь ли, нужно уметь растягивать. А ты…, — прошептала она почти ласково, — ты сегодня был особенно хорош. Драко чувствовал, как внутри него снова начинает кристаллизоваться холод. Привычный, спасительный лед окклюменции. Ментальные стены поднимались сами собой, кирпич за кирпичом, отгораживая его от реальности. Беллатриса заметила это движение души и тихо рассмеялась, сдавленно, как будто захлебываясь собственным восторгом. — О, нет-нет, мальчик мой…, — она покачала головой, и её спутанные волосы хлестнули по плечам. — Не прячься. Не смей. Не сейчас. Она наклонилась к самому его уху: — Ты ведь ещё даже не отдышался. А уже строишь свои жалкие баррикады. Она снова впилась взглядом в его лицо, изучая каждую черточку. — Ты слишком ровный…, слишком спокойный…, слишком закрытый. В тебе нет того огня, который Лорд хочет видеть в своих псах. — Я тренируюсь, — ответил он ровно, глядя прямо перед собой, сквозь неё. Белла снова рассмеялась, смех был резким как рассыпавшиеся по мрамору осколки стекла. — Тренируешься? Нет, дорогой мой мальчик. Ты прячешься. Она молниеносно вскинула палочку, подняв её к уровню его глаз. Зрачки её расширились, заполняя всю радужку безумной чернотой. — Легилименс! Удар был тонким и хирургически точным, как ледяной клинок, вбитый глубоко в сознание. Беллатриса рванулась в его разум с яростью хищника, прыгающего в погребальную яму в поисках гниющего мяса секретов. Она жаждала найти там страх, вину или постыдную привязанность. Но она увидела не то, чего ожидала. В её сознание не ударили вспышки паники. Не посыпались детские воспоминания о боли или нежности. Там не было ни капли желания, ни одного обрывка тайных разговоров. Перед ней раскрылся бесконечный коридор из серого, идеально полированного камня. В нём не было окон, не было дверей, не было даже швов между плитами. Воздух заполнял мягкий, неподвижный туман, скрывающий, где этот путь берет начало и где он заканчивается. И в самом центре этого безмолвного зала стояло зеркало. Высокое. В тяжёлой чёрной раме. С холодным, заиндевевшим стеклом. Но в нём не отразилось ни её искажённое яростью лицо, ни фигура Драко. В глубине стекла дрожала только тень. Неясный силуэт без очертаний, лишённый плоти и имени. Беллатриса резко отпрянула, разрывая контакт. Её грудь тяжело вздымалась. — Что… это? — прошипела она, и в её голосе впервые промелькнула тень замешательства. — Что ТЫ сделал со своей головой?! Драко стоял неподвижно. Слишком спокойно для юноши, чьё сознание только что пытались вскрыть, как консервную банку. Его серебристые глаза были такими же пустыми, как тот коридор в его мыслях. — Я построил структуру защиты, как вы и советовали, — ответил он ровным, лишенным интонаций голосом. — Это не структура, — она почти выплюнула эти слова, вцепляясь в свою палочку. — Это лабиринт. Без центра. Без единой трещины. Лабиринт, в котором нет входа даже для хозяина. Она ударила сильнее и на этот раз это был не клинок, а целый ливень ледяных игл, которые пронзили туман, яростно рассекая пустоту его разума. Но заклинание гасло, бессильно растворяясь в серых коридорах, будто его поглощало само пространство, созданное Драко. — ПОКАЖИ МНЕ СВОЙ СТРАХ, МАЛЬЧИК!!! — взвизгнула она, вкладывая в ментальный посыл все свое безумие. Пальцы Драко дрогнули, но больше ничего не выдавало его. Когда она рывком разорвала связь и выдернула чары, её собственное дыхание сбилось, а лицо пошло красными пятнами. Она смотрела на него так, словно видела впервые. — Ты мерзкий маленький враг, — прошипела она, но в глубине её безумных глаз внезапно мерцало извращённое, хищное восхищение. — Драко Малфой… ты прячешь внутри слишком много. Больше, чем положено твоему возрасту. — Я Малфой, — ответил он ровно, возвращая лицу маску ледяного спокойствия. Она улыбнулась ещё шире, обнажая зубы. — И Блэк по крови. Не забывай об этом,а Лорд хочет сделать из тебя ещё кое-что…, куда более интересное, чем просто наследник рода. Она начала медленно обходить его кругом, словно дорогую статую, купленную на аукционе, изучая каждую линию его фигуры. — Ты скрываешь свои слабости? — Да. — Скрываешь свою боль? — Да. — Скрываешь свои… желания? Наступила пауза. Воздух в бальном зале застыл, превратившись в хрупкое стекло. — Да. Беллатриса наклонилась так близко, что её горячее дыхание опалило его кожу. — Завтра мы продолжим, маленький племянник. Завтра я найду вход в твой лабиринт. Я хочу узнать, что именно ты так отчаянно боишься потерять. Драко молчал. Его сердце билось медленно и тяжело, как похоронный колокол. Он знал, что стоит ему допустить в сознание образ Гермионы хоть на долю секунды, стоит вспомнить запах её волос и Белла почувствует это, как акула чувствует каплю крови в океане. Дверь захлопнулась, отсекая его от ледяного безумия Беллатрисы, и Драко впервые позволил себе дышать по-настоящему. Не резко, не судорожно, а глубоко и мучительно, как человек, вынырнувший на поверхность в последний момент, когда легкие уже горели. Ноги предательски дрожали, мышцы ныли от запредельного напряжения, а в самой груди ворочался тяжелый, сдавленный крик, которому он так и не позволил вырваться наружу. Боль не была острой, она была вязкой, она расползалась изнутри, цепляясь за ребра, обвивая позвоночник и въедаясь в саму память. Он сделал всего два шага, и мир пошёл волнами. Очертания комнаты поплыли, изумрудные блики камина растянулись в уродливые световые пятна, а каменный пол под ногами внезапно стал мягким и ненадежным. — Драко?! Блейз среагировал мгновенно. Он подхватил его под руку, не давая телу решить за хозяина, можно ли сейчас упасть. Он вцепился в него мертвой хваткой, становясь единственной точкой опоры в этой рушащейся реальности. Через секунду рядом оказался Тео, бледный, но с тем самым первобытным взглядом: «Моя стая — прежде всего». Он встал почти вплотную, закрывая Драко собой, словно готов был принять любой новый удар. — Что она сделала? — голос Тео дрожал от ярости. — Почему ты… где болит?! Скажи хоть слово! — Я… держусь, — выдохнул Драко. Голос был настолько хриплым, будто каждое слово царапало горло изнутри битым стеклом. Блейз, не спрашивая разрешения, резким движением отдёрнул высокий ворот его рубашки и замер. Руки, только что жестко державшие друга, вдруг стали осторожными, почти невесомыми. На алебастровой коже Драко проступали страшные следы: багровые полосы, похожие на следы когтей; странный голубоватый след ожога у самого основания шеи; и тонкие, рваные линии: последствия магической плети, которой Белла «подхлестывала» его разум. Кожа вокруг них воспалилась, став неровной и горячей. Магия не просто коснулась его, она впилась в плоть, пытаясь достать до костей. — Не трогай, — Драко дернулся и вырвал ворот из рук Блейза. — Это не важно. Это пройдет. Он отступил на полшага, инстинктивно прикрываясь плечом, так дикий зверь прячет раны, когда ему слишком часто причиняли боль. — ЭТО ВАЖНО! — сорвался Тео, и его голос ударил в стены комнаты. — Она ломает тебя, Драко! Она выжигает тебя изнутри. Драко медленно и упрямо покачал головой. С той самой усталой уверенностью, которая бывает только у людей, перешагнувших предел собственного страха. — Она пытается, — произнес он, и в этом коротком «пытается» было больше триумфа, чем в любом громком заявлении. Блейз долго смотрел на него. Его взгляд скользил не по воспаленным ранам на шее, а по лицу друга, по его глазам, в которых застыла сталь. Он смотрел на то, как Драко, несмотря на едва заметную дрожь в коленях, заставляет свой позвоночник оставаться ровным. — Ты не дал ей зайти вглубь, — утвердительно произнес Блейз, и в его голосе прозвучало нечто среднее между благоговением и ужасом. — Правда? Драко хрипло и надсадно выдохнул. Этот выдох не был облегчением, он был тяжелым признанием победы, купленной слишком дорогой ценой. — Ни на дюйм. И в этот момент они оба, впервые за всю свою жизнь, по-настоящему испугались. Они испугались не Беллатрисы, не Круциатуса и даже не гнева Лорда. Им стало страшно от того, кем становился Драко прямо у них на глазах. Он превращался в нечто слишком закрытое, слишком пугающе сильное и одновременно невыносимо хрупкое внутри этой самой силы. Он был похож на стекло, закалённое в адском пламени до абсолютного предела. Оно всё еще было прочным, способным выдержать удар молота, но оно уже звенело от малейшего прикосновения, тем самым тонким, предсмертным звоном, после которого следует только взрыв. В его комнате было тихо, когда он вошёл. Драко прислонился спиной к холодной стене, медленно закрывая глаза. Внутри него больше не было ни крика, ни паники. Осталась только ровная, выжженная тишина. Идеальный результат безупречно выполненной работы. Он знал правила этой игры: если дать боли имя, то она обретет над тобой власть и победит. Если дать страху форму, то он найдет лазейку и войдет внутрь. Поэтому он делал единственное, что помогало не сойти с ума. Он методично резал себя изнутри на части, вытравливал лишнее и складывал обратно, аккуратно, по линейке, без капли лишних эмоций. Он больше не думал о том, кем станет «потом». Понятие «потом» просто не входило в жесткие условия выживания. Главное удержать строй. Не сломаться под весом собственной лжи. Не дать им добраться до того единственного, что всё ещё было по-настоящему его. Потому что он точно знал: если они хотя бы однажды заглянут в ту потаенную комнату его разума — Драко Малфой исчезнет навсегда. Он стянул рубашку, и вдох сразу стал рваным. Воздух застрял где-то в гортани, не желая проходить глубже в легкие. На плечах багровели красные царапины, еще влажно поблескивавшие в полумраке. Кожа вокруг них была натянута и воспалена, словно остаточная магия Беллатрисы всё еще пульсировала там, не желая отпускать добычу. Тёмно-синяя, почти черная полоса ожога тянулась от шеи к самой ключице. Её цвет был неправильным и глубоким, слишком чужим и ядовитым для обычной физической боли. — Драко. Он вздрогнул как от удара. Рефлекс был мгновенным, почти позорным: изломанное тело среагировало раньше разума, пытаясь защититься от любого присутствия. Нарцисса стояла в дверях. Свет из коридора обрамлял её фигуру, делая силуэт тонким и нереальным, как у призрака, заблудившегося в родовом гнезде. Она подошла мягко, почти невесомо, и присела рядом с ним на край кровати. Её движения были точными, выверенными годами жизни среди опасности, где каждый лишний жест мог стать роковым. Она провела пальцами над ранами не касаясь кожи, лишь самого воздуха над ними. Жест был осторожным, как если бы она боялась причинить ему боль даже собственной тенью. Его матери всегда хватало одного взгляда. Она видела не только багровые следы на плоти, она видела ту тьму, из которой они пришли. — Это она, — тихо сказала Нарцисса. — Беллатриса. Драко отвёл глаза. Его взгляд упёрся в холодный, надёжный, не задающий лишних вопросов каменный пол. — Я справлюсь. — Я знаю, — её голос был тих, как шелест листвы перед бурей. — Но я не должна… видеть тебя таким. Последние слова прозвучали почти неслышно, как признание, которое опасно произносить вслух в доме, где у стен есть уши. Драко прикусил губу, сдерживая не физическую боль, а подступающую слабость. — Вы знали, куда ведёт этот путь. Нарцисса закрыла глаза. Её ресницы дрогнули, единственный признак того, что его горькая правда достигла цели. — Я надеялась, что он обойдёт тебя стороной, — прошептала она. — Но ты вырос слишком красивым инструментом для них. В слове «красивым» было больше яда и горечи, чем материнской гордости. Она подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы были холодными, как и положено Блэку, но само прикосновение было безусловным, единственным настоящим в этом мире масок. — Но для меня ты всё ещё мальчик. Мой мальчик. — Слова упали между ними, тяжёлые и тёплые одновременно, создавая единственное доступное им убежище. — И я буду стоять между тобой и всем, что хочет тебя сломать. Даже если для этого придётся стать щитом в мире, где щиты не прощают. Она говорила негромко. Но это был обет, более древний и крепче, чем любая Метка на его руке. Беллатриса сидела в гостиной, отстукивая нервный, рваный ритм по мраморной столешнице. Её пальцы, длинные и цепкие, напоминали лапы хищной птицы, а глаза сияли азартом охоты. Люциус вошёл, шаги тонули в ворсе дорогих ковров, но само его присутствие мгновенно изменило атмосферу в комнате. — Беллатриса, — произнёс он ровно, без единой интонации. Она вскинула бровь, не прекращая своей барабанной дроби. — Драко оказался крепче, чем я думала, Люциус. Это пробуждает во мне любопытство. Я хочу посмотреть, в какой именно момент он окончательно треснет. Люциус подошёл настолько близко, что его тень накрыла её, и хищная улыбка Беллы стала чуть менее уверенной. — Ты будешь тренировать его, — произнёс он, как окончательный приговор. — Не мучить. Не превращать его в кусок рваного мяса. Тренировать. — Если он ломается от пары жалких царапин…, — начала она, вскидывая подбородок. — Тронешь его так, чтобы остались следы, — перебил он её ледяным, режущим голосом, — и Лорд увидит в этом твою слабость. Не его. Твою неспособность контролировать свои порывы и быть полезной наставницей. Беллатриса застыла. Её палец замер в миллиметре от мрамора. Улыбка дрогнула, но для Люциуса этого было достаточно. Она знала: Люциус редко угрожал вслух, предпочитая действовать через интриги. Но когда он говорил так, он говорил правду, за которой стояла готовность уничтожить. «Её свет — его боль. А его тень — её страх.» Хогвартс был тихим после каникул. Снег тяжелыми шапками висел на ветвях Запретного леса, но сам воздух стал иным. Замок словно чувствовал, что в его стены вернулись те, кто привез с собой на подошвах сапог пепел и запах чужой боли. Кусок войны просочился внутрь вместе с ними. Гермиона шла вдоль лестницы, прижимая книги к груди. Она старательно делала вид, что спешит в библиотеку, но в каждом её движении, в каждом повороте головы сквозило предельное напряжение. Она ждала, боялась и знала, что эта встреча неизбежна. Она замерла посреди длинного пустого коридора, прислушиваясь к биению собственного сердца. И тогда раздались шаги. Ровные. Холодные. Слишком точные для обычного ученика. Такие шаги могли принадлежать только одному человеку. Он вышел из густой тени гобелена. Его осанка стала еще тверже, будто внутри него теперь был стальной стержень. Взгляд стал резче, холоднее, лишенный всякой юношеской бравады. Было очевидно, за эти короткие каникулы он увидел то, что вырезает из души мягкость раз и навсегда. Когда он поравнялся с ней, Гермиона заметила, что чуть выше воротника его безупречно черной мантии тянулась узкая, воспаленная красная линия. Это был магический след. Она невольно ахнула, прижимая ладонь к губам. Он остановился. Посмотрел на неё и мир вокруг них на секунду перестал вращаться. Взгляды столкнулись, как два встречных поезда. Её полный невыносимой боли, кричащих вопросов и сострадания. Его абсолютно гладкий, стальной, непроницаемый, как то самое зеркало в пустом белом зале его сознания. Но где-то там, за баррикадами окклюменции, в самой глубине его зрачков, на долю секунды мелькнуло что-то теплое. Настолько слабое и отчаянное, что он тут же, не задумываясь, задушил это чувство, возвращая себе маску живого мертвеца. — Малфой..., — прошептала она, и её голос дрогнул. — Что они… сделали с тобой? — прошептала она, и в этом шёпоте было больше ужаса, чем если бы она закричала на весь коридор. — Всё, что должны были, — ответил он, и его голос был сухим, а сам он стоял прямо и неподвижно. Её глаза блестели от подступающих слёз. Она инстинктивно сделала шаг навстречу. Он немедленно отступил, словно её сострадание обжигало его сильнее, чем заклятия Беллатрисы. — Ты… не обязан быть таким…, — голос её дрогнул и сорвался. — Не обязан превращать себя в камень. — Обязан, — отрезал он тихо, но в этой тишине чувствовалась мощь обвала в горах. Она не выдержала, подаваясь вперёд: — Драко…, посмотри на меня. Хотя бы раз. Нормально. Посмотри на меня! И он посмотрел. Настоящим глубоким, тёмным и тяжёлым взглядом, как грозовое небо в самую глухую ночь перед сокрушительной бурей. В этом взгляде не было окклюменции, не было масок, только голая, выжженная до основания честность. — Я смотрю, Грейнджер, — его голос стал низким, почти рокочущим. — И вижу то, что должен уничтожить внутри себя, чтобы ты осталась жива. Она побледнела, чувствуя, как холод его слов просачивается под кожу. — Это не защита, Драко. Это… это просто наказание самому себе. Ты убиваешь в себе человека. Он отвернулся первым, восстанавливая ментальные барьеры так быстро, что воздух между ними, казалось, физически похолодел. — Мне нельзя быть рядом с тобой, — бросил он через плечо. — Пока я… тот, кем меня сделали. Она резко вдохнула, хватаясь рукой за горло. — Ты не должен защищать меня такой ценой! Мы… мы просто… Она замолчала, не в силах подобрать слово, которое не разрушило бы их обоих окончательно. Он посмотрел ей в глаза так, что у неё дрогнули колени. В этом взгляде не было ни мольбы, ни сожаления, только горькая, беспощадная трезвость. — Не лги себе, Грейнджер, — произнёс он, и каждое слово упало между ними, как тяжёлый могильный камень. Он выжил после пыток Беллатрисы. Он прошел через ад её легилименции и вынес оттуда лишь один единственный урок, ставший законом: Гермиону нельзя больше держать в голове. Поэтому он молча развернулся и ушёл. Твёрдым, размеренным шагом, не оглядываясь. Драко Малфой исчезал в полумраке коридора, унося с собой холод и пустоту. Гермиона осталась стоять одна в гулкой тишине. Она чувствовала: и кулон, и её сердце треснули в одном и том же месте. Он знает: любовь либо спасёт войну, либо сожжёт весь мир. Огонь в камине директорского кабинета потрескивал мягко, словно убаюкивая саму тишину пустой комнаты. Фоукс дремал на своей жердочке, спрятав огненную голову под крыло, и лишь мерное тиканье многочисленных серебряных приборов нарушало покой этого места. Альбус Дамблдор сидел в своем широком кресле, сложив кончики пальцев у подбородка. Его взгляд, обычно проницательный и лучистый, сейчас был неподвижно прикован к пляшущим языкам пламени. Он думал. О мальчике, которому исполнилось семнадцать. О черной метке на его бледной руке, слишком тяжёлом клейме для столь юных, еще не окрепших плеч. О задании, которое не должен был получать ни один ребёнок в мире, и о той невыносимой ноше, которую Альбус сам готовился возложить на эту неокрепшую душу. О Драко Малфое. О том, как хрупок сейчас этот лед, по которому мальчик идет над бездной. И о Гермионе Грейнджер. О девочке, чей ум был острым и холодным, как бритва, но чьё сердце оказалось в сотни раз сильнее, чем она сама могла осознать. Связь между ними была почти невидимой, настолько тонкой, что её могли уловить лишь те, кто помнил магию старше людской вражды, старше самой темноты и старше первобытного страха. — Они встретились слишком поздно… и слишком рано, — тихо сказал директор, обращаясь скорее к вечности, чем к самому себе. Он прикрыл глаза ладонью, и на мгновение в этом жесте проступила вся его бесконечная усталость. Старик, знающий конец книги, которую другие только начали читать. — Если бы у них было время… если бы мир не падал в бездну…, — его голос оборвался. Но время всегда утекает быстрее, когда за спиной слышно дыхание войны. Оно не просит прощения и не дает вторых шансов. Дамблдор тяжело поднялся с кресла и подошёл к высокому стрельчатому окну. Хогвартс лежал внизу, безупречно белый, обманчиво тихий, укрытый призрачной снежной дымкой. Древний замок, который он поклялся защитить. И дети, запертые внутри его стен, которых он, ценой собственной жизни и их разбитых надежд, должен был уберечь от грядущего шторма. Финеас Найджелус Блэк в своей картине подался вперёд, вглядываясь в лицо директора. — Вы пытаетесь удержать его от падения, Альбус. Пытаетесь встать между ним и неизбежным. Но он Блэк, даже если носит фамилию Малфой. Он скорее позволит себе сгореть дотла, чем позволит тьме добраться до тех, кто ему дорог. Вы не сможете вечно защищать его от него самого. Дамблдор медленно перевёл взгляд с окна на портрет. Его глаза за стёклами очков-половинок казались бесконечно печальными. — Я не просто защищаю его от Лорда, Финеас, — отозвался директор, и его голос был тяжёл, как камни замка. — Я пытаюсь защитить его душу от того, что он считает своим долгом совершить. Я хочу, чтобы этот мальчик выжил не только плотью, но и сердцем. Он снова посмотрел на свою почерневшую руку - символ цены, которую он уже начал платить. — Эта связь может стать их силой… или их гибелью, — произнёс Дамблдор медленно, и каждое слово повисло в воздухе, как тяжелая капля воска. — Третьего не дано. Он улыбнулся так, как умели только очень старые и очень мудрые люди: печально, светло и с той хрупкой надеждой, которая рождается лишь на краю бездны. — Но если кому-то и суждено бросить вызов самой судьбе… то именно мальчику, выросшему среди непроглядной тьмы, и девочке, ставшей воплощением чистого света. Он коснулся кончиками пальцев холодного стекла окна, за которым разгорались первые зимние звёзды. — Иногда, Финеас, любовь двух людей спасает весь мир… именно тогда, когда всё остальное окончательно рушится. В учительской было так тихо, как бывает только поздним вечером. Тишину нарушал лишь мерный, глухой стук часов на стене. Но сегодня этот покой был прерван голосом Минервы МакГонагалл, который она редко повышала и который ещё реже дрожал от сдерживаемого беспокойства. — Северус, с мальчиком явно что-то происходит. Он выглядит совершенно измученным. Он бледен как полотно. Он… у него дрожат руки на уроках! Флитвик, обычно спокойный и сосредоточенный, тихо добавил, поправляя очки: — Он пропускает занятия. Опаздывает. Перестал сдавать эссе, которые раньше писал блестяще. Это не просто лень, это… истощение. Слизнорт тяжело вздохнул, его пухлые ладони судорожно сжали пустой бокал: — Такой талантливый юноша… Но он уже совсем не похож на того, которого я знал. В его глазах поселился холод. Все взгляды скрестились на Снейпе. Тот медленно, почти нарочито неспешно поднял взгляд от пергаментов. Холодная стена его самообладания опустилась на комнату так же ощутимо, как если бы он с грохотом захлопнул дубовую дверь перед любым дальнейшим разговором. — С мистером Малфоем всё в полном порядке, — произнёс он ровно, и в этом голосе не было места для возражений. — Он просто проходит через… сложный период взросления. — Северус, — МакГонагалл шагнула вперёд. — Я видела... Снейп наотмашь ударил ладонью по столу. Гулкий, резкий звук отразился от каменных стен, заставив даже портреты древних директоров вздрогнуть и проснуться. — С ним всё в порядке, — прошипел он, и в его черных глазах вспыхнул опасный огонь. — Занимайтесь своими факультетами. Судьба мистера Малфоя моя забота и только моя. Слизнорт попытался смягчить ситуацию, примирительно подняв ладони: — Мы лишь беспокоимся…, мальчик ведь в трудном возрасте, Северус. Влияние семьи, ожидания… это может раздавить. Снейп посмотрел на них так, будто каждый из присутствующих только что сказал нечто вопиюще, непростительно глупое. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Мистер Малфой мой ученик. На моём факультете, под моей защитой и под моей ответственностью, — чеканил он каждое слово. МакГонагалл, видя эту непробиваемую броню, против воли понизила голос, переходя на доверительный тон: — Мы опасаемся, Северус, что на него чудовищно давят извне. Ты ведь понимаешь, о чём я. Снейп холодно усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал: — На меня давят извне ежедневно, Минерва. Но никто из вас не стоит у меня над душой с тёплым одеялом и кружкой чая. — Это была бы весьма странная помощь, — негромко заметил Флитвик, пытаясь разрядить обстановку. Северус наклонил голову, словно признавая этот факт, и произнёс уже тише, но весомее: — Моя помощь мистеру Малфою заключается в том, что я единственный здесь знаю, что на самом деле происходит, и знаю, как он держится. Он отступил к двери, и его черная мантия скользнула по каменному полу, словно живая тень. — И он держится. Лучше, чем любой из вас может себе представить. МакГонагалл смотрела ему в спину. Она видела это напряжение в его плечах, эту яростную готовность стоять до конца. — Северус…, — медленно произнесла она. — Иногда вы говорите так, будто защищаете не просто ученика, а… собственного сына. В учительской стало тише, чем было до их прихода. Время будто замерло в капле янтарной смолы. Снейп застыл у самого порога, не оборачиваясь. Когда он заговорил, его голос был резким, лишенным привычного сарказма, но… честным. — Он мой крестник. И, пожалуй, единственный ребёнок, который всё ещё слушает, когда я говорю ему: «Не будь идиотом». Он вышел, не дожидаясь ответа, оставив за собой гулкую тишину, наполненную горьким пониманием: иногда тот, кто кажется холоднее всех, скрывает в себе самую отчаянную, обречённую верность. Хогвартс дышал ночной тьмой. Коридоры казались густыми, плотными, будто сами стены понимали что скоро им придется стать свидетелями того, о чем никогда нельзя будет говорить вслух. Гермиона шла быстро, почти бегом. Она не гадала, где он. Она просто знала. Выручай-комната открылась перед ней без единого звука, словно сама позвала, устав хранить чужую тишину. Внутри было холодно. Высокие горы старого хлама уходили под самый потолок, отбрасывая длинные уродливые тени. Драко стоял у окна, его спина была напряжена, плечи подняты, а пальцы вцепились в край камня так сильно, что костяшки побелели. — Драко…, — выдохнула она. Он не повернулся. Его плечи были напряжены, а вся фигура казалась застывшим изваянием среди груды старых вещей. — Уходи. — Нет. Драко сжал край подоконника так, что древний камень осыпался мелкой крошкой под его пальцами. — Гермиона. Уходи. Но она шагнула вперед. Осторожно, будто боясь спугнуть, она положила ладонь ему на плечо. Драко вздрогнул. Это было резкое, болезненное движение, словно прикосновение обожгло его кожу сквозь плотную ткань пиджака. — Я… я боюсь за тебя, — едва слышно сказала она. Тогда он развернулся. Его лицо выглядело болезненным, кожа была натянута на скулах, как безжизненная маска. Губы были плотно сжаты, превратившись в тонкую линию, но глаза выдавали всё. Они были живыми. Слишком живыми для того ада, через который он проходил. — НЕ ДОЛЖНА, — выдохнул он, и голос его почти сорвался. — Ты не должна бояться за меня. Не смей. — Должна, — прошептала она в ответ. — Потому что… потому что я тебя… Он среагировал мгновенно. Драко испуганно накрыл ей рот ладонью, заглушая последние слова. Его пальцы дрожали, а в глазах перемешались страх, злость и неконтролируемая ярость. — Не смей! Не говори этого. Не произноси это. Не здесь. Не сейчас. Не в этом мире. Он смотрел на нее в упор, и она видела, как расширились его зрачки. Он боялся этих слов больше, чем смерти, потому что они делали его уязвимым. Слеза скатилась по её щеке и упала ему на запястье. Он тихо, почти беззвучно выдохнул, будто эта крохотная капля что-то окончательно сломала в нём. Драко позволил себе слабость. Он обнял её так сильно и резко, будто боялся, что она рассыплется в его руках или что он сам распадется на части, если отпустит. Его пальцы судорожно вцепились в её мантию. — Не меня, Грейнджер, — прошептал он ей в волосы. — Пожалуйста. Не меня. Это была мольба человека, который уже приговорил себя и не хотел забирать её с собой в бездну. Но Гермиона лишь прижалась к нему крепче, заполняя собой ту пустоту, которую в нём выжигали всё это время. — Я не могу иначе, — ответила она. Его пальцы дрожали у неё на спине, а дыхание сбилось. Сердце колотилось слишком быстро, отдаваясь тупой болью в груди. В эту минуту в Выручай-комнате не было ни чистокровок, ни врагов, ни миссий, только только двое измученных, которые нашли друг друга в самый неподходящий момент истории. Когда она ушла, комната всё ещё хранила их присутствие. Воздух был наполнен её шагами, его холодной кожей и их безумным, неправильным, невозможным выбором. Драко стоял посреди пустого зала, тяжело дыша. Мантия валялась на полу бесформенной черной грудой. Волосы были влажными от пота, прилипая к холодному лбу. На руках всё еще жило ощущение того, как он сжимал её тело, а на губах остался едва уловимый соленый привкус её слез. Он медленно провел тыльной стороной ладони по губам и тут же сжал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. — Прекрати…, — прошептал он в пустоту, и голос его надломился. — Прекрати это. Он ударил кулаком в стену. Удар вышел глухим и почти беззвучным, будто он боялся, что даже камни замка могут донести его слабость тем, кто будет ждать его по ту сторону шкафа. Драко резко выхватил палочку. Комната вокруг него содрогнулась, повинуясь его хаотичной воле. Пространство сузилось и вытянулось, превращаясь в тесную, серую мастерскую. В самом центре, под единственным пятном тусклого света, вновь возник Исчезательный шкаф. Тёмный, расколотый и пугающе живой. Драко подошел к нему почти вплотную. Он провел кончиками пальцев по глубокой трещине в черном дереве. Шкаф откликнулся, дерево едва заметно дернулось, словно у него были нервные окончания, способные чувствовать чужую боль. — Ты единственный, кто может меня убить, — прошептал он, глядя в пустоту зеркальной поверхности внутри шкафа. — Так давай же. Он начал работать. Заклинания срывались с губ рваными кусками. Магия, обычно послушная и холодная, теперь металась и искрила, не желая подчиняться. Воздух в комнате загустел и начал гудеть от напряжения, становясь почти осязаемым. — ЕЩЁ РАЗ! — выкрикнул он, вкладывая в движение палочки всю свою ярость и отчаяние. Он швырнул в шкаф мощный импульс силы. Удар был слишком резким, слишком сильным, нарушающим все законы осторожной реставрации. Тёмная щель между дверцами дрогнула, воздух внутри закрутился воронкой, и из глубины шкафа на пол медленно вылетело маленькое, чёрное, обожжённое пёрышко. Это был первый настоящий ответ. Первый знак того, что мост восстановлен. И первый шаг к тому, что неизбежно изменит всё. Драко застыл, не в силах отвести взгляд от черного пера. Сердце упало куда-то в пустоту, оставляя в груди лишь липкий, парализующий холод. Это было плохо. Это было чертовски плохо. Он медленно опустил голову и закрыл глаза. Колени подкашивались, но он продолжал стоять, сжимая в руке палочку, которая теперь казалась ему весом в тонну. — Гермиона…, — прошептал он в пустоту, и это имя было наполнено такой невыносимой горечью, какой он не чувствовал никогда прежде. — Пожалуйста… умоляю… Он вспомнил тепло её рук, соленый вкус слез и то, как она прижималась к нему, пытаясь отогреть его выжженную душу. Это воспоминание жгло его сильнее, чем Метка на руке. Он понимал, что как только Пожиратели переступят порог, он станет соучастником всего, что они совершат. И она окажется под ударом из-за него. Из-за его выбора. — Оттолкни меня сама, — выдохнул он, сжимая зубы. — Возненавидь меня. Увидь во мне того монстра, которого они из меня вылепили. Только не будь рядом, когда всё это рухнет. Он может быть живым только с ней и потому уничтожает это на глазах у всех. Большой зал шумел, как обычно по утрам: грохот ложек, шелест газет, сонные вздохи студентов. Для Гермионы все звуки доносились будто сквозь толщу воды. Она сидела между Гарри и Джинни, застыв с ложкой над тарелкой овсянки и не помнила, съела ли хоть немного. Когда двери распахнулись, она не сразу поняла, почему воздух в зале изменился, а потом увидела его. Драко шел один. Форма сидела идеально, но в плечах чувствовалось то особенное напряжение, которое появлялось у него после бессонных ночей. И он не спал вовсе не из-за учебы. Его лицо превратилось в ровную, бледную и беспощадно спокойную маску. Он прошел мимо стола Гриффиндора, не повернув головы ни на дюйм, но Гермиона все равно ощутила его присутствие, как ощущают холод, пробирающийся под кожу. Драко подошел к столу Когтеврана. Девушка, та самая, с которой его видели в «Трех метлах», вскочила так быстро, будто ждала его всю жизнь. Он наклонился и сказал ей что-то короткое. Она рассмеялась слишком звонко и фальшиво. «Если она увидит это, она сможет его возненавидеть. А значит выжить», — думал он. Драко взял девушку за талию. Легко, уверенно, почти лениво. И это выглядело слишком настоящим. Это не было быстрым жестом ради публики или холодной формальностью. Поцелуй выглядел так, будто он действительно этого хотел. Он наклонился к ней так точно, словно давно знал ее дыхание, ее губы и каждую ее реакцию. Гермиона смотрела на это и чувствовала, как внутри всё немеет. Рука Драко легла девушке на талию и крепко, притянул её почти вплотную. Пальцы скользнули чуть выше, намеренно и горячо, как делают только с теми, кого действительно хотят ощущать рядом. Он поцеловал её правильно, уверенно и слишком знакомо. Так целуют тех, кто действительно имел значение. Его губы двигались мягко, но точно, а само движение, короткое и полное жара, выглядело так, будто для него в этой комнате не существовало сотен лишних глаз. Он целовал не её. Он уничтожал то, что ещё дышало внутри. Но со стороны всё выглядело иначе. Для всех в Большом зале он был просто парнем, который хотел эту девушку и взял её. Без сомнений, без оглядки, без тени смущения. Гермиона почувствовала, как внутри что-то уходит вниз, будто ступень под ногой провалилась в пустоту. Её сердце не разорвалось от грубости или насмешки. Оно разбилось от того, что поцелуй был убийственно настоящим. Она не увидела демонстрации. Она увидела парня, который раньше целовал только её, и теперь он делал это с кем-то другой. Ей показалось, что он вложил в этот короткий момент всё то, что однажды вложил в её собственные губы и именно это убило её без всякой магии. Слизеринская скамья завизжала от восторга. Гриффиндор взорвался возмущением. Пэнси Паркинсон внезапно разрыдалась, закрыв лицо руками, а Астория Гринграсс сидела неподвижно, и её глаза были опасно спокойными. Гарри медленно повернулся к Гермионе, в его взгляде читалась тревога. Джинни прошептала, стараясь не смотреть подруге прямо в лицо: — Ну… он действительно постарался, чтобы это выглядело громко. — Да, — ответила Гермиона тихо. Она даже попыталась улыбнуться. Она действительно попробовала это сделать, хотя губы её не слушались. А Драко, отходя от стола, на долю секунды повел плечом, так будто удар нанесли ему самому. Потому что этот слишком натуральный поцелуй, который она увидела, разбил не только её. Он разбил и его самого. Так было нужно. Он шел быстро, почти не наступая на пятки, как это бывало после изматывающих тренировок с Беллатрисой. Он двигался тише тени, стремясь как можно скорее исчезнуть из зала. Гермиона догнала его уже в коридоре. — Малфой! Подожди. Он остановился мгновенно. Слишком резко, словно ударился о невидимую стену. Гермиона осторожно сделала шаг ближе, стараясь не спугнуть ту тонкую нить, что еще тянулась между ними. — Нам… нужно поговорить. О том, что было утром. Он не повернулся. — Нет. Нам не нужно. — Я видела, — тихо сказала она. Голос ее не дрожал, но внутри дрожал весь мир. — И… я знаю, что это было не.. Он резко поднял руку. В этом жесте не было ни грамма осторожности. — Хватит. Ты слишком много чувствуешь, Грейнджер. Это… не твое. Мне надоели эти игры.— Слова были ровные, но их холод резал дыхание. — Ты злишься? — спросила она. Без укора и без обиды, просто пытаясь понять, за что он сейчас наказывает себя и её. — Я не злюсь, — произнес он ровно, и именно в этой ровности было самое жестокое. — Я… закончил. Будто зажег свечу и сам ее задул. Гермиона тихо, почти беззвучно выдохнула. — Что? Он, наконец, повернулся к ней лицом. И она поняла, что маска в Большом зале была детской игрушкой по сравнению с выражением, которое она увидела сейчас. Пустота, абсолютная вымороженная пустота. — Потому что, — сказал он, и каждое слово ложилось между ними как тяжелый камень, — я больше не хочу этого. Ни башни. Ни комнаты. Ни встреч. Ничего. Гермиона сжала пальцы в кулаки, но не опустила взгляд. Она не была униженной, она была сломленной по самому краю, но всё еще стоящей. — Это… из-за той девушки? — Нет, — отрезал он, и тень боли на мгновение исказила его черты, прежде чем исчезнуть навсегда. — Это из-за тебя. Воздух вспыхнул холодом. Он продолжил нарочно гладко, чтобы каждое слово резало, как осколок льда: — Я не позволю, чтобы мои решения убили тебя или чтобы твои эмоции убили меня. Гермиона сделала вдох, но воздух так и не дошел до легких, застряв комом в горле. — Ты не можешь так со мн… — Могу и делаю. Драко развернулся. Его шаги, четкие и быстрые,постепенно растворились в бесконечной тишине коридора. Ванная комната встретила её пустотой. Холодный кафельный пол, запотевшее зеркало, тяжелый запах сырости. Это было редкое место в Хогвартсе, где не пытались подслушивать чужую боль. Гермиона заперла дверь одним уверенным и автоматическим движением. Потом она подошла к раковине и просто замерла. Её руки вцепились в мраморный край, как в спасательный круг. Пальцы впивались в камень так сильно, что ногти побелели, а суставы занемели. Она не рыдала, не издавала ни единого звука. Слёзы просто тихо текли по щекам, ровно, как вода из неисправного крана. Она смотрела в зеркало, но не видела своего отражения, видя лишь его пустые, серые глаза и чувствуя ту пропасть, которую он только что вырыл между ними. Плечи Гермионы дрогнули, когда дверь чуть скрипнула. — Гермиона?.. Джинни вошла осторожно, будто боялась спугнуть раненую птицу. Она не задавала вопросов и не делала вид, что ничего не понимает. Она просто подошла и крепко и надежно обняла её со спины. Гермиона впервые за весь этот тяжелый год позволила себе отдаться объятию. Не сопротивляться, не держать спину ровно, а просто быть. — Это он? — тихо спросила Джинни. — Он сделал тебе больно. Гермиона не ответила, но это молчание было громче любого крика. Джинни кивнула, будто услышала всё, что не было сказано вслух. Когда Уизли вышла, в дверях показался Гарри. Он вошел молча, без лишних расспросов. Сел рядом на пол, опершись плечом о холодную стену. — Не говори, что ты в порядке, — мягко произнес он. — Ты чуть не сломала пальцы о край раковины. Гермиона закрыла глаза, пытаясь удержать остатки самообладания. — Гарри,… просто не надо. Я разберусь. Он коротко, почти незаметно вздохнул. — Я не хочу вмешиваться. Но иногда люди причиняют боль не потому, что хотят этого, а потому что считают, что так будет правильно. Гермиона сжала губы. Гарри продолжил, подбирая слова и по-прежнему не называя имен: — И когда человек, который обычно держится слишком уверенно, вдруг делает что-то настолько показное… как будто специально, чтобы оттолкнуть… это можно заметить. Она открыла покрасневшие и блестящие от влаги глаза. — Если тот, кто это сделал, опасен, то скажи мне, — тихо добавил он, а Гермиона покачала головой. — Он не опасен для меня. Не так. Гарри смотрел на неё внимательно, но не давил. Он знал цену тайнам лучше, чем кто-либо другой. — Тогда скажи, если тебе нужно, чтобы я помог. — Гарри…, — шепнула она, и её голос надломился. — Он мой конец. Поттер опустил взгляд на свои руки. В ванной воцарилась тяжелая, вязкая тишина. — Тогда мне нужно понять, кого спасать: тебя… или того, кто тебя ломает. Он не произнес имени. Ему не нужно было. В этой войне речь шла о выживании души. Дни тянулись так, будто кто-то медленно, вязко, безжалостно растягивал время руками. После того разговора они перестали существовать друг для друга на поверхности. Малфой больше не искал её взгляд в коридорах. Не задерживался рядом. Не бросал привычных язвительных реплик, будто даже ненависть стала слишком опасной роскошью. Он просто исчезал, стоило ей появиться в радиусе десяти футов. Иногда Гермиона видела его издалека: в проёме арки, на лестнице, у дверей Большого зала. Он всегда был безупречно ровным, вычищенным до ледяного блеска. Всегда окружён Слизерином. Всегда в движении. Всегда с лицом, на котором не было ничего человеческого, только маска застывшая в ожидании чего-то неизбежного. И каждый раз она ловила себя на одном и том же: её сердце делало шаг вперёд, а он в ту же секунду шаг назад. Между ними поселился холод. Такой, который не лечится теплом. Такой, который существует только потому, что под ним слишком много памяти. Она честно пыталась жить правильно. Уроки, значок старосты, стопки книг в библиотеке, патрули по тёмным этажам. Списки, дежурства, бесконечная суета. И Гарри, всё чаще был Гарри. Он больше ничего не спрашивал, но его молчаливое присутствие стало для неё единственной опорой, не дававшей окончательно уйти под воду. Почти каждый вечер они сидели в библиотеке или в пустом классе, среди пергаментов и чужих записей. На полках вокруг пыль была старше их всех, а тишина тяжелее слов. Они говорили шёпотом, так, будто стенам можно было доверять меньше, чем врагу. О крестражах. О том, в каких вещах они могут быть спрятаны и как их уничтожить. О том, что время идет, а они всё ещё не знают, сколько их осталось. Гермиона держалась, потому что так было нужно. Держалась, потому что Гарри держался. Держалась, потому что у войны нет кнопки «пауза». Но в самые тихие минуты, когда она закрывала книгу и оставалась одна, ей казалось, что она слышит его шаги даже там, где его не было. Она перестала ждать и всё равно каждый день ловила себя на том, что ждёт. Иногда ей чудилось, что она видит его в тени: в отражении стекла, в дверном проёме, в чёрных узорах перил, но это была не тень Малфоя. Это была тень того, что между ними произошло и что теперь нельзя было назвать вслух. Время шло, но этого было недостаточно. Слишком много, чтобы забыть. Слишком мало, чтобы перестать чувствовать. А у мира всё ещё сохранялась иллюзия нормальности. Это утро начиналось так же, как и все остальные. С шороха пергаментов и привычного раздражения в голосах. Кабинет старост был полон: усталые лица, скрип перьев и напряжение, которое никто не любил, но все обязаны были терпеть. Гермиона стояла у доски с расписанием. Её голос звучал ровно, верный признак того, что внутри она натянута и готова взорваться. — Следующий пункт. Обязанности старост по подготовке февральского бала. Дафна Гринграсс сидевшая с идеально прямой спиной, скрестила руки на груди. — Слизерин берет на себя охрану и координацию, — сказала она спокойно. — Но только при условии, что обязанности распределяются честно. Гермиона кивнула, не глядя на неё. — Именно об этом я и говорю. Потому что староста Слизерина дважды проигнорировал собрание. Все взгляды мгновенно повернулись к Малфою. Драко сидел, глубоко откинувшись на спинку стула, словно это было не важное совещание, а скучный спектакль, на который его затащили против воли. — Я здесь, — лениво протянул он. — Уже прогресс. Можете начинать аплодировать. — Это не смешно, Малфой, — отрезала Гермиона. — Ты переложил дежурство без согласования, ты не выполнил ни одного пункта из протокола и теперь ты отказываешься участвовать в подготовке бала. — Потому что это бессмысленно, — он пожал плечами, разглядывая свои ногти. — Мир не рухнет без ваших розовых лент и дурацких танцев. — Ты не имеешь права это решать! — в голосе Гермионы впервые прорезалась опасная нота. — Я имею право решать, на что тратить своё время, — ответил он, наконец подняв на неё взгляд. — Ты староста. Или значок для тебя просто украшение? Ты обязан участвовать в подготовке бала, — сказала она, подчеркивая каждое слово. — Это решение совета старост. — «Обязан», — повторил он, пробуя слово на вкус, словно что-то горькое. — Люблю, когда меня информируют о моих обязанностях. Это освежает память. Дафна Гринграсс медленно подняла голову от пергамента. В её взгляде не было злости, только холодный расчет и та фамильная выдержка, которой Слизерин гордился не меньше, чем чистотой крови. — Грейнджер, — произнесла она ровно, почти вежливо. — Если ты собираешься превращать совещание в трибунал, стоит хотя бы формулировать обвинения точнее. — Я формулирую, — не отступила Гермиона, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Малфой систематически игнорирует работу старост. Дафна перевела взгляд на Драко. Задержала его на нем ровно на секунду. Достаточно долго, чтобы передать немой вопрос, и достаточно быстро, чтобы это не выглядело подозрительно. Потом она снова посмотрела на Гермиону. — Нет, — сказала она спокойно. — Он игнорирует твои ожидания. Это не одно и то же. — Он не явился на собрания. Он не ходит на дежурства! — И при этом закрыл три дежурства без лишнего шума и длинных отчетов, — отрезала Дафна. — Слизерин предпочитает, чтобы работа делалась, а не обсуждалась часами. Если протоколы для тебя важнее результата, это твои проблемы, Грейнджер. Гермиона сжала губы, чувствуя, как краска приливает к лицу. — Правила существуют не для красоты. — Согласна, — кивнула Дафна. — Но и власть старост не безгранична. Ты координируешь, Гермиона, а не распоряжаешься жизнями. В комнате стало тихо. Слышно было только, как за окном ветер швыряет пригоршню мокрого снега в стекло. Все остальные старосты замерли, боясь пошевелиться. — Он обязан подчиняться общему правилу, — сказала Гермиона, и её голос прозвучал менее уверенно, чем обычно. Дафна чуть склонила голову, ни на секунду не теряя самообладания. — Он подчиняется результату. Просто не считает нужным отчитываться перед тобой за каждый шаг. Пауза затянулась, становясь почти осязаемой. Дафна обвела взглядом комнату и добавила: — И если говорить откровенно, у Слизерина нет привычки спрашивать разрешение там, где можно просто сделать. Она захлопнула свой пергамент, поставив в споре жирную точку. — Если у тебя есть конкретное нарушение, называй. Если нет, то давай не будем тратить время на личные оценки. Драко хмыкнул, но промолчал, разглядывая резную ножку стола. Ханна Аббот, сидевшая ближе к выходу, наклонилась к соседке и не удержалась от шепота: — У вас это… всегда так? Очень… напряжённо. Несколько человек прыснули. Гермиона вспыхнула, но тут же взяла себя в руки, выпрямив спину так сильно, что это должно было быть больно. Малфой усмехнулся. — Мы просто ненавидим друг друга с высокой степенью организованности, — сказал он, поднимаясь с места. — Чисто рабочий конфликт. Он закинул сумку на плечо, и в этом движении не было прежней лени, только желание поскорее оказаться в другом месте. — Я не буду заниматься балом. Не буду бегать с ленточками. И не буду делать вид, что для меня это имеет значение. Драко уже шел к двери, не дожидаясь ничьей реакции. — А балом займись сама, Грейнджер, — бросил он через плечо, уже взявшись за дверную ручку. — Ты это любишь. Создавать иллюзию нормальности. Дверь закрылась с негромким, но отчетливым щелчком. День святого Валентина в Хогвартсе всегда выглядел немного нелепо. Розовые украшения плохо сочетались с суровыми каменными стенами, а заколдованные сердечки, порхающие под потолком Большого зала, выглядели так, будто кто-то забыл их снять после детского праздника. Гермиона ненавидела этот день. В этом году «праздник любви» ощущался как издевка над реальностью, которая становилась всё мрачнее с каждым часом. На завтрак она пришла вместе с Гарри и Джинни. Рон уже сидел за столом, мрачно ковыряясь в овсянке. Он явно был недоволен тем, что вокруг слишком много счастливых пар и приторного смеха. — Это издевательство, — пробормотал он, кивнув на очередное розовое облако дыма, взорвавшееся над столом Хаффлпаффа. — Почему вообще кто-то решил, что в школе нужна такая ерунда? — Потому что профессор Флитвик считает это «поддержкой морального духа», — машинально ответила Гермиона, раскладывая на коленях салфетку. Она даже не смотрела на еду. После завтрака она решила вернуть книгу в библиотеку перед уроком. Ей нужно было сбросить это оцепенение, заняв руки чем-то привычным. Гермиона шла быстро, почти бегом, крепко прижимая тяжелый том к груди. Она выбрала длинный коридор на третьем этаже специально, там обычно не вешали заколдованных розовых лент, а назойливые сердечки не вспыхивали над головами при каждом шаге. Здесь пахло старым камнем и холодом, а не приторными духами. Она уже сворачивала за угол, когда тишину нарушило лихорадочное хлопанье крыльев. — О нет…, — пробормотала она. Слишком поздно. Из-под самого потолка, вынырнув из тени массивной арки, на неё спикировал купидон. Он был розовым, пухлым, с золотым луком и физиономией настолько довольной, что её хотелось стереть прицельным заклятием. Он завис прямо перед её лицом, обдав запахом сладких духов, и громко, на весь коридор, пропел: — О, дева с сердцем полным тайн, Любовь твоя запретный край! Гермиона замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Убирайся, — прошептала она сквозь зубы. — Немедленно. Купидон лишь радостно хихикнул, проигнорировав угрозу, и взмахнул своей короткой палочкой. В воздухе вспыхнуло розовое свечение, и прямо на мантии Гермионы, в районе сердца, проявилась светящаяся надпись. Буквы пульсировали мягким, неумолимым светом: «COR MEUM CAPTUM EST» — НЕТ! — выдохнула она, судорожно пытаясь стереть чары ладонью, но пальцы просто проходили сквозь свет, как сквозь дым. — Не бойся милая, не лги, Любовь сильней любой войны! — продолжал завывать купидон, выписывая безумные пируэты вокруг её головы. — Прекрати! — прошипела она, выхватывая палочку, но её движение замерло на полпути. Коридор уже не был пустым. Из-за поворота высыпала толпа учеников, идущих на следующий урок. Смех, громкие разговоры, топот сотен ног. Кто-то ахнул, кто-то присвистнул. — Ого, смотрите на Грейнджер! — ахнул кто-то. — Кто-то наконец-то пробил её оборону! Она стояла посреди коридора, освещенная этим предательским розовым сиянием, и чувствовала себя так, будто с неё сняли кожу. А в нескольких шагах от неё, у противоположной стены, замер Драко Малфой. Он был не один, Дафна и Тео стояли рядом, что-то обсуждая. Когда он услышал голос купидона, он медленно поднял голову. Его взгляд упал не на неё, а на светящуюся надпись, пульсирующую на уровне её сердца. Купидон, словно довольный произведенным эффектом, хлопнул в ладоши и исчез с громким хлопком, оставив после себя лишь облако приторно-розовой пыли. Наступила тишина, заполняющая всё пространство коридора. Кто-то нервно хмыкнул, кто-то сделал вид, что срочно вспомнил о начале занятий и поспешил скрыться. Гермиона чувствовала, как лицо горит от невыносимого, жалящего стыда. Малфой смотрел недолго, минуту или может две. Но этого времени хватило, чтобы он успел прочесть то, что было выжжено магией на её мантии. Потом его лицо снова стало непроницаемым, превратившись в ту самую ледяную маску, которую он носил всё утро. — Очаровательно, — бросил кто-то из толпы, но голос прозвучал неуверенно. Гермиона резко, почти яростно взмахнула палочкой: — Finite Incantatem! Свет погас, а надпись исчезла, оставив после себя лишь остаточное мерцание магии. Она развернулась и пошла прочь. Не ускоряя шаг, не убегая, с высоко поднятой головой, хотя внутри всё рассыпалось в прах. Только когда она скрылась за поворотом, Драко понял, что всё это время не дышал. Его легкие горели, а пальцы в карманах мантии были сжаты в кулаки так сильно, что ногти до крови впились в ладони. Теодор Нотт, стоявший рядом, наклонился к его уху и тихо, почти сочувственно спросил: — Это… случайность? Или чья-то злая шутка? Драко не ответил. Он развернулся и зашагал в противоположную сторону, подальше от всех. Он не ответил, потому что знал: магия купидонов Флитвика, при всей своей нелепости, была построена на древних чарах истины. Она не выбирает случайно. Хогвартс к вечеру выдохся. Дневная суета, розовые чары и визги купидонов осели, как пыль после заклинания. Во внутреннем дворике царила тишина: древние камни хранили холод, а воздух пах снегом и влажной землёй. Гермиона шла рядом с Роном, плотнее закутавшись в мантию. Они говорили ни о чём - о задании по зельям, о том, как Хагрид снова перепутал расписание. Именно это «ни о чём» было ей сейчас необходимо: без подтекста, без двойного дна, без боли. Она даже рассмеялась и хоть смех был коротким, но в нем звучала настоящая искренность. Рон остановился и по-доброму, со смущенной улыбкой на лице, поправил на ней перекошенный шарф, а затем осторожно заправил за ухо выбившийся непослушный локон. Это было мило, невинно и так по-человечески тепло. Именно в этот момент их увидел Драко Малфой. Он сидел на низкой каменной стене у фонтана в окружении слизеринцев. Рядом с ним была та самая девушка: красивая, уверенная, из тех, кто умеет держаться так, будто весь мир принадлежит ей. Её рука по-хозяйски лежала у него на колене. Драко заметил Гермиону мгновенно. И Рона тоже. Он увидел эту нехитрую, «слащавую», как ему показалось, сцену заботы. Что-то внутри него дёрнулось резко и неприятно, как рваная струна. Ревность, смешанная с отчаянием, ударила в голову, не оставив времени на раздумья. Он не успел ничего осознать. Просто наклонился к девушке ближе. Его пальцы скользнули по её талии нарочито медленно, чтобы каждый со стороны видел это движение. Он прошептал что-то ей прямо на ухо; она рассмеялась, запрокидывая голову, и этот смех прозвучал в тихом дворике громче и фальшивее, чем нужно. Драко не сводил глаз с Гермионы, ожидая её реакции, как ожидают финального удара. Тео наблюдавший за Драко, приподнял бровь, а Блейз ухмыльнулся. Он уже заметил Грейнджер и Уизли и сразу же понял, для кого друг играет этот спектакль. Гермиона заметила их не сразу, а когда заметила нахмурившись на секунду, просто продолжила идти. Её шаг не сбился, она не отвернулась. Драко увидел что его действия были замечены, и это жгло его изнутри. Девушка рядом с ним вдруг наклонилась ближе и негромко, но достаточно ясно, что слышали рядом стоящие спросила: — Слушай… Значит, мы теперь вместе? Ну… я твоя девушка? Драко замер всего на секунду. Потом усмехнулся, его губы приподнялись в ленивой и холодной усмешке. — Нет, — сказал он спокойно. — У меня нет девушек. Она моргнула, явно не ожидая такого ответа. — В смысле? Он пожал плечами, небрежно стряхивая невидимую пылинку с рукава. — Моё сердце свободно. И, если честно, не очень-то способно на подобные вещи. Тео, который внимательно слушал весь их разговор, фыркнул. — Редкий, исчезающий вид, — протянул он. — Malfoyus emotionally unavailable. Блейз рассмеялся, схватившись за живот, и выдавил из себя все еще смеясь: — Занесён в Красную книгу. Находится под охраной. Дафна, сидевшая чуть поодаль, бросила сухо ребятам: — Если он когда-нибудь скажет «я влюблён», я проверю, не подменили ли его Оборотным зельем. Девушка рядом с Драко растерялась, но он уже смотрел не на неё. Его взгляд впился в Рона, и улыбка его стала другой, ядовитой и опасной. — Забавно, — сказал он, чуть повысив голос, чтобы звук долетел до Гриффиндорцев. — Грейнджер, ты теперь выгуливаешь друзей по расписанию? Рон остановился как вкопанный. — Чего? Гермиона почувствовала, как в груди всё сжалось, но не подала виду. — Или это у вас, грифиндорцев, новая форма романтики? — продолжал Драко. — Сентиментальная благотворительность. Решила опуститься до уровня доступного комфорта, Грейнджер?. — Следи за языком, Малфой, — резко сказал Рон, делая шаг вперёд. — А то что? — спокойно спросил Драко, легко спрыгивая со стены. Он оказался ближе, чем следовало. — Ты думаешь, если ты держишь её за руку, — он кивнул в сторону Гермионы, — это делает тебя кем-то большим? Рон покраснел до корней волос. — Отвали от неё, Малфой. — Уизли, не переоценивай свою роль. — Ты вообще ничего не значишь, Малфой, отвали. — Забавно слышать это от человека, которого всегда выбирают вторым. — Повтори! — прорычал Рон. — Зачем? Ты и так всю жизнь не догоняешь. — Заткнись! — Или что? Пожалуешься Поттеру? Ты слишком громкий, слишком рыжий и слишком очевидный. — Хватит, — сказала Гермиона ровно. Её голос прозвучал как удар хлыста в наступившей тишине. Она подошла и встала между ними, глядя Драко прямо в глаза. И Драко посмотрел на неё. Он смотрел на нее в открытую, прямо в глаза и прямо на ее губы, впервые за весь этот день он позволил себе это. Что-то в его взгляде дрогнуло. Это произошло быстро, почти незаметно, словно трещина пробежала по зеркальной глади льда. Но этого мимолетного проблеска было достаточно. — Пойдём, Рон, — добавила она спокойно, потянув его за рукав. Рон сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости, но всё же послушался. Они ушли, не оглядываясь, оставляя слизеринцев в густой тишине внутреннего дворика. Только когда их шаги окончательно стихли за массивными арками, Тео тихо сказал, не глядя на друга: — Ты сейчас сделал себе хуже. Драко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только горький привкус собственного поражения. — Я знаю. Он снова сел на каменную стену, глядя в пустеющий, темнеющий двор, где тени становились длиннее и холоднее. Потому что хуже всего было не то, что он наговорил им вслед. И даже не то, что Грейнджер не удостоила его достойным ответом. А то, что, видя её рядом с Роном, чувствуя это простое, невыносимое человеческое тепло между ними, он окончательно понял: его сердце может быть сколько угодно «свободным» для всех остальных, а разум сколь угодно «чистым» и защищенным окклюменцией. Но покоя в нём самом больше нет...