Хуже смерти

Ветер с озера был холодным, колючим, резал кожу, пробирался под мантию, и словно знал, куда бить. Вода блестела, но выглядела тяжёлой и неподвижной, будто скрывала под гладью что-то недоброе. Сосны скрежетали ветвями, перешёптываясь между собой. Гермиона стояла на берегу, скрестив руки на груди так крепко, что побелели костяшки. Она почти не чувствовала холода и всё внутри было горячее и опаснее любого мороза. Сквозь деревья вынырнул он. Все эти недели ледяной тишины. Все эти недели его фальшивого смеха в коридорах. Будь то шутки его друзей или те омерзительно слащавые девицы, которых он менял как перчатки. Обрывки, вспышки, фрагменты... Для неё это было похоже на пытку: как если бы кто-то кидал в неё битое стекло, по одному острому осколку за раз. Он остановился в нескольких шагах, не подходя ближе. Его бледное лицо в сумерках казалось еще благородней. — Ты доволен? Всем тем, что происходит между нами? — выплюнула она вместо приветствия. Он окинул её быстрым, скользящим взглядом , из последних сил удерживая себя, чтобы не задержаться на её губах. Как будто знал, что если задержится, то всё, он проиграет. Весь этот карточный домик из лжи рухнет прямо здесь, на холодном берегу. — Я вообще редко бываю доволен, Грейнджер, — протянул он с привычной ленивой грацией. — Но сейчас… пожалуй, да. Наконец-то все заняты своим делом и не лезут в моё. — «Все» - это кто? — рванулось из неё, как крик. — Пэнси? Эти девицы? Или вся твоя свита, которая считает тебя главным призом этого года? Он, без тени веселья, жестко усмехнулся. — А тебя это волнует? Помнится, когда-то ты сама говорила мне что «Нам нужно держаться подальше друг от друга».. — Я не говорила целиться мне прямо в сердце! — её голос сорвался, превратившись в надтреснутый шёпот. — Я не просила делать так, чтобы мне… физически больно было на тебя смотреть. Драко чуть наклонил голову. Этот жест у него всегда означал опасность, момент когда хищник готов к прыжку. — Добро пожаловать в мою грёбаную жизнь, ведьма. Здесь каждый день это буквально физическая боль. Её передёрнуло и от этого прозвища, и от того, как он его произнёс. Слишком лично и точно, будто он не обзывал её, а признавал частью своего личного ада. — Ты… ненавистен, Малфой. — Взаимно, — ответил он мягко. Это прозвучало слишком мягко для врага. Но следом за этим в его голосе проступила сталь: — И именно поэтому тебе надо отвалить. Раз и навсегда. Её глаза загорелись яростным, недобрым огнем. — Ты думаешь, я не пыталась? Я…, — она сделала вдох, ещё один, как перед прыжком в ледяную воду. — Я пыталась жить так, будто тебя не существует. А ты везде. В коридорах, в Большом зале, на каждом уроке… В моей чёртовой голове! — Проблема в твоей голове, а не во мне, — отрезал он, делая шаг назад, пытаясь восстановить ту дистанцию, которая позволяла ему не сойти с ума. — Я делаю всё, чтобы ты от меня отлипла. Что тебе ещё нужно, Грейнджер? Расписаться кровью на твоём пергаменте, что я мразь? Он смотрел на неё, и под этой маской жестокости пульсировало отчаяние. Он буквально выталкивал её из своей жизни, потому что знал, что скоро в эту дверь постучит смерть, и он не хочет, чтобы она стояла за его спиной. — Да? Целуешь других девушек? Обнимаешь Пэнси у всех на виду? Выбираешь самые людные места, чтобы я точно, слышишь, точно всё видела? Он усмехнулся, чуть скосив взгляд в сторону леса, будто искал там поддержку или выход. Его профиль в сумерках казался острым, как бритва. — Работает же, — бросил он, и в этой короткой фразе было больше правды, чем во всём его вранье за месяц. Она шагнула ближе, почти дрожа. Не от страха, а от невозможности больше стоять на месте, от этого электричества, которое кололо кончики пальцев. — Ты… чудовище. — Я дракон, — тихо отозвался он. — Ты знала, на что шла. Они замолчали. Между ними воздух стал густым, как перед грозой. Даже озеро будто затаило дыхание, перестав плескаться о камни. — Я… ненавижу тебя за это, — прошептала она. — За то, что ты делаешь со мной. — Встань в очередь, Грейнджер, — его усмешка была похожа на выражение, как если бы его ударили и он корчился от боли. — Я тоже себя ненавижу за то, что делаю с тобой. Она стиснула зубы, перевела дыхание и вдруг, глядя ему прямо в глаза, выплюнула: — Трус. Он прищурился. В его взгляде вспыхнуло что-то дикое. — Что? — Ты трус, Драко. Не потому, что боишься своего Хозяина. Не потому, что боишься войны. А потому что боишься меня. Боишься «нас». Что-то внутри него щёлкнуло, резко и необратимо. Как будто сорвало предохранитель, который он выстраивал месяцами. Он сделал шаг и земля будто дрогнула под её ногами. — Повтори, — тихо и опасно прошептал он. — Ты. Трус. В следующую секунду он оказался вплотную. Запах его мантии, кожи, мяты и холодного леса ударил ей в голову. Это был запах запрета и запах дома. Он схватил её за плечи, и его пальцы впились в ткань с такой силой, что она почувствовала его дрожь. — Я — всё что угодно, Грейнджер, — его голос вибрировал у её самых губ. — Убийца. Оружие. Проклятый наследник. Он почти впился глазами ей в лицо, и его зрачки были расширены до самого края радужки. — Но вот чего я точно не потерплю, так это когда ты называешь меня трусом. Она тряхнула головой, и в ее глазах, покрасневших от холода, смешались слезы и яростный огонь. — Тогда перестань бегать. Перестань играть или ты правда думаешь, что эти поцелуи с полузнакомыми девчонками убедят меня, что тебе всё равно? — Может, я просто люблю красивые вещи, — процедил он, и его голос был похож на скрежет металла по стеклу. — Не всё же тебе монополизировать мое внимание, Грейнджер. — Лжец, — прошептала она, подходя еще на полшага, так что их дыхание смешалось в одно облако пара. — Ты теряешь воздух, когда смотришь на меня. Я это вижу. Я это чувствую. Он выдохнул резко и зло. Этот звук был как удар, как признание поражения, которое он тут же попытался превратить в атаку. — Хватит! — Нет, — твердо отрезала она. — Мне уже нечего терять. Она резко развернулась и пошла, но не к замку, не к безопасности теплых огней гостиной, а прямо в сторону темной, скалящейся ветвями кромки Запретного леса. Она бросала ему вызов каждым своим движением, каждым тяжелым шагом по промерзшей траве. — Грейнджер! — рявкнул он ей в спину, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, неприкрытая паника. — Стоять! — Иди к чёрту, Малфой. — Лес — не шутки, вернись немедленно! — А ты хуже, чем лес, — бросила она через плечо, прежде чем окончательно исчезнуть между черными, покрытыми инеем стволами. Драко замер на мгновение, глядя на то место, где только что была её спина. Он выругался так, что позеленел бы даже Салазар Слизерин. Это было первое, что вырвалось из него по-настоящему честно за весь этот бесконечный разговор. Он сорвался с места и бросился за ней в темноту. Тьма леса обволакивала. Она не просто окружала - она давила, прижималась со всех сторон, как если бы сама магия чащи решила никогда их не выпускать. Запах сырой земли, прелого мха и ночной травы был настолько густым и первобытным, что разум отступал, уступая место инстинктам. Драко нашёл её у старого дерева, чьи корни, похожие на когти, впивались в камни, будто дерево когда-то пыталось сбежать, но навеки вросло в эту землю. Она стояла к нему лицом, и её тяжёлое, неровное дыхание было единственным живым звуком в этой мёртвой тишине. — Ты совсем отбитая, Грейнджер, — хрипло выдохнул он. — Ходить в долбаный Запретный лес одной. Ночью. Это за границей здравого смысла. Он остановился в нескольких шагах, замирая, как хищник, который решает: броситься или дать жертве последний шанс обернуться. — Здравый смысл умер в тот день, когда я…, — она осеклась, и её голос дрогнул. — Когда мы начали это. Слова повисли между ними, тяжёлые и беспощадные, как заклинание без контр-чар. Он подошёл ближе, чтобы это можно было назвать случайностью. — Возвращайся в замок. — Нет. — Гермиона. — НЕ ЗОВИ МЕНЯ ТАК! — вспыхнула она, и в её глазах отразилась вся накопленная за недели боль. — Ты не имеешь права. Не после того, что творишь. Он схватил её за запястье, разворачивая к себе. Движение было резким и сорванным, будто он боялся, что малейшее промедление заставит его разжать пальцы. — У меня нет права? Я каждый день ставлю под удар свою жизнь, чтобы ты вообще могла дышать! — прошипел он ей в лицо. — Я рву себе мозг окклюменцией, чтобы никто, слышишь, никто не узнал, что ты живёшь у меня под кожей. Его голос, низкий и срывающийся, не был рассчитан на свидетелей. Это была не угроза. Это была капитуляция. — Я НЕ ПРОСИЛА! — крикнула она ему в ответ, пытаясь вырвать руку, но лишь притягивая его ещё ближе. — О Мерлин, что за грёбаный цирк... А я не просил влипать в грёбаную гриффиндорскую ведьму! — сорвалось с него окончательно. Он замолчал, тяжело дыша, и в этой тишине стало слышно, как бьются их сердца - вразнобой, бешено, отчаянно. Его пальцы на её запястье чуть расслабились, но он не отпустил. Напротив, он скользнул ладонью выше, к её предплечью, притягивая её так близко, что их мантии перемешались в общей темноте. Она моргнула, будто получила пощёчину. Глаза расширились, а дыхание сбилось окончательно, став рваным и коротким. — Что? — прошептала она, не веря тому, что стена, которую он строил так долго, рушилась прямо сейчас. Он сжал челюсть так, что на скулах заиграли желваки, а глаза полыхнули тем самым серым пламенем, которое она видела в своих самых опасных снах: — Ты мой хаос. Моя зависимость. Мой грёбаный катаклизм. Довольна? Он сказал это не громко. И именно от этой вкрадчивой честности слова били сильнее любого крика. Гермиона сделала резкий шаг вперёд, врезаясь в него грудью, требуя контакта, сжигая последние дюймы проклятого расстояния. — Тогда перестань делать вид, что тебе всё равно, когда ты целуешь этих… случайных! Драко жадно сжал её талию. Его пальцы вцепились в неё через плотную ткань мантии, почти до боли притягивая к себе, чтобы она ощутила каждую линию его тела, каждый судорожный вдох: — Я целую их, чтобы забыть, как чувствуются твои губы, Грейнджер. Она всхлипнула, но это был не плач. Это была чистая, концентрированная злость, смешанная с отчаянием: — И как? Помогает? Он хрипло рассмеялся - горько, безрадостно, почти безумно: — Нет. Ты у меня в голове, как заклинание, которое нельзя контр-заколдовать. Он склонился к ней, касаясь своим носом её носа. Воздух между ними искрил от напряжения, и магия леса вокруг них, казалось, начала пульсировать в такт их сбившемуся ритму. — Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь меня слабым, — прошептал он ей в самые губы. — Но я ненавижу себя ещё больше за то, что готов сжечь этот замок до основания, лишь бы ты сейчас не уходила. Тьма Запретного леса стала их единственным союзником, укрывая от мира, который завтра разорвет их на части. Гермиона встала на носочки и резко потянулась к нему, не нежно, а агрессивно, как в броске. Её губы впечатались в его губы с такой силой, что ему будто выбило дыхание. Поцелуй был раздирающим, нервным, как схватка не на жизнь, а на смерть. Их зубы столкнулись со стуком, и она обеими руками вцепилась ему в волосы, почти больно, на грани, притягивая его голову к себе, подчиняя себе. Драко низко и гортанно застонал ей в рот, сдаваясь этой ярости. — Да пошло оно всё… Грейнджер, ты сводишь меня с ума. — Хорошо, — выдохнула она, не отрываясь от его губ. — Значит, мы квиты. Он жестко развернул её и прижал к шершавому стволу дерева, без малейшей осторожности. Воздух вырвался из её лёгких хрипом. Его ладони, жадные и горячие, сорвали с неё мантию, путаясь в пуговицах блузки, пока те не разлетелись в стороны. Его руки скользили по её спине, сминая кожу, зацепляясь за талию, прижимая её бедра к своим так плотно, чтобы она чувствовала каждую линию его желания. — Ты понимаешь, что я из-за тебя предаю все лагеря разом? — прорычал он ей в шею, обжигая кожу губами. Его руки уже были под её юбкой, сдирая шелк белья, впиваясь пальцами в нежную плоть бедер. Гермиона запрокинула голову, впиваясь ногтями в его плечи. — Считать предательством то, что ты чувствуешь…, — её голос перешел в стон, когда его ладонь накрыла её, — это очень по-малфоевски. Он грязно и хрипло выругался, теряя контроль окончательно. Его пальцы вошли в неё без предупреждения, было влажно и глубоко, заставляя её выгнуться дугой, ловя губами холодный лесной воздух. Он не давал ей передышки, двигаясь в ней ритмично и жестко, пока она не начала мелко дрожать. — Ты моя, — проговорил он, и это звучало как смертный приговор. — Моя ведьма. Моя ошибка. Моя единственная правда. Он рванул ремень своих брюк, освобождаясь, и одним резким толчком вошел в неё до самого предела. Гермиона вскрикнула, обхватывая его ногами за талию, прижимаясь лицом к его плечу, чтобы заглушить звуки, которые лес мог разнести слишком далеко. — Тогда упади со мной, — горько прошептала она, сжимаясь вокруг него. Они рухнули в этот хаос. Это был не секс, это была попытка срастись кожа к коже, чтобы не чувствовать происходящего вокруг. Жёсткая кора дерева впивалась ей в спину, холодный ветер обдувал их потные тела, но внутри этого кокона из мантий и стонов было невыносимо жарко. Драко двигался в ней с отчаянием человека, который будто знает, что завтра его казнят. Каждый его толчок был криком, каждое движение её бедер ответом. Она чувствовала его внутри - горячего, пульсирующего, единственного настоящего в этом проклятом мире иллюзий. — Грейнджер…, — он вжался лицом в её волосы, его движения стали быстрыми, рваными. — Ещё, — требовала она, кусая его за плечо, — не останавливайся, Драко! — Ты не понимаешь…, — слова путались с дыханием. — Заткнись, Малфой. — Ты… моя грёбаная… — Да. Твоя. Они достигли пика одновременно, в судорожном и болезненном выдохе. Драко вжался в неё, изливаясь внутри, и они замерли, содрогаясь в объятиях друг друга, пока мир вокруг медленно обретал очертания. Чёрная, сладкая пустота отступила. Снова появился лес, холод и метка на его руке. Они стояли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу, как два якоря в шторме. Сто раз они обещали, что это «в последний раз». И ровно в сто первый нарушили. Они держались друг за друга, зная что завтра им опять предстоит быть на своих ролях. В Большом зале было шумно, пахло подгоревшими тостами и крепким кофе. Гулкий шум был словно живой и сотни голосов переплетались в единый гул, перебиваемый только звоном посуды и тяжёлым хлопаньем крыльев почтовых сов. Гермиона сидела между Гарри и Роном, механически поднося вилку к губам, но не чувствуя вкуса еды. Вкус его поцелуев был единственным, что она ощущала, заглушая аромат тысячи чужих завтраков. Тело ломило. И это не была просто усталость от бессонной ночи. Каждая мышца, каждый сантиметр кожи всё ещё хранил отпечатки его рук. Под плотной тканью школьной мантии она всё ещё чувствовала колючий холод леса и невыносимый жар его пальцев, которые сжимали её талию так яростно, словно он пытался вжаться в неё, спасаясь от самого себя. Слишком живо, слишком подробно она помнила то, как его тело накрывало её, как жёсткая кора дерева впивалась в спину, и как мир переставал существовать в те моменты, когда он выдыхал её имя ей в губы. В этот момент гул в зале на мгновение показался ей тишиной, потому что у дверей показался Драко. Он шёл к слизеринскому столу, и в его походке не было ни капли вчерашнего отчаяния. Лицо его было спокойным, чуть лениво высокомерным. Ни следа прошедшей ночи. Словно это был не он, а его безупречно выглаженный фантом, не знающий ни лесной страсти, ни животного отчаяния. Эта маска больно кольнула её, выбивая воздух из лёгких. Рядом с ним, кружила Пэнси. Они дошли до стола Слизерина, и Паркинсон, что-то смеясь, потянулась к нему, по-хозяйски опираясь ладонью о его грудь, прямо там, где ещё несколько часов назад билось его сердце, загнанное и честное. Драко не отстранился. Напротив сидела Астория. Она холодно наблюдала за ними, как человек, который понимает гораздо больше, чем говорит, и видит трещины в идеальном граните. — Смотри, — вскинулся Рон, кивнув в сторону слизеринцев. — Клоунский парад начался. Гермиона хотела сказать «неинтересно», слово уже почти сорвалось с языка, но в этот момент Пэнси встала на носки и чмокнула Драко в уголок губ. Поцелйу был почти целомудренным. Но Гермиона знала, что это очередной спектакль. Грязный, дешёвый и рассчитанный на единственного зрителя. Драко позволил ей это. Он даже положил руку Пэнси на плечо, жест спокойный и уверенный, транслирующий всему залу: «Всё в порядке. Она здесь и я здесь». — Дерьмо, — тихо сказала Джинни, моментально считав состояние подруги. Гарри бросил быстрый взгляд на Гермиону и увидел, как та выпрямилась, как вцепилась в вилку так, что побелели костяшки. Она будто собирала себя заново по кусочкам, из острых осколков. Её накрыла физическая тошнота, казалось, поцелуй Пэнси был нацелен не в губы Малфоя, а лично ей в живот. — Давайте пойдём, ребята? — тихо спросил Гарри, пытаясь увести её от этого удара. Он вообще не понимал почему она так себя ведет, но разбираться и спрашивать не хотел. Боялся услышать то, что ему не понравится. — Нет, — она с трудом проглотила ком в горле и сделала вдох. Запах свежих тостов в зале вдруг показался ей омерзительно трупным. Ей хотелось кричать, перевернуть стол, содрать с Малфоя эту мантию, но она лишь крепче сжала зубы. — Я хочу досмотреть этот цирк до конца. Драко, садясь на скамью, на долю секунды вскинул голову. Их глаза встретились через всё пространство Большого зала. Он не позволил себе ни моргнуть, ни дрогнуть. Его взгляд был холодной, полированной сталью - непроницаемым фасадом, за который она не могла пробиться. Он просто перевёл взгляд дальше, на свою тарелку, на Пэнси, на кубок в руке, куда угодно, только не на неё. А у неё внутри всё провалилось. Ей казалось, что только что он отрубил связь, которую они с таким отчаянием строили прошлой ночью. Одним коротким взглядом он аннулировал всё: и шёпот в лесу, и судорожные вдохи, и ту безумную, запретную близость, когда они были единственными живыми людьми в целом мире. Это был один из тех дней, когда сама магия Хогвартса, казалось, устала от лжи. Всегда нерушимые правила перестали работать, границы между факультетами сгорели, а старые друзья вели себя как незнакомцы. Гермиона чувствовала себя героиней трагической пьесы, где все, даже второстепенные персонажи, знали её судьбу, кроме неё самой. Сегодняшний день стал апофеозом этого безумия. В течение пары часов она столкнулась с двумя людьми, которые не имели права знать её мысли, но почему-то знали их лучше, чем она сама. Это были два неожиданных удара правды от тех, кто не должен был её жалеть, но почему-то делал это. Сначала был Блейз Забини, с его резкой, циничной логикой. А потом, когда она уже думала, что пережила худшее, её настиг Теодор Нотт, принёсший с собой философское бремя их общей обречённости. Эти разговоры, которых никогда не должно было быть, легли на неё, как тяжелый плащ, и отныне ей предстояло нести знание о настоящей цене притворства Драко Малфоя. После зельеварения Гермиона возвращала книги в шкаф в пустом коридоре. Тишина здесь была гулкой, почти давящей, когда позади раздался ленивый, тягучий голос: — Ты выглядишь как человек, который собирается или кого-то убить, или сдать досрочно все экзамены и навсегда уйти в лес. Она обернулась. Блейз Забини прислонился к стене, руки в карманах, взгляд внимательный и при этом нарочито расслабленный. Слишком внимательный для случайной встречи. На его лице не было привычной слизеринской ухмылки, только странная, холодная проницательность. — Забини, у меня нет настроения для твоего юмора, — устало бросила она, захлопывая створку шкафа. — Отлично, — кивнул он, делая шаг к ней. — Тогда обойдёмся без юмора. Он подошел ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. Не вторгался, уважал границу, но его присутствие ощущалось как тяжелый занавес, отсекающий их от остального мира. — Он вчера не спал, — сказал Блейз спокойно, и в этом спокойствии было больше правды, чем во всех криках Рона. — И сегодня едва держится. Я видел его руки после завтрака. Они трясутся, когда он думает, что никто не смотрит. Ты же понимаешь, что весь этот цирк не от хорошей жизни? Она усмехнулась, и этот горький звук больше напоминал хруст ломающегося льда. — Поцелуи всем подряд? Да, вижу, как он страдает. Почти сочувствую. — В отличие от тебя, — ровно парировал Блейз, — он не умеет плакать в ванной. Ему приходится устраивать спектакли. А каждый спектакль требует магии и нервов. Он буквально истощает себя, чтобы выглядеть безразличным. Чтобы те, кто следит за ним, видели только то, что им положено. Гермиона прищурилась, чувствуя, как внутри ворочается старое, похороненное ночью сомнение. — Зачем ты мне это говоришь, Забини? Какая тебе выгода? — Потому что вы оба идиоты, — честно ответил он, и маска ленивого аристократа на секунду сползла, обнажая усталость. — Ты думаешь, он ломает тебя. А я каждый день смотрю, как он ломает себя, чтобы ты дожила до конца этого года. Чтобы ты была достаточно зла на него и не бросилась на амбразуру, когда всё полетит к чертям. Она замерла. Пауза между ними затянулась, становясь давящей. Взгляд Блейза расфокусировался словно комната медленно отодвинулась, уступая место памяти. Мысли потянули его назад, в туманные вечера в гостиной Слизерина, где всё ещё казалось управляемым. Где слова имели вес, а выбор - обратимость. Ситуация и правда выходила из-под контроля. Они запутались так глубоко, что уже невозможно было понять, можно ли вообще распутать этот клубок, сотканный из вины, страха и слишком поздних признаний. Всё, что он ещё недавно обсуждал с Грейнджер, на фоне происходящего выглядело почти ничтожным. Как будто они стояли не на пороге войны, а где-то далеко. В том времени, когда девочек волновало, какое платье надеть на Святочный бал, а парни ломали голову, как пригласить ту самую и не опозориться на весь коридор Хогвартса. В этом была жестокая ирония. Потому что именно тогда, в тот грёбаный, знаменитый год всё и началось. Блейзу было больно вспоминать, каким сломанным он видел друга буквально пару ночей назад. Как тот произносил вслух слова, которые медленно разъедали его изнутри - душу и тело, шаг за шагом, без шанса на пощаду. Он отвёл взгляд, словно это могло ослабить давление в груди, но прошлое не отпускало.

***

Флешбек. Рождество в Мэноре. Огромный камин в Малой гостиной полыхал багровым, но его тепла не хватало, чтобы согреть ледяной воздух поместья, пропитанного страхом. Трое юношей сидели в глубоких креслах, тени от которых плясали на стенах, как призраки. — Я держался мыслью, что если выживу…, — Драко выдохнул сквозь зубы, глядя на свои побелевшие пальцы, — смогу остаться кем-то другим. Блейз качнул головой, его лицо в полумраке казалось высеченным из темного камня. — Самое опасное - не смерть. А то, что ты всё ещё хочешь жить. И боишься не поступков, а того кем станешь, когда привыкнешь. Драко закрыл глаза. В этом доме привыкнуть означало потерять себя навсегда. — Я почти привык, — сказал он глухо. Это прозвучало как признание. Как окончательный приговор. Тео положил руку ему на плечо. Хватка была крепкой, заземляющей. — Ты не привык. Ты просто научился держать лицо. Драко молчал, слушая треск поленьев, а потом заговорил почти спокойно, с той жуткой ясностью, что приходит перед концом: — Я теряю её каждый раз, когда выбираю не её. Эти стены. Эту роль. Блейз смотрел прямо, не отводя глаз. — Тогда не делай вид, что тебе всё равно. Мы видели тебя сегодня. Ты живой и это всё, что у тебя осталось. Искры осыпались, огонь дёрнулся. Драко смотрел в угли, в которых догорало его детство. — Ты думаешь, она сможет простить? — спросил он в пустоту. — Даже если всё закончится. Тео ответил сразу, без тени сомнения: — Она не простит, если ты станешь тем, для кого боль это норма. Потому что тогда - это будет выбор. Драко снова закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнули карие глаза, полные непролитых слёз. — Я уже слышу, как она спросит: «Почему ты не доверял?». И я не смогу ответить. Потому что правда звучит мерзко: «Я хотел, чтобы ты выжила». Блейз опустил взгляд на свои руки. — Тогда тебе придётся жить с виной. Не перед нами. Перед собой. Драко медленно кивнул. Вина была единственным, что принадлежало ему по-настоящему. — Я себя не прощу. Даже если мы выживем. Тео сжал его плечо сильнее, заставляя Драко поднять голову. — Тогда не становись тем, кому всё равно. Потому что самый страшный враг это не Темный Лорд. Самый страшный враг это ты, который привык. Трое замолчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что всё главное уже было сказано.

***

Когда она заговорила, Блейз Забини уже вновь приобрел вид человека, который явно скучал и не совсем был рад тому, что вообще завязал этот разговор. Маска отстраненного аристократа вернулась на место, но слова Гермионы легли между ними тяжело, без возможности просто отмахнуться. — Он… сам выбрал этот путь, — выдавила она, пытаясь удержать остатки своей ледяной уверенности. — И сам выбрал целовать других у меня на глазах. — Да, — Блейз кивнул, и в его голосе проскользнула циничная горечь. — Потому что он считает, что если ты от него отстранишься, то у тебя появится шанс выжить. Умно? Нет. По-малфоевски? Очень. У них в семье принято спасать тех, кого любишь, ломая им ребра в объятиях. Она опустила голову, и шёпотом призналась ему: — Я больше не знаю, что правильно. Блейз хмыкнул, поправляя манжету своей безупречной рубашки: — Правильно - это остаться живыми, Грейнджер. Всё остальное детали, которые можно обсудить в суде или в баре после войны. Она подняла на него глаза, полные непонимания: — Почему ты мне это говоришь? Ты же его друг. Ты должен быть на его стороне. — Вот именно, — фыркнул он, и его взгляд на мгновение стал пронзительно острым. — А ещё я не полный идиот. Если ты развалишься окончательно, он себя добьёт. Ему не хватит сил делать то, что он должен. Мне это не нужно. Он стал серьёзнее, и тень Рождественского Мэнора снова на миг легла на его лицо: — Просто запомни: если он делает что-то, что выглядит как ненависть, то скорее всего, это отчаяние. Если он ведёт себя как мудак, это попытка отвязать тебя. Как перегрызть себе лапу, чтобы выбраться из капкана. Он чуть наклонил голову, изучая её лицо: — И ещё: не умирай из-за него. Он этого не стоит. Никто из нас не стоит. — Спасибо, — прошептала она. Он улыбнулся самым уголком губ, и эта улыбка была больше похожа на оскал: — Не благодари. Я делаю это чисто из эгоизма. Мне нужно, чтобы вы оба дотянули до конца войны. Иначе мне будет чертовски скучно смотреть на этот мир. К концу дня библиотека была полутёмной, пахла пылью, старым пергаментом и разлитыми чернилами. Здесь всегда было легче дышать и тяжелее думать. Огромные окна пропускали лишь остатки серого зимнего света, который едва достигал столов в глубине стеллажей. Гермиона сидела, разложив перед собой свитки по аритмантике, но цифры плыли перед глазами, складываясь в хаотичные узоры. Кто-то бесшумно подошёл и положил на стол ещё один листок, исписанный мелким, острым почерком. — Ты неправильно считаешь, — раздался скучающий голос. Теодор Нотт опустился на стул напротив неё. Взгляд его был спокойным, но бесконечно уставшим, а под глазами залегли такие глубокие тени, будто он не спал с самого Рождества. — Добрый вечер, — сухо отозвалась Гермиона, не поднимая головы. — Раз уж ты решил вмешаться в мои расчёты, Нотт, будь добр пояснить, в чём ошибка. — Здесь, — он ткнул длинным бледным пальцем в середину вычислений, — ты не учла поправочный коэффициент на нестабильную магию. А у нас сейчас всё нестабильно. И в мире, и в головах. Особенно в головах тех, кто пытается играть в героев. — Я могу быть полезным, когда хочу, — Тео безразлично пожал плечами, откидываясь на спинку стула. — Не только ходячей трагедией. Она невольно улыбнулась, впервые за этот бесконечный, выматывающий день. Его прямолинейность была странным образом освежающей. — Блейз уже прочитал мне свою часть морали, — сказала она тише. — Теперь твоя очередь? Вы сегодня решили по очереди дежурить у Гриффиндорского стола? Тео посмотрел на неё долго и внимательно, и в его взгляде не было привычной слизеринской издёвки. Потом его взгляд смягчился: — Он перегибает, знаешь? Он уже не знает, где его роль, а где он сам. И это его разъедает. — Если это очередная попытка сказать, что он на самом деле страдает…, — начала она, чувствуя, как внутри снова вскипает защитная реакция. — Не только, — жестко перебил Тео. — Он делает больно тебе, потому что не знает, как не сделать хуже. Он не спит, он рвёт кожу на руках в кровь, когда остается в одиночестве. Он ненавидит то, что ему приходится делать. Нотт наклонился вперёд, и в полумраке библиотеки его глаза казались двумя глубокими провалами. Он понизил голос до едва различимого шелеста: — Гермиона. Он учится ненавидеть себя быстрее, чем развивать магию. И мы с Блейзом уже не всегда успеваем оттаскивать его от края. Он ходячая, незаживающая рана. И единственный человек, который может хоть как-то обезболить её, это ты. Но он не позволяет. Потому что считает, что лекарство его убьет. Она сглотнула горький ком. — Вы… правда хотите, чтобы я ушла? От него? — Я хочу, чтобы вы оба выжили, — честно сказал Тео. — В идеале не совсем поехавшими, но это уже, кажется, несбыточная роскошь. Я говорю тебе это не как друг Драко, а как кто-то, кто видит: его тело и магия скоро начнут сдавать, если он не прекратит себя ломать. Он не справится один. Он чуть усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем в любом плаче: — Ты умная. Самая умная на этом чертовом курсе. Придумай способ не умереть ради него и не убить его своим отказом. Если кто и может найти третий вариант там, где есть только «да» или «нет», это ты. Она улыбнулась так, как улыбаются на грани слёз, когда сердце уже не выдерживает давления: — Вы трое… странные. — Мы обречённые, — просто поправил он, вставая и оправляя мантию. — А ты наше самое глупое спасение. Ночь выдалась ветреной. Звёзды блестели холодно и равнодушно, словно им не было дела до крошечных драм, разыгрывающихся на вершинах башен Хогвартса. Джинни уже сидела на парапете, свесив ноги в пустоту, когда на площадку поднялся Блейз. В руках у него была всё та же бутылка огневиски, ставшая их негласным пропуском в мир честных разговоров. — Ты куда реже притаскиваешь выпивку, чем мог бы, — заметила она, не оборачиваясь. — Учитывая твоих друзей и всё, что они творят. — Экономлю печень к взрослой жизни, — отозвался он, устраиваясь рядом. — Хотя с каждым днем шансы до неё дожить все быстрее стремятся к нулю. Они молчали, глядя в бездну неба. Ветер трепал рыжие волосы Джинни и воротник мантии Блейза. — Я слышала, вчера… кто-то потерял связь с реальностью в лесу, — наконец сказала Джинни. — Гермиона вернулась под утро. На ней не было лица. — Мерлин, — Блейз картинно закатил глаза, но в этом жесте не было привычного яда. — Малфой и Грейнджер снова устроили эмоциональный апокалипсис. Тоже мне сенсация. У них это вместо хобби. — Она поломана, — тихо сказала Джинни, и в её голосе Блейз услышал настоящую тревогу. — По-настоящему, Блейз. Я видела её взгляд сегодня за завтраком. Блейз кивнул, глядя на темные очертания Запретного леса внизу: — Он тоже. И поверь, его обломки режут не менее остро. Джинни взяла бутылку из его рук, сделала долгий глоток и поморщилась от обжигающей жидкости. — Почему вы его держите? Вы с Тео... вы ведь видите, что он тянет вас за собой. — Потому что он наш, — просто сказал Блейз, и в этой фразе была вся суть Слизерина, которую гриффиндорцы никогда не понимали. — И потому что если он сорвётся окончательно, мир станет ещё хуже. Когда падает кто-то вроде Малфоя, он забирает с собой всех, кто имел неосторожность его любить. Джинни помолчала, прикусив губу. Ветер стал холоднее. — А ты…, — она замялась, голос дрогнул. — Ты веришь, что после всего этого вообще можно остаться… нормальным? После этой гребаной войны? Блейз чуть усмехнулся, так и не повернув к ней головы. — Нормальным нет. Нормальность - это роскошь для тех, кто не видит теней. Но живым…, — он замолчал, подбирая слова. — Живым остаться можно. Иногда. Если очень повезет найти кого-то, кто узнает тебя в темноте. Джинни опустила взгляд на свои колени, пальцы нервно перебирали край мантии. — Мы с Гарри…, — начала она и замолчала, подбирая слова, которые не звучали бы как предательство. — Да, мы вроде как вместе, но иногда мне кажется, что он уже не здесь. Что он всё время где-то дальше. На шаг впереди или за гранью. Блейз повернул голову и посмотрел на неё внимательнее. В его взгляде не было привычной насмешки. — Это не значит, что он тебя не любит, Уизли. — Я знаю, — тихо отозвалась Джинни. — Я просто не знаю, достаточно ли этого. Любовь, она же… хрупкая такая у нас, понимаешь? А на его плечах сейчас такое, что взрослые бы не выдержали. — Она усмехнулась без тени радости. — Я всё думаю… если это закончится… если он выживет… сможем ли мы вообще снова быть просто людьми? Блейз не ответил сразу. Он смотрел на небо и вдруг ясно понял, что вот это и есть тот самый вопрос, который никто не задаёт вслух, потому что ответ на него может оказаться страшнее самой смерти. — А ты? — неожиданно спросила Джинни и повернулась к нему. — Ты когда-нибудь думаешь…, что будет потом? Он медленно выдохнул холодный воздух. — Думаю, — признался он. — Просто стараюсь не слишком часто. — И?.. Блейз криво усмехнулся, но это было по-настоящему. — Если всё закончится…, я бы хотел просыпаться не от криков и меток моих друзей. Хотел бы, чтобы рядом была девчонка, которая умеет смеяться не назло миру. И чтобы ей не приходилось быть сильной каждую минуту. Он наконец посмотрел на Джинни. — Знаешь, что самое смешное? — Что? — Я почти уверен, что такая девчонка существует. Просто сейчас… не время. Джинни фыркнула, но в уголках её глаз мелькнуло что-то мягкое, почти нежное. — Ты слишком умный для слизеринца, Забини. — А ты слишком живая для войны, Уизли. Они снова посмотрели на звёзды, чувствуя, как холодный ветер башни стирает границы между их факультетами. — Думаешь, у них есть шанс? — спросила она, имея в виду тех двоих, что сейчас сгорали заживо по разные стороны баррикад. Блейз надолго задумался. — Шанс есть только у тех, кто готов потерять всё. А они… именно такие. Они негласно чокнулись горлышками бутылок. — За двух идиотов, — сказала Джинни. — Которые могут оказаться единственными честными в этой войне, — добавил Блейз. А где-то в замке дракон под кожей и гриффиндорская ведьма лежали по разные стороны стены и думали одно и то же: как не утонуть в друг друге снова и почему это уже невозможно. Выручай-комната была другой. Не просто изменённой, а чужой. Не той, что он знал, когда прятался здесь с Гермионой. Не той, в которой он падал ей в руки, теряя контроль и время. Снова и снова. Сейчас это была тёмная мастерская, пахнущая древесной смолой, вековой пылью и чем-то старым, почти мёртвым. Воздух стоял тяжёлый, застоявшийся, будто комната веками ждала именно этого позорного момента. Драко стоял перед Исчезательным шкафом в одной рубашке с закатанными рукавами. Волосы растрёпаны, лицо заострилось и побледнело, как у человека, который давно живёт на грани и наконец перестал это скрывать. Под глазами залегли иссиня-чёрные тени, следы бессонных ночей, проведённых в лихорадочном труде и страхе. Тишина была плотной, как саван. Она не звенела, она давила на барабанные перепонки. Он поднял палочку, его голос звучал надломленно, но чётко: — Reparo major. Древесина шкафа дрогнула. Пошёл легкий и тонкий треск. Словно шаг мыши по сухому пергаменту. Драко замер. Пульс его замедлился, дыхание срывалось. Магия в венах была как взведённая струна, готовая лопнуть и рассечь его самого. Он почувствовал, как заклинание наконец «схватилось», как магические потоки нашли точку опоры в изломанном пространстве. Он послал ещё одну аккуратную волну, как хирург, вскрывающий нарыв. — Harmonia Nectere Passus. И в ту же секунду шкаф вздохнул. Это не было дуновением сквозняка или скрипом старых петель. Это был глубокий вздох. Словно кто-то по ту сторону за мили отсюда, в «Горбине и Бэрке», медленно сделал первый вдох после долгой комы. Драко отскочил назад, едва не опрокинув стопку старых фолиантов. Сердце ударилось о рёбра так, что перехватило дыхание. Рука с палочкой дрогнула. Он услышал шаг с другой стороны. Следом последовал звук удара. Глухой стук в дверцу шкафа изнутри. Тишина взорвалась этой трещиной. Драко прошептал, глядя на ожившее дерево расширенными глазами: — Чёрт… получилось… Но он не почувствовал триумфа. Он почувствовал ледяной, парализующий ужас. Потому что, теперь путь был открыт. Потому что, теперь Лорд мог войти в сердце школы. Он сделал войну ближе. Реальнее. Неотвратимее. И, потому что, Гермиона никогда не простит ему того, что придёт через этот шкаф. Он отступил ещё на шаг, вытирая трясущуюся ладонь о брюки. В этот момент жгучая боль прошла по левому предплечью тонкой раскалённой иглой. Метка отзывалась на успех. Как напоминание: ты теперь принадлежишь им полностью. Пути назад нет. Он прикрыл глаза, и в голове всплыл запах её волос, её смех и даже её гневный взгляд. — Прости меня…, ведьма, — прошептал он. Слова сорвались почти нежно. Как молитва человека, который уже видит свою эшафотную петлю. Он сглотнул ком в горле, выпрямился и продолжил работу. Механизм смерти был запущен. Кабинет Дамблдора был залит мягким золотым светом. Пахло лимонными леденьцами, старым пергаментом и едва уловимым ароматом феникса. Часы на стенах тихо перешёптывались, мерно тикая в разнобой, будто обсуждали гостя. Гарри стоял посреди комнаты, нервно теребя край мантии. Он чувствовал себя так, словно пришёл не с подозрением, а с тяжёлым, липким предчувствием катастрофы. Дамблдор смотрел на него пристально поверх своих очков-половинок. Взгляд был мудрый, бесконечно уставший и слишком знающий. — Профессор… я… я думаю, Малфой что-то скрывает. — Конечно скрывает, Гарри, — мягко ответил Дамблдор, не меняя позы. — Он слизеринец. Это их естественное состояние. — Нет. Не это. С тех пор как он вернулся из… «поездки», он другой. Он исчезает на часы. Он нервный, осунувшийся. И… он смотрит на людей по-другому. Точно не как раньше. В нём больше нет той спеси, только… Дамблдор едва заметно улыбнулся. Но в этой улыбке не было ни тепла, ни привычной иронии. Скорее, глубокая, вековая печаль. Он сделал долгий вдох. Настолько долгий, чтобы быть простым началом ответа. — Я давно говорил, что в каждом человеке есть больше, чем кажется на первый взгляд. Думаю, что Драко Малфой юноша, который несёт в себе груз, превышающий его годы. Что-то такое, что раздавило бы любого, кто не обладает его… отчаянием. Гарри замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Значит, он опасен? Дамблдор пристально посмотрел на него, и в глубине его голубых глаз что-то блеснуло. — Он… сломленный. А сломленный человек не всегда опасен для окружающих. Иногда он просто… окончательно потерян для самого себя. Гарри нахмурился, чувствуя, что директор снова уходит от прямого ответа. — Профессор. Серьёзно. — Да, Гарри. — Вы знаете что-то конкретное? — Да. — И… ничего не делаете? — Я делаю всё, что могу, — голос прозвучал мягко, но в этом тоне проскользнул такой холод, от которого у Гарри всё сжалось внутри. — Просто не так, как ты того ожидаешь. Тишина повисла между ними. Густая, напряжённая, закладывающая уши. Гарри выдохнул, озвучивая то, что мучило его последние недели: — А Гермиона? Она тоже… странная. Она защищает его, даже когда молчит. Я видел, как она на него смотрит… как будто чувствует его боль на расстоянии. Дамблдор чуть наклонил голову, и золотой свет отразился в его седой бороде. — Иногда связь между людьми бывает сильнее, чем любой двухтомник по заколдованным формам магии, Гарри. Она рождается из того, что мы не можем объяснить формулами. Гарри напрягся, подаваясь вперёд. — Вы думаете… между ними что-то есть? Дамблдор не ответил прямо. Вместо этого он произнёс тихим, почти пророческим голосом: — Гарри… если однажды ты увидишь, что враг не совсем враг, а друг не совсем тот, кем кажется… не спеши выбирать сторону. Гарри нахмурился, сбитый с толку. — Это… предупреждение? — Это просьба, — тихо сказал Дамблдор, и в этот момент он выглядел на все свои лета. — Увидеть человека, прежде чем увидишь его фамилию и прежде чем поднимешь палочку. Когда Гарри ушёл, кабинет стал слишком тихим. Даже часы будто притихли, словно боясь нарушить ход мыслей хозяина. Дамблдор подошёл к окну. Огромная луна отражалась в стекле, серебря его седые волосы и глубокие морщины на лице. Он очень тихо, почти не размыкая губ говорил сам с собой: — Драко Малфой… сколько же боли в твоих шагах. Фоукс тихо встрепенулся на жёрдочке, расправляя золотисто-алые перья. Его глаза-бусины смотрели на директора с немым сочувствием. — Я не могу спасти его, — сказал Дамблдор почти скорбно, и его плечи на мгновение поникли под тяжестью мантии. — Но я могу дать ему выбор, которого никто другой ему не даст. Выбор, который стоит дороже самой жизни. Он помолчал, глядя на далекие огни Хогсмида, мерцающие в темноте. — И, может быть…, только может быть… эта связь между ним и мисс Грейнджер… Он вздохнул, и стекло окна чуть запотело от его дыхания. — Войны чаще всего заканчивают те, кто никогда не должен был встретиться. Те, кто нашли свет там, где была обещана лишь тьма. Фоукс тихо спел одну ноту. Тонкую, пронзительную и бесконечно грустную. Она провибрировала в воздухе, заставляя серебряные приборы на столах едва слышно отозваться. — Да, старый друг, — кивнул Дамблдор, закрывая глаза. — Я тоже это чувствую. Конец близок. Гарри увидел имя Draco Malfoy на Карте Мародёров, неподвижное, застывшее в месте, куда почти никто не ходил: заброшенный туалет Плаксы Миртл. Подозрение, которое он носил весь год, сжалось в одно решение: он должен проверить. Гарри свернул с лестницы, прошёл мимо пустых классов и толкнул дверь ванной. Внутри Малфой стоял у раковины. Он был страшно бледен, плечи мелко дрожали, и он не заметил Гарри сразу. Миртл парила рядом, что-то сочувственно бормоча, а Малфой, почти всхлипывая, говорил сам с собой. Его пальцы судорожно вцепились в края раковины. Когда он увидел отражение Гарри в треснувшем зеркале, лицо его мгновенно исказилось от ужаса и ярости. — Подслушивал? — выкрикнул Малфой, резко оборачиваясь. Его голос сорвался на высокой ноте. — Что ты здесь делаешь? — ответил Гарри, вытаскивая палочку. Внутренний голос шептал ему, что он наконец-то прижал врага к стенке. Малфой нервно, почти истерично рассмеялся, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Ты ничего не понимаешь, Поттер. Ты не имеешь ни малейшего понятия, через что я прохожу. — Я знаю достаточно, Малфой, — сказал Гарри, делая шаг вперёд. Голос его был холодным и полным уверенности. — Ты Пожиратель Смерти. Ты помогаешь ему. Драко замер. На секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на раскаяние, но оно тут же сменилось отчаянием загнанного в угол зверя и он взорвался: — Cruс... Гарри успел увернуться и заклятие ударило в стену. В следующую секунду они уже дуэлировались, заклинания летели вслепую, отскакивая от кафеля и зеркал. — Protego! — крикнул Гарри. — Ты мёртв, Поттер! — заорал Малфой. И тогда, в панике и ярости, почти не думая, Гарри выкрикнул заклинание, которое видел в книге Принца-Полукровки: — Sectumsempra! Заклинание ударило Малфоя с ужасающей силой. Он рухнул на пол, и кровь хлынула из глубоких разрезов на груди, словно его резали невидимые лезвия. Малфой захлебнулся криком, а Миртл завизжала. Гарри застыл, в ужасе глядя на содеянное, не зная, как остановить кровотечение. Карта Мародёров, которую Гарри в спешке бросил на диване в общей гостиной, была тёплой от её рук. Имена Harry Potter и Draco Malfoy стояли опасно близко, почти сливались, будто мир сам сжимал их в одну точку. — Нет…, — выдохнула Гермиона, и в этом слове уже было всё. Осознание. Страх. Поздно. Она побежала, не думая и не рассчитывая дыхание. Не замечая, как ступени били по ногам, как воздух резал горло, как тело отставало от ужаса, который уже нёс её вперёд. Дверь в туалет была распахнута и изнутри кричала Миртл: — ОН УМРЁТ! ОН УМИРАЕТ! ВСЁ В КРОВИ! УБИЛИ! ВЕЗДЕ КРОВЬ! Гермиона влетела в туалет, и мир оборвался. Она увидела кровь раньше, чем его. Не лужу, красные линии, будто кто-то тянул по камню сломанной кистью, не останавливаясь, не думая, не щадя. — Нет…, — выдохнула она, и голос не был её. Он лежал у стены. Не театрально и не красиво, так лежат те, у кого больше нет сил притворяться живыми. Белый, почти прозрачный, глаза приоткрыты. Кровь текла не рывками, она шла непрерывно, бесконечно, как будто тело просто разучилось останавливаться. Его грудь была разорвана заклинанием - длинные, рваные порезы, из которых магия всё ещё вытягивала жизнь, будто не закончила начатое. Он дышал, но каждый вдох был ошибкой, судорогой, попыткой лёгких вспомнить, зачем они ещё нужны. Гарри Поттер стоял у стены. Палочка в его руке дрожала. Он смотрел на Драко и не мог отвести глаз от того, что сделал. — Я…, — начал он. — Я не знал… Я не хотел… Гермиона его не слышала. Она рухнула на колени рядом с Драко. Удар об камень был без звука, без ощущения, как будто тело просто выключилось. — Драко…, — вырвалось у неё. — Нет. Нет. Нет. Она схватила его за плечи и вскрикнула, потому что ладони мгновенно стали скользкими, тёплыми, чужими от крови. Драко закашлялся. Темная и пузырящая кровь выступила у губ. Гермиона подхватила его голову, прижала к себе, испачкав лицо, волосы, мантию, как будто эта страшная алость могла его удержать, приклеить к реальности. — Смотри на меня! — рыдала она, теряя голос. — Пожалуйста! Смотри! Не смей закрывать глаза! Он открыл их медленно, с усилием. Как человек, которого возвращают не в жизнь, а в чистую боль. — Грейнджер…, — прошептал он. И в этот момент она сломалась окончательно. — Я здесь! — кричала она, уже не контролируя себя. — Я здесь, слышишь?! Ты не смеешь умирать! Не сейчас! Не так! Она прижимала ладони к его груди, глупо и бесполезно, по-человечески, чувствуя, как его тепло уходит сквозь пальцы, утекая в сточные желоба ванной. — Пожалуйста…Драко, — всхлипывала она. — Пожалуйста… Слова больше не имели смысла. Оставался только звук, такой надрывный, захлебывающийся плач вперемешку с шумом бегущей воды. Драко попытался поднять руку, его пальцы, измазанные в собственной крови, едва коснулись её щеки, оставляя жуткий, нежный след. Его взгляд на секунду прояснился, в нём больше не было Малфоя, не было Пожирателя, только мальчик, который слишком поздно нашёл то, ради чего стоило жить. — Не... плачь..., — вытолкнул он вместе с хрипом. Гарри стоял в стороне и смотрел с ужасом в глазах. — Гермиона…, — хрипло сказал он. — Я не знал, что это за заклинание. Оно просто вырвалось… Она обернулась и посмотрела на него так, что он физически отшатнулся. В этом взгляде не было дружбы, не было преданности, только чистый, первобытный ужас. — Что это, Гарри? Что ты сделал?! — закричала она, и голос её сорвался на хрип. — Ты ЕГО УБИВАЕШЬ! — Я не хотел! — закричал он в ответ, пятясь к стене. — Он напал первым! Он хотел… Драко дышал всё слабее. Звук его вдохов напоминал шелест сухих листьев и тогда в туалет ворвались Тео и Блейз. Они замерли на пороге, и на секунду в ванной воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипами Миртл. Драко на полу, Гермиона над ним, вся в крови. Её волосы прилипли к щеке, руки дрожали, но она не отпускала его, прижимая к себе, словно пыталась отдать ему собственное тепло. Тео рухнул на колени рядом. — Драко…, — прошептал он, хватая его за холодную руку. — Эй, мы здесь, слышишь? Мы здесь. Блейз среагировал сразу. Он не сказал ни слова, просто оказался рядом, опустился на колени по другую сторону, осторожно, почти профессионально. Его ладонь легла на грудь Драко, туда где под пальцами ещё билось сердце: неровно и сбивчиво. — Дыши, — сказал он тихо. Не приказом и не просьбой. Как будто говорил это себе. — Просто дыши. Он поймал взгляд Гермионы, полный ужаса, крови и беспомощности и удержал его своей ледяной сосредоточенностью. — Ты всё делаешь правильно, — произнёс он глухо. — Не отпускай его, смотри на меня. Его пальцы оставались неподвижными, удерживая Драко здесь, в теле, в настоящем, не давая душе соскользнуть в ту пустоту, которая уже манила его из углов комнаты. Гермиона рыдала уже беззвучно, её трясло так сильно, что зубы стучали. Она была похожа на тень самой себя, утонувшую в чужой боли. — Он истекает…, — повторяла она, глядя на свои алые ладони. — Я не могу… я не могу … Блейз сжал её плечо свободной рукой, почти до боли. — Можешь. — Блейз не убрал руки. Его ладонь всё еще чувствовала сквозь липкую ткань рубашки, как под ребрами Драко возобновилось едва заметное, но ритмичное движение. Он просто наклонился ниже, почти касаясь губами уха друга, чтобы Драко мог слышать его голос сквозь туман агонии. — Слышишь? Мы здесь. Дверь распахнулась с оглушительным грохотом, ударившись о каменную стену. Северус Снейп вошёл стремительно, его мантия взметнулась, как крылья огромной летучей мыши. Один взгляд и он оценил глубину разрезов, цвет крови и застывшую фигуру Поттера. — Отойти. Гермиона не двинулась. Она продолжала сжимать плечи Драко, словно её руки были единственным, что удерживало его душу в этом теле. — МИСС ГРЕЙНДЖЕР! — Рёв профессора заставил вздрогнуть даже Миртл. Она не слышала. Её взгляд был прикован к лицу Драко, которое медленно приобретало оттенок сырой извести. Снейп жёстко оттолкнул её в сторону, без сантиментов, буквально вырывая её из лужи крови и опустился рядом с Малфоем. Заклинания полетели одно за другим, резкие, тёмные, точные, как удары хирурга, спасающего не просто тело, а саму судьбу. «Vulnera Sanentur...» напевный, почти инфернальный речитатив заполнил ванную. Кровь на полу потекла вспять, затягиваясь обратно в рваные раны. Поток замедлился, а потом остановился. Драко дёрнулся. Судорожно, с хрипом вдохнул, и его грудная клетка наконец начала подниматься сама. И только тогда Блейз, до этого стоявший каменно, позволил себе выдох, короткий, рваный, почти злой: — Чёрт… живой. Слова сорвались тихо, будто он боялся спугнуть сам факт того, что смерть отступила. Гермиона вскрикнула и этот звук был смесью облегчения и истерики. Она снова упала рядом на колени, не заботясь о том, что её мантия окончательно испорчена. — Он жив? — выдохнула она, глядя на Снейпа почти безумно. — Он жив?! — Пока да, — холодно ответил Снейп, не глядя на неё. Его пальцы всё еще проверяли пульс на шее юноши. Он медленно поднялся. Посмотрел на Гарри, который всё еще сжимал учебник Принца-Полукровки, спрятанный под мантией. В этом взгляде Снейпа было всё: разочарование, ярость и горькое торжество. — Sectumsempra, — сказал он тихо, и это слово прозвучало страшнее любого крика. — Моё заклинание. Гарри побледнел так сильно, что казалось, он сейчас упадет в обморок рядом с Драко. — Я не знал…, — прошептал он пересохшими губами. — Это не оправдание, — отрезал Снейп. — Следуйте за мной. Сейчас же. Он вызвал носилки. Магия Снейпа подняла бездыханное тело над залитым кровью полом, и это плавное движение выглядело страшнее, чем падение. Тео не отпускал руку Драко, шагая вплотную к носилкам, словно боялся, что если контакт прервётся, жизнь снова начнёт вытекать из ран. Блейз стоял в стороне, стиснув зубы до боли, его желваки так отчетливо проступили на скулах, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Гермиона шла рядом. Она была похожа на призрак из самого страшного сна: школьная форма, пропитанная липкой, остывающей алостью, испачканные ладони, которыми она всё ещё пыталась ловить воздух вокруг Драко. Она не отрывала взгляда от его лица, бледного и спокойного в этом вынужденном сне. Она плакала молча, так плачут люди, которые только что заглянули в бездну и поняли, что могли опоздать навсегда. Блейз сделал шаг ближе. Не глядя на неё, будто боялся нарушить хрупкое равновесие или выдать собственную дрожь, он коротко коснулся её локтя, едва ощутимо, на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы она почувствовала: она здесь не одна. Никто из них ничего не сказал. Тишину коридоров нарушал только шорох мантий и тихий всхлип, который она не смогла подавить. И в этот момент она знала одно: если бы Снейп пришёл на минуту позже, она держала бы на руках труп. Свою лучшую ошибку, свою единственную и невозможную любовь. Свой разрушенный мир. Гермиона сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Мантия всё ещё была в крови, бурые пятна на рукавах уже подсохли и стягивали кожу, но она даже не заметила, что не переоделась. Весь мир для неё сузился до этого запаха меди и холодного камня под ладонями. Гарри вышел из лазарета тихо, почти бесшумно. Остановился, увидев её фигуру в сумерках коридора. — Гермиона… Она не повернулась. — Он жив, — сказала она глухо, словно констатировала факт, в который сама всё ещё боялась поверить. Гарри кивнул, хотя она этого не видела. — Снейп… он успел. Пауза затянулась. Воздух между ними стал неподъёмным. — Ты знаешь, что он чувствовал? — продолжила она, и её голос прозвучал удивительно ровно. — Нет, — честно ответил Гарри. Она наконец посмотрела на него. Глаза были красные и сухие. Слёз уже не осталось, они все вышли там, в залитой водой и кровью ванной. — Он не кричал, Гарри. Он даже не пытался звать на помощь. Он просто… истекал кровью у меня на руках. Гарри сглотнул ком в горле. — Гермиона, я не знал, что это за заклинание. Я правда думал, что это просто… — Тёмное, — перебила она. — Опасное и запрещённое. Она медленно встала с подоконника, её движения были скованными. — Ты не знал эффекта, — сказала она спокойно. — Но ты знал, что это заклинание не для дуэлей в школе. Ты знал, что Принц писал его для врагов. Гарри повысил голос, пытаясь защититься от её холодного тона: — Он напал первым! Он собирался применить «Круцио»! Её голос стал резче, чем крик. — Ты бросил заклинание, не зная, что оно делает, — продолжила она, не обращая внимания на его оправдания. — А теперь хочешь, чтобы я сказала: «Ничего, ты же не хотел»? Гарри сжал кулаки. — Он Пожиратель! Он работает на Волдеморта! — Он школьник. — Слова упали, как тяжелые камни. — Такой же, как мы и сегодня он умирал не как Пожиратель, а как человек. Гарри резко отвернулся к окну. — Ты защищаешь его. Ты на его стороне. — Нет. — Она подошла ближе, так что он почувствовал запах крови, исходящий от её одежды. — Я обвиняю тебя. Он вскинул голову, в его глазах вспыхнул гнев: — Ты хочешь сказать, что это моя вина? Что я должен был позволить ему пытать себя? — Я хочу сказать, — тихо произнесла она, — что если бы Снейп опоздал на минуту, ты жил бы с этим до конца жизни. Ты бы стал убийцей, Гарри. Не героя, не монстра, а просто испуганного школьника. Гарри побледнел. Его гнев внезапно испарился, оставив лишь пустоту. — Я… я не хотел его убивать. — А он не хотел умирать. Пауза легла тяжелая. — После этого, — продолжила Гермиона уже тише, — ты пойдёшь дальше. Будешь спасать мир, сражаться, делать «правильные» вещи. Она посмотрела ему прямо в глаза, и Гарри впервые почувствовал, что больше не знает этого человека. — А я больше не могу думать так же просто. Мы не должны решать, кто имеет право на жизнь, Гарри. Никто из нас. — Гермиона… — Нет. — Она покачала головкой. — Сегодня я держала его, пока из него уходила жизнь. И знаешь, что самое страшное? Он молчал. — Мир не остановился. — Она отвернулась. — Птицы летали за окном. В Большом зале смеялись первокурсники. Всем было плевать, что за стеной кончается его вселенная. Она сделала первый шаг прочь по коридору. — И если после этого ты всё ещё думаешь, что мы «на правильной стороне» просто потому, что мы это мы…, — Она не договорила, замолчав на мгновение. — …то ты ничего не понял, Гарри. Она ушла, не обернувшись. Её окровавленная мантия волочилась по полу, оставляя невидимый след. Гарри остался стоять один в холодном коридоре. С ощущением, что сегодня он потерял не врага, а что-то бесконечно важное в самом себе. Лазарет пах зельями, кровью и тишиной, которая наступает только после катастроф. Драко лежал неподвижно. Белые простыни, слишком белые для того, что было под ними. Повязки тянулись по груди, плечу, боку. Аккуратные, стерильные, но всё ещё пропитанные следами того, что не должно было пережить человеческое тело. Он был жив и это ощущалось не облегчением, а чем-то тревожно неправильным, словно мир допустил ошибку и теперь не знал, как её исправить. Блейз сидел в кресле у изножья кровати, закинув ногу на ногу, поза расслабленная, почти ленивый силуэт. Только руки выдавали его с головой: пальцы были сцеплены так крепко, что побелели костяшки. Тео стоял ближе. Он не позволял себе отойти, будто расстояние могло снова привести всё в движение. Обратно, к крови и крику. — Ты нас напугал, — сказал он наконец. Тихо. Без упрёка. Он помолчал несколько секунд, словно подбирая формулировку, которая не ранила бы сильнее. — Это было… некрасиво с твоей стороны. Губы Драко слабо, почти незаметно дрогнули. — Рад, что ты всё ещё умеешь шутить, Нотт, — хрипло ответил он. Голос был сухим, надломленным, словно каждое слово давалось телу с усилием, не предусмотренным для речи. Блейз медленно поднял взгляд. — Он правда думает, что это было «некрасиво», — сказал он. — А я, например, считаю, что это был крайне плохой вечер для того, чтобы умирать. Тео бросил на него предупреждающий взгляд. — Блейз. — Что? — пожал он плечами. — Я серьёзно. У нас планы. Матч. Экзамены. И… Он запнулся, как будто слово не желало вставать на своё место. — Жизнь. Драко закрыл глаза на короткое мгновение, не чтобы отдохнуть, а чтобы собраться. Когда он заговорил снова, в голосе уже не было ни тени насмешки. — Он почти убил меня. В палате стало тише. Даже отдалённый шорох чар мадам Помфри словно растворился, будто сама магия сочла нужным замолчать, оставляя их в этом вакууме между жизнью и чем-то иным. — Да, — спокойно подтвердил Блейз. — Мы заметили. Кровь была хорошим индикатором. Тео резко выдохнул и наклонился ближе. — Драко…, ты понимаешь, насколько это было близко? Малфой медленно повернул голову. Серые глаза были усталые, пустые, слишком взрослые для семнадцати лет. — Я знаю, — сказал он. — Поэтому и злюсь. — На Поттера? — спросил Тео тише. Драко помолчал. — Нет. — Он сделал неглубокий вдох, и повязки на груди натянулись, причиняя тупую, ноющего характера боль. — На себя. Блейз подался вперёд. — Вот это сейчас не начинай. Ты не выбирал быть в том туалете. Ты не выбирал это заклинание. И ты точно не выбирал истекать кровью у него на глазах. Драко слабо, почти болезненно усмехнулся. — А знаешь, что самое мерзкое? — Он замолчал, будто проверяя, стоит ли говорить это вслух. — Я выжил. Тео замер. — Это… плохо? — осторожно спросил он. Драко смотрел в потолок, словно там мог быть ответ. — Да. — Он заговорил медленно, взвешивая каждую мысль. — Потому что теперь я обязан довести всё до конца. Без иллюзий, без надежды и без права на слабость. Он повернул голову к ним. — Хуже смерти - быть спасённым. Потому что ты жив и у тебя больше нет выхода. Блейз долго смотрел на него, так, как смотрят не на друга, а на приговор. Потом поднялся, медленно, тяжело и подошёл ближе. Осторожно положил ладонь ему на плечо, избегая повязок. — Послушай меня, Малфой. Ты можешь быть оружием. Можешь быть солдатом. Можешь быть чёртовым мучеником, если тебе так нравится. — Он наклонился, заставляя Драко встретить его взгляд. — Но ты не будешь этим в одиночку. Тео кивнул резко. — Мы здесь. Даже если ты решил идти в ад , мы пойдём рядом. Потому что ты наш друг. Драко смотрел на них долго. Без привычной маски, без высокомерия, без роли, которую он носил слишком давно. — Вы идиоты, — сказал он тихо. Блейз усмехнулся. — Семейная черта. — И ты нас выбрал, — добавил Тео. — Сам виноват. Драко закрыл глаза. Не от боли, а потому что только сейчас, с той минуты, как кровь заливала камень в туалете Плаксы Миртл, он позволил себе не держать всё в одиночку. Лазарет снова погрузился в полутень. Когда мадам Помфри ушла, пространство словно выдохнуло и вместе с ней исчез контроль, осталась только реальность. В воздухе повис запах заживляющих зелий, тёплый и тяжёлый, и ощущение, что время здесь течёт иначе: медленнее, гуще, будто каждый вдох требовал разрешения. Драко лежал неподвижно. Грудь поднималась ровно, как будто он следил за дыханием сознательно, боясь снова потерять контроль над телом. Блейз снова сел в кресло, а Тео остался стоять. Молчание растянулось, оно не давило на них, но чувствовалось, что они просто выжидают когда кто-то из них заговорит первым. И именно Драко его нарушил. — Она…, — начал он и замолчал. Слова застряли и он никак не мог их произнести, будто её имя оказалось тяжелее всего того, пережитых сегодня. Этого оказалось достаточно, потому что ни Блейз, ни Тео не спросили, о ком речь. Блейз не сразу на него посмотрел, он осознанно тянул время. Взял стакан с водой, сделал глоток и позволив тишине заполнить паузу. — Да, — сказал он наконец. — Она была. Тео сжал челюсть. — Очень… была, — добавил он глухо. — Я думал, она…, — Он осёкся, потому что продолжение было слишком страшным, чтобы произнести его вслух. — Ты бы видел её. Драко закрыл глаза и пару раз глубоко вздохнул. — Я видел, — сказал он тихо. — Я слышал. Голос стал ниже, хриплее. — Она кричала. Блейз резко поднял на него удивленный взгляд. — Ты был без сознания. — Нет, — отрезал Драко. — Я был… между. — Он сглотнул. — Я слышал, как она говорила моё имя. Он помолчал, словно это слово всё ещё звучало у него в ушах. — Не «Малфой». Моё, она звала меня. Тео резко отвернулся к окну, воспоминания этого момента нахлынули на него. — Она держала тебя, — сказал он спустя несколько секунд. — Вся в крови. Он сделал паузу. — И не отпускала. Даже когда Снейп приказал ей. Блейз добавил спокойно, но в этом спокойствии было что-то тяжёлое, почти мрачное: — Она смотрела на Поттера так, будто готова была убить его голыми руками. — Он криво усмехнулся. — И, честно говоря, я бы не стал её останавливать. Драко долго молчал, переваривая услышанное. Образ Гермионы, неистовой, перепачканной его кровью, идущей против своего «избранного», не укладывался в ту картину мира, которую он старательно выстраивал. Он медленно вдохнул и выдох дался ему не сразу, ребра отозвались острой и режущей болью. — Она не должна была это видеть, — сказал он глухо. — Не так. Он сжал пальцы под простынёй, чувствуя, как под ногти впивается грубая ткань. — Не меня. Такого. — Поздно, — отрезал Блейз. Голос его звучал беспощадно. — Она уже видела и теперь не забудет. Это впечаталось ей под веки, Малфой. Тео повернулся от окна. — Вопрос в другом, Драко. Что ты теперь будешь делать? — Он говорил ровно, но в его голосе слышалась нарастающая тревога. Малфой коротко усмехнулся, без тени веселья. — А у меня есть выбор? — Всегда есть, — ответил Блейз, не отводя взгляда. — Просто не все варианты хорошие. Чаще всего приходится выбирать между «паршиво» и «смертельно». — Если ты про «оттолкнуть её», — холодно сказал Драко, — я уже этим занимаюсь весь чертов год. — Хреново занимаешься, — заметил Тео, подходя ближе к кровати. — Она чуть не умерла вместе с тобой сегодня. Она не ушла, когда кровь хлестала фонтаном. Она не ушла, когда пришел Снейп. Думаешь, твоё очередное «отвали, Грейнджер» сейчас сработает? Тишина снова сгустилась. На этот раз, почти физически ощутимая. — Она…, — Драко остановился, подбирая слова. — Не должна быть частью этого. — Он говорил медленно, словно расставлял границы, в которые сам уже не верил. — Моего мира. Нашего. Того, что происходит сейчас, и того, что будет дальше. Блейз посмотрел на него внимательно, с какой-то горькой мудростью. — А она уже часть, — сказал он. — Ты просто ещё не принял это. Ты впустил её в тот момент, когда позволил себе почувствовать что-то, кроме страха. — Нет, — резко, почти панически ответил Драко. — А ты идиот, — спокойно подытожил Блейз. — Ты ведь понимаешь…, — он выдержал паузу. — Она всё равно пойдёт с Поттером. Даже если ты будешь против. Даже если ты будешь умолять её остаться. Тео добавил тихо: — И, между прочим… если бы не она, ты бы сейчас не лежал тут и не философствовал. Драко медленно повернул голову, превозмогая вспышку боли в шее. — Что ты имеешь в виду? Тео не отвёл взгляда. Его лицо было непривычно серьёзным, без тени его обычной отстранённости. — Ты держался. До последнего. — Он сглотнул, вспоминая ту жуткую картину в туалете. — Даже когда истекал кровью. Потому что она была там. Ты буквально заставлял своё сердце биться, Малфой, пока чувствовал её руки на своей груди. Это ударило сильнее любого заклинания. Отрезвляло, лучше чем та ледяная вода на полу. Драко закрыл глаза. На этот раз удерживая их закрытыми дольше обычного, потому что в этой темноте перед ним всплыло её лицо — в пятнах крови, с расширенными зрачками и копной спутанных волос. — Она не простит мне этого... Шкаф... работает, — прошептал он, и эти слова прозвучали как окончательный приговор его душе. — Она не простит тебе, если ты умрёшь, — сказал Блейз, чеканя каждое слово. — А остальное…, — Он пожал плечами с чисто слизеринским цинизмом. — Гермиона Грейнджер не из тех, кто уходит после первого кошмара. Она из тех, кто дочитает книгу до конца, даже если страницы пропитаны ядом. Тео хмыкнул, в его голосе проскользнула горькая гордость за эту невозможную гриффиндорку: — Скорее полезет туда, где ещё страшнее, чтобы вытащить тебя за шиворот. Драко выдохнул, каждый вдох давался ему почти болезненно. Ребра сжало спазмом. — Тогда мне придётся быть ещё осторожнее. Блейз усмехнулся криво, поднимаясь с кресла. — Вот теперь ты звучишь по-настоящему напуганным. Куда больше, чем когда Темный Лорд давал тебе задание. Драко не ответил, потому что это была правда. Он почти умер. Его тело было разрезано на куски, магия была истощена, а будущее выглядело как петля на виселице. Но по-настоящему страшно стало только сейчас, когда он понял, что она видела его таким. Сломленным, слабым, умирающим в грязном туалете. И всё равно осталась. Спустя какое-то время, проснувшись он лежал с закрытыми глазами, но знал, что она стоит у кровати. Знал по тому, как меняется воздух, становясь тяжелее и честнее. По тому, как боль вдруг отступает, но не потому что стало легче, а потому что ее заглушил страх того что нужно будет смотреть ей в глаза. — Ты притворяешься, — сказала Гермиона тихо. — Я знаю, что ты не спишь. Он усмехнулся, не открывая глаз. — Я много чего делаю убедительно. Молчание было колючим, пропитанным запахом спирта и недавнего страха. Потом он медленно открыл глаза и сразу посмотрел мимо неё, в серую стену лазарета. — Если ты пришла проверить, жив ли я - поздравляю. Если сказать спасибо, что не умер, можешь не утруждаться. Если прощаться, то дверь справа. Она не двинулась. — Ты истекал кровью у меня на руках, — сказала она ровно. Это было слишком спокойно для человека, который пару часов назад тонул в чужой агонии. — И если ты думаешь, что после этого можешь вот так… отмахнуться, то ты ошибаешься. Он повернул голову и теперь посмотрел на неё. По-настоящему. Взгляд был как лезвие, которым только что вскрыли его грудь. — А если ты думаешь, что после этого имеешь право остаться, то ошибаешься ты. Её пальцы дрогнули, сжимая край его одеяла. — Не смей, — сказала она. — Не сейчас. — Именно сейчас, Грейнджер. Потому что дальше будет хуже. Она шагнула ближе, почти вплотную к кровати. — Хуже, чем смотреть на то как ты умираешь? Он тихо, почти зло рассмеялся, и этот смех отозвался в его повязках новой порцией боли. — Намного, — выдохнул он. — Смотри и запоминай. Вот так это выглядит, вот так это всегда будет выглядеть рядом со мной. Она шагнула ещё ближе. Между ними не осталось дистанции, только горький привкус правды. — Ты думаешь, я испугалась? — спросила она. — Ты правда так думаешь? — Я надеюсь, — сказал он, и в его глазах наконец блеснуло то, что он скрывал за ядом. — Я, блять, молюсь, чтобы ты испугалась. В её волосах всё ещё был запах крови. Его крови. И этот факт связывал их крепче, чем любое заклинание. — Ты вся в этом, — прошептал он. — Ты понимаешь? Я не должен был позволить тебе… — Заткнись, — резко сказала она. И это было первое слово, которое его добило. Потому что так с ним говорила только она. Когда боялась, когда любила, когда видела его насквозь. — Ты умирал у меня на руках, — выдохнула она. — Ты слышишь? Ты умирал. А я держала тебя и думала, что если отпущу, то ты исчезнешь. Что мир просто изчезнет, если я разомкну пальцы. Он дёрнулся. Боль прошибла грудь, напоминая о каждом рваном порезе под бинтами. — Я хочу, — выдохнул он сквозь зубы. — Хочу, чтобы ты жила. Даже если в этом мире меня будут ненавидеть. Даже если ты будешь ненавидеть меня. Я сожгу этот мир дотла, если это понадобится сделать для тебя! Он резко, почти отчаянно притянул её ближе, преодолевая сопротивление собственного изломанного тела. Так близко, что лбы соприкоснулись, а дыхание стало общим. — Тогда скажи мне сейчас, — прошептала она, и её губы едва касались его. — Скажи всё сейчас. Он выдохнул ей в губы, и в этом признании было больше правды, чем во всей его жизни до этого момента: — Ты единственное, ради чего я хотел бы быть другим. И единственное, из-за чего я обязан остаться тем, кто я есть. Она отшатнулась, будто он ударил её наотмашь. — Ты убиваешь нас, — прошептала она, глядя на него с ужасом. — Нет, — сказал он, и голос его стал мертвенно-спокойным. — Я убиваю себя. Он смотрел на неё и отчаянно пытался запомнить, даже не её лицо, а свет, который она излучала. Ту пугающе прекрасную ясность, от которой становилось больно дышать. Она была красивой так, как бывают красивы только вещи, предназначенные для потери, как солнце, на которое нельзя смотреть долго, но невозможно отвести взгляд. И если это был прощальный миг, он хотел унести его с собой целиком, впитать до последней секунды, чтобы потом, в надвигающейся тьме, жить хотя бы этим отраженным светом. Она смотрела на него, как на человека, которого уже потеряла. — Я ненавижу тебя за это, — сказала она. Слёзы потекли резко. Это не выглядело красиво, они не стекали у нее по одной. Она плакала навзрыд, лицом, искаженным от невыносимой обиды на него, на Гарри, на судьбу. Он кивнул, и на мгновение показалось, что одна слезинка сорвалась и с его ресниц. — Я знаю. Это значит, что я всё делаю правильно. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. Развернулась и пошла к выходу. У самой двери она остановилась, не оборачиваясь, лишь её плечи замерли в напряжении. — Если ты думаешь, что, оттолкнув меня, ты спасёшь себя или меня… ты ошибаешься. Дверь за ней закрылась с тихим, окончательным щелчком. Лежа в темном больничном крыле с любовью, разорванной на куски, с болью, которая была сильнее смерти, он осознавал понимание, от которого мутило: хуже смерти - быть спасённым. Потому что теперь ему придётся жить и уничтожить всё, что делало его человеком.