Обломки судеб

Гарри вышел из кабинета директора, шатаясь, словно от сильного удара в грудь. Воспоминания Северуса всё еще стояли перед глазами серебристым маревом, застилая реальность. Он видел свою мать - Лили Поттер. Видел слезы Снейпа. Десятилетия чужой жизни, спрессованные в несколько минут, выворачивали его собственную душу наизнанку. Он шел по лестницам Хогвартса, и каждый его шаг отдавался эхом в пустых коридорах. Он шел умирать, но теперь это не казалось ему просто концом. Это казалось последним актом искупления, в том числе и перед теми, чьи судьбы он невольно переехал колесами своей миссии. На одной из лестниц он столкнулся с Невиллом. — Гарри? Куда ты? — голос Лонгботтома был хриплым, лицо серым от сажи и запекшейся крови. — Мне нужно закончить это, Невилл. Если что... убей змею, это важно! Пожалуйста. Гарри не стал искать Гермиону и Рона. Он знал, что если посмотрит в их глаза сейчас, то не сможет сделать этот шаг, не сможет предать ту надежду на его жизнь, что еще теплилась в них. Он помнил взгляд Гермионы устремленный на Малфоя. Взгляд, в котором было слишком много боли для одной человеческой жизни. Он понимал, что его смерть - это единственный шанс для них двоих выйти из этого ада живыми, избавиться от невидимых цепей, которые ковали не только Темный Лорд, но и жестокие обстоятельства. Гарри шел через Большой зал, и каждый шаг по каменным плитам казался движением по битому стеклу. Тишина здесь не была мирной. Она была выжженной, тяжелой от горя сотен людей. Он старался смотреть прямо перед собой, но боковое зрение предательски выхватывало лица тех, кто еще вчера смеялся в гостиной. Он остановился перед телами, лежащими в ряд. Римус и Тонкс. Они лежали рука к руке и в этой неподвижности была какая-то запредельная жестокость и застывший крик о несправедливости мироздания. Гарри смотрел на Люпина и чувствовал, как внутри у него всё леденеет. Лицо Римуса, обычно изборожденное шрамами и преждевременными морщинами, наконец-то разгладилось. У Люпина родился сын. Крошечный мальчик, который теперь остался один в этом разрушенном мире, так и не узнав тепла отцовских рук, не узнав ни голоса, ни смеха, ни того простого и важного слова "папа". Гарри накрыло тошнотворной волной несправедливости. Тедди остался без родителей, а Драко и Гермиона... без той жизни, которая так и не успела начаться. Судьба словно издевалась над ними всеми. Одним она дала жизнь и тут же отняла опору, другим даже не позволила этой жизни сделать первый вдох. Эта невидимая нить связала павших и живых в один тугой узел боли. Гарри вспомнил лицо Гермионы в палатке - бледное, осунувшееся от горя, которое она не имела права озвучить. Вспомнил ту невыносимую ночь в подземельях, те глухие всхлипы и то, как Малфоя буквально выворачивало от ужаса и отвращения к самому себе. Как он захлебывался рвотой и слезами, сползая по сырой стене думая, что Гермиона гибнет под палочкой Беллатрисы. Он узнал о ребенке слишком поздно. Она потеряла дитя, пока спасала Гарри. Пока билась за будущее для таких, как Тедди. «Теперь ты с ними», - подумал Гарри, глядя на Римуса, и в груди стало тесно от едкой боли. Он вспомнил, как Люпин учил его вызывать патронус, как рассказывал о Мародерах. Теперь круг замкнулся. Джеймс, Сириус, а теперь и Римус - все они отдали свои жизни за этот призрачный шанс. Гарри чувствовал себя наследником их общего горя, последним Мародером, чей черед пришел встать в этот строй. Он вышел из зала, чувствуя, как внутри нарастает холодная, звенящая решимость. Этот круг смерти должен был разомкнуться на нем. Путь по замку превратился в прощание с руинами его единственного настоящего дома. Они все еще стояли в тени массивных колонн, три тени, сливающиеся с обломками былого величия Хогвартса. Блейз тяжело осел на разбитую ступень, вытянув длинные ноги. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, которую чудом не раздавило в этом хаосе и щелкнул палочкой, прикуривая. Руки заметно ходили ходуном. — Видел Уизлетту в зале, — глухо начал он, выпуская едкий дым. — Сидит над этим своим рыжим братом… Фредом, кажется. Блять, Драко, она на него даже не смотрела. Просто тупо пялилась в стену и гладила его по руке. Я стоял в пяти метрах и, клянусь, мне хотелось, чтобы меня прямо там пришибло какой-нибудь аркой. Чтобы просто не видеть этого выражения лица. — Блейз зло сплюнул. — Я даже подойти не мог, да и к тому же что мне сказать ей? «Эй, Джинни, сочувствую, что мои друзья Пожиратели и мой ебаный Лорд прикончили твоего брата»? Она бы меня там же испепелила, и была бы права. Я просто смотрел на неё и думал… какого хера мы вообще здесь делаем? Смерть это лучшее, что с нами может случиться. Потому что жить в мире, который останется после победы Лорда, это значит умирать каждый день по кругу. Теодор, который до этого молча ковырял запекшуюся кровь на костяшках, поднял голову. — Смерть, это не та пафосная хрень из учебников по истории магии, — негромко произнес он. — Это просто грязь и тишина. Снейп в хижине… он не выглядел как герой. Он выглядел как человек, который чертовски устал и которому наконец-то разрешили выключить свет. Если там, за чертой, что-то есть, надеюсь, там хотя бы не нужно ежесекундно ждать ножа в спину. — А я думаю, там вообще ни хрена нет, — Драко открыл глаза, и в них отражалась холодная пустота. — Никакого «дальше». Просто гаснет лампа, и ты исчезаешь. И, честно говоря, это лучший расклад. Поттер сейчас, наверное, тоже на это надеется. Что это единственный способ сбежать от всего этого дерьма. — Если там пустота, то нам всем крупно не повезло, — Блейз затянулся, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Потому что тогда Грейнджер в огне, Снейп в крови, и то, как мы сейчас тут подыхаем от страха, всё это просто нелепая ошибка. Случайность. — Нет, не случайность, — Драко посмотрел на свои ладони, он знал её прикосновения с того самого бала, с первых тайных встреч. Внутри всё сжалось от осознания того, сколько лет они уже связаны, с того самого четвертого курса, когда всё было проще и одновременно сложнее. — Северус до последнего вздоха учил меня выбирать любовь. Я долго не понимал, почему он так держится за свои воспоминания, почему для него это важнее жизни. А теперь вижу, что это была не слабость. Это была его единственная истина. Он стоял не за идеи, он до самого конца был верен той любви, которую пронес через весь этот ад. Малфой замолчал, сглотнув тяжелый ком. Образ крестного в Хижине стоял перед глазами, как немая издёвка судьбы. — И отец…, — голос Драко стал глуше. — Люциус превратился в тень. Он рискнул всем - фамилией, честью, самой жизнью, только чтобы вытащить меня. Он пошел на измену Лорду не из трусости, а из-за того, что для него важнее всего этого безумия. Он поднял взгляд на черную стену леса, и его лицо исказила горькая, почти мученическая усмешка. — Когда Грейнджер кивнула мне в зале… я вдруг понял, что готов сдохнуть прямо здесь, лишь бы она вышла из этого замка живой. — Драко посмотрел на друзей, и в его глазах Блейз увидел пугающую обреченность. — Мы все слишком изломаны. — Тогда зачем всё это? — тихо спросил Блейз. — Затем, что это не важно, — жестко отрезал Драко. — Будем мы вместе или нет, плевать. Я буду биться за неё до последнего вздоха. Ради неё. Чтобы она дышала. — Любовь это действительно чертовски тяжелая ноша, — Блейз медленно выдохнул дым. — Но, пожалуй, это единственное, ради чего стоит доиграть эту партию, даже зная, что ты можешь проиграть. — Ладно, — Тео медленно поднялся, поправляя палочку в рукаве. — Скоро из леса выйдет либо наше общее спасение, либо окончательный пиздец. Но по крайней мере, мы знаем, за что стоим. Рад, что мы здесь вместе. — Иди ты к черту, Тео, — с надломленной, но живой усмешкой отозвался Драко. Они замолчали. Тишина вокруг стала осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Гарри вышел на опушку леса. Воздух здесь был неподвижным и холодным, пахнущим хвоей и приближающейся вечностью. Он вытащил снитч, который теперь казался тяжелым, как могильный камень. — Я иду умирать, — прошептал он. Золотой шарик раскрылся, являя Воскрешающий камень. Гарри повернул его трижды, и воздух вокруг задрожал, наполняясь призрачным, ласковым светом. Тени возникли из воздуха, окутывая его прохладным сиянием. Мама. Папа. Сириус. Римус. Они не были живыми, но от них исходило такое тепло, что холод леса на мгновение отступил. Джеймс был почти такого же роста, как Гарри. Сириус улыбался той самой дерзкой, ломаной улыбкой. А Римус... Римус выглядел моложе, чем час назад. На его лице больше не было той тени тревоги за сына, которую Гарри видел в его глазах при последней встрече. — Ты почти пришел, сынок, — голос отца был теплым, как летний вечер. — Это больно? — спросил Гарри, глядя на маму. — Быстрее, чем засыпать, — ответила Лили. Гарри шел вглубь леса, сквозь строй дементоров, которые больше не имели над ним власти. Его мысли снова и снова возвращались к тем, кто остался в замке. — Мама... — Гарри посмотрел на Лили. — Как это возможно? Любовь, она ведь должна была быть спасением, но я вижу только боль. Я видел воспоминания Северуса... всю его жизнь, сожженную дотла ради одного обещания. Разве это справедливо, что она такая непосильная ноша? Посмотри на Римуса... у него остался сын, который его никогда не вспомнит. Посмотри на Гермиону и Малфоя... они потеряли всё. Ощущали ли они этот момент, когда всё разрушилось? Лили коснулась его щеки призрачной рукой. Её пальцы не ощущались как плоть, но Гарри почувствовал их тепло каждой клеткой души. — Любовь не спрашивает, заслужили мы её или нет, сынок. Она просто есть. Она то единственное, что остается, когда гаснет свет. Это не только тишина, Гарри. Это война, которую каждый ведет сам с собой. И иногда, чтобы сберечь любовь, приходится отдать всё. Но она того стоит. Всегда. Твоя любовь это щит, Гарри. Он накроет и их тоже. Гарри кивнул. Он смотрел на отца и Сириуса, понимая, что они тоже несли эту ношу. Друг за друга, за Лили, за него. Теперь он понимал, почему он здесь. Его смерть не была просто победой над крестражем. Она была шансом. Шансом для Джинни найти покой, шансом для Рона повзрослеть и шансом для Драко и Гермионы перестать быть обломками катастрофы. «Северус был прав», — думал Гарри, проходя мимо замерших дементоров. — «Любовь - это не только спасение, это и есть самая страшная война. Снейп вел её всю жизнь, и теперь моя очередь выставить щит над теми, кто еще может быть счастлив». Северус Снейп десятилетиями носил маску чудовища, добровольно гния в подземельях ради того, чтобы Гарри мог сейчас дойти до этой опушки. Он потерял всё, но до последнего вздоха учил Малфоя выбирать любовь. Снейп потерял Лили, но он не дал Драко потерять Гермиону окончательно. Это была последняя победа мастера зелий. — Тяжело её сберечь, правда? — повторил Гарри, глядя на Сириуса и Римуса. — Ношу, которая кажется непосильной. — Ты несешь её ради них, Гарри, — ответил Сириус с той самой бесшабашной и грустной улыбкой. — И это делает тебя сильнее любого проклятия. Гарри шел дальше, чувствуя, как страх уходит. Он верил, что Рон, Невилл и Гермиона справятся. Его жертва была не актом отчаяния, а высшим проявлением той магии, о которой всегда говорил Дамблдор. Его добровольный шаг в круг света это единственный способ остановить бесконечное саморазрушение. Он увидел просвет между деревьями. Свет костров лагеря Пожирателей Смерти лизал темноту. В центре бледный, торжествующий, с триумфом в красных глазах стоял Волан-де-Морт. По бокам замерли Пожиратели. Гарри расправил плечи. Он не чувствовал себя героем из пророчества. Он чувствовал себя человеком, который закрывает дверь, чтобы другие могли выйти на свет. Мальчиком, который любил своих друзей настолько, что готов был забрать их боль с собой. Гарри остановился в центре поляны. Люциус и Нарцисса Малфой стояли в первом ряду, плечом к плечу, почти не дыша. Под покровом тяжелых мантий их пальцы были переплетены в судорожном захвате, единственная точка опоры в мире, который окончательно проваливался в бездну. Люциус чувствовал, как ладонь жены впивается в его руку. Этот жест был красноречивее любого крика. Они смотрели на Гарри Поттера, вышедшего из тени деревьев, и в их глазах не было жажды триумфа. Только ледяной, парализующий ужас. «Если этот мальчишка сейчас умрет, мы никогда не выйдем из этого ада». Для них двоих в этот миг не существовало ни чистоты крови, ни лояльности, ни великих идей. На кону была только жизнь их сына, который остался там, в замке. Чье будущее зависело от того, какой выбор сделает сейчас Мальчик-Который-Выжил. Нарцисса чувствовала, как внутри неё всё кричит от несправедливости. Ей было невыносимо, по-человечески жалко этого мальчика. В каждом его движении она видела отражение своего сына, такого же ребенка, брошенного в пекло, которое не ими было разожжено.Её сердце сжималось от осознания, что сейчас этот юноша пришел умирать, а его матери нет рядом, чтобы заслонить его собой. Люциус едва заметно сдвинулся, прикрывая жену плечом, его взгляд был прикован к Темному Лорду. Он видел в нем не господина, а монстра, который сожрал их жизнь и теперь тянулся к последнему, что у них осталось - Надежде. В этой тишине перед вспышкой их общее дыхание было молитвой, обращенной не к богам, а к собственному сыну. — Гарри Поттер, — прошипел Волан-де-Морт, медленно поднимая бузинную палочку. — Мальчик, который выжил... пришел умереть. Гарри закрыл глаза. В его голове в последний раз пронеслась молитва за тех, кто остался в замке. «Живите. Берегите друг друга. Пусть эта ноша наконец станет для вас легкой.» Зеленая вспышка ослепила его, поглощая мир. Последним, что он почувствовал, был холодный ветер Запретного леса и тихий, едва уловимый вздох надежды, который он оставлял после себя. Мир взорвался и погас. Гарри Поттер упал, становясь той самой добровольной жертвой, которая меняет ход истории. Пожиратели замерли в нерешительности, глядя на неподвижное тело мальчишки в центре поляны. — Проверь его, — прошипел пришедший в себя Лорд, указывая на Нарциссу. Его голос был едва слышен, но в нем сквозила парализующая подозрительность. Люциус не шевельнулся. Его лицо, обычно исполненное высокомерия, превратилось в маску из воска. Он знал, что если Поттер мертв, то мир, который они знали, окончательно погрузится во тьму, и в этой тьме не выживет никто. Ни он, ни Драко, ни Грейнджер, которая стала для его сына единственной причиной дышать. Нарцисса медленно отделилась от Люциуса. Её походка была ровной, маска аристократического безразличия застыла на лице, скрывая бушующий внутри шторм. Она опустилась на колени перед Гарри, и её шелковое платье коснулось влажной земли. Она склонилась над ним, закрывая его лицо от света костров и взглядов Пожирателей своим телом. Её пальцы, тонкие и холодные, коснулись его шеи. Нарцисса замерла. В первую секунду ей показалось, что это лишь эхо её собственного пульса, но нет. Под кожей Гарри отчетливо и ритмично билось живое сердце. Он дышал. В этот миг Нарцисса почувствовала странный, почти болезненный укол в груди. Она смотрела на его закрытые веки, на шрам, который больше не болел, и видела в нем не «спасителя мира», а ребенка. Ребенка, который был ровесником её Драко. Которого тоже любили, за которого тоже умирали. Вся её материнская суть, вся её жажда уберечь свое дитя от этого кровавого безумия, заставила её принять решение в доли секунды. Она не могла вернуть Драко те годы мира, которые у него украли, но она могла спасти этого мальчика, который сейчас был единственным ключом к их свободе. Она склонилась еще ниже, так что её дыхание коснулось уха Гарри. Её шепот был тише шелеста листвы, предназначенный только для него одного: — Драко… он жив? Он в замке? Гарри не открыл глаз. Его ответ был невидимым. Крошечное, едва заметное сокращение мышц, движение пальцев руки, скрытой в траве. Для Нарциссы это был гром среди ясного неба. Жив. Она прикрыла глаза на мгновение, и в этом жесте было бесконечное облегчение матери, которая только что узнала, что сердце всё еще бьется в груди сына. Её охватила ярость женщины, готовой бросить вызов самому дьяволу ради этого. Она не спасала Гарри Поттера, она спасала мир, в котором её сын сможет снова обрести свободу. Она спасала Жизнь. Нарцисса медленно выпрямилась. Её взгляд был направлен в сторону Волан-де-Морта, но мысли были уже там, за стенами замка. Она расправила плечи, и её голос, чистый и ледяной, прорезал тишину леса, как стальной клинок: — Он мертв! Она бросила эти два слова в тишину леса, и они стали приговором для тирании. Это был акт высшего милосердия, рожденный из самого эгоистичного и самого чистого чувства - материнской любви. В эту ночь в Запретном лесу Нарцисса Малфой не выбирала сторону Света. Она выбрала жизнь для своего сына. И этого оказалось достаточно, чтобы изменить историю. Проходя обратно к Люциусу, она на мгновение задела его пальцы своими. Драко стоял у разбитой колонны, чувствуя, как внутри него, в этом глухом ожидании, что-то с тихим звоном рассыпается в прах. Стены Хогвартса, некогда бывшие его вторым домом и крепостью, казались декорациями к затянувшемуся кошмару. Тео и Блейз стояли по бокам, застыв, словно изваяния, чья плоть превратилась в холодный мрамор. Внезапно Тео замер, вглядываясь в даль, и его зрачки сузились от первобытного ужаса. — Смотрите..., — сказал он безжизненным голосом. Из Запретного леса выплывала тьма, тягучая и густая, словно само небытие решило поглотить остатки живого мира. Ученики и учителя выходили из замка и встали полукругом перед лестницей: изможденные, перемешавшиеся, лишенные цветов факультетов. Теперь они были просто детьми войны, чьи лица превратились в серые маски из пыли, крови и усталости. Гермиона стояла между Роном и Невиллом. Ног она не чувствовала, словно они превратились в вату. Рон сжимал её ладонь с такой силой, будто пытался удержать её в реальности, и не дать рассыпаться прахом в этом вихре пепла. Её дыхание было рваным, а сердце билось так громко, что казалось оно сейчас проломит ребра, вырываясь наружу из тесной клетки грудной клетки. Это была процессия торжествующей смерти. Впереди шел Он, Существо, лишенное души, которое одним своим присутствием превращало жизнь в пепел. Его походка была триумфальной, хищной, словно каждый шаг втаптывал в грязь надежды выживших. Рядом с ним семенила Беллатриса, чей безумный смех разносился над притихшим двором, разрезая тишину, как ржавый нож. А за ними Хагрид... великан нес тело, которое должно было стать спасением для всех них. — Гарри Поттер мертв! — выкрикнул Волан-де-Морт. Этот крик ударил Драко в грудь сильнее любого заклятия. Если Поттер мертв, значит, всё было зря. Все те годы, что Северус шпионил, рискуя собой, все те ночи, когда они передавали сведения Ордену, вся та ложь, которой Люциус и Нарцисса окутывали свою жизнь, чтобы защитить сына и его «гриффиндорскую принцессу». Если надежды нет, значит им с Гермионой никогда не выйти на свет. Останется только вечная тьма и Метка, выжигающая кожу, как клеймо позора и вечного рабства. Внезапно воздух разрезал крик. — НЕТ! — это была Гермиона. Она не просто плакала. Она кричала так, словно из неё заживо вырывали хребет. Драко видел, как она рванулась вперед, как Рон Уизли едва удержал её за плечи. Её лицо, серое от пыли и копоти, исказилось в такой бешеной, сумасшедшей боли, что Драко захотелось вырвать себе сердце, лишь бы не видеть этого. Она была его смыслом. А сейчас её смысл, вера в победу добра, был растоптан на грязных камнях двора. Смешался с кровью тех, кто пал этой ночью. Блейз дернулся. Драко видел, как его друг побелел, как его пальцы впились в холодный камень колонны. Блейз смотрел на Джинни Уизли, которая выла от отчаяния, и в его глазах отражалась такая бездна сострадания, которую Слизеринцы не должны были испытывать, которую они привыкли прятать за масками безразличия. — Мы должны что-то сделать..., — прошептал Блейз, и его рука судорожно сжалась на палочке. — Жди, — Тео положил руку ему на плечо. Нотт был самым собранным, его взгляд был прикован к подземельям. Там осталась Дафна и Пэнси. Он думал о своем отце, который сейчас, вероятно, ухмылялся в рядах убийц. О человеке, который годами мучил его. Победа Темного Лорда означала для него окончательное возвращение в рабство к монстру, породившего его. — Пора, — сказал Драко, и в его голосе больше не было сомнений. — Мы выходим. Они начали спускаться к подножию лестницы. Драко перевел взгляд на ряды Пожирателей Смерти. Там замерли они. Нарцисса и Люциус, две тени былого величия, чьи судьбы теперь висели на волоске. — Драко Малфой…, — Голос Волан-де-Морта прорезал тишину, мягкий и опасный. — Подойди. Твоё место здесь. Драко сделал медленный шаг вперед. Но он не прошел и двух метров, как Теодор Нотт и Блейз Забини синхронно шагнули вслед за ним. — Нотт? Забини? — прошипел Лорд. — Я звал не вас. — Мой выбор уже сделан, мой Лорд, — Драко остановился, его голос был ровным, аристократически сухим. — И мои друзья часть этого выбора. Мы вместе. Это был немой бунт наследников. Нарцисса едва заметно всхлипнула, закрыв рот рукой. Люциус смотрел на сына и впервые в жизни видел в нем не только гордого наследника фамилии, а мужчину, который оказался сильнее своего отца. Он медленно, почти неуловимо перевел взгляд с сына на Гермиону. Драко замер, перестав дышать. Он увидел, как в глазах Люциуса промелькнула не просто тень узнавания, а глубокая, кровоточащая рана. В этом взгляде была память о том страшном дне, когда Гермиону пытали на глазах у всей семьи. Люциус смотрел на Гермиону, и Драко видел, как в зрачках отца отражается всё то отчаяние, которое они пережили вместе. Это горе объединило их крепче любых клятв верности. Люциус тогда не просто молчал, он стал щитом. Драко вспомнил, как отец, рискуя собственной душой, подделывал отчеты для Тёмного Лорда всё то время, пока трио было в бегах. Люциус путал следы, сбивал егерей с пути, делая всё, чтобы Грейнджер оставалась живой. Для него она давно не была врагом. Она была женщиной его сына, матерью его нерожденного внука. Сейчас Люциус смотрел на Гермиону, видя её дикий, сумасшедший крик над телом Поттера, и в его глазах стоял жуткий страх. Если Поттер мертв то значит, Грейнджер следующая. Значит, все их жертвы, все тайные амулеты матери и ложные отчеты отца были напрасны. Он смотрел на неё не как на грязнокровку, а как на израненную дочь, которую они не смогли защитить в первый раз, но готовы попытаться защитить во второй. — Драко..., — голос Люциуса сорвался, прозвучав жалко и надтреснуто. — Иди сюда... Драко сделал шаг. Каждое движение по грязным камням было как шаг на эшафот. Он шел мимо торжествующих убийц, мимо плачущих школьников по пустому пространству между двумя армиями, чувствуя на себе взгляд Гермионы. Она смотрела на него сквозь пелену слез, и в этом взгляде не было осуждения или удивления, только разрывающая сердце горечь. Она видела, как он идет к своим палачам, и понимала, что он не возвращается к Тёмному Лорду. Он возвращается в клетку, чтобы спасти родителей. Гермиона видела, как подрагивают его плечи, и знала, что сейчас он убивает в себе остатки надежды ради долга. Она знала, что этот путь к родителям для него самая страшная пытка, на которую он идет лишь потому, что любовь к семье так же безумна, как и его любовь к ней. Для всего остального мира он уходил к врагам, но для неё он просто совершал еще одно самоубийство, чтобы защитить тех, кто ему дорог. И от этого осознания ей хотелось кричать сильнее, чем от смерти Гарри. Когда Драко подошел, Нарцисса мгновенно вцепилась в его руку. Её пальцы дрожали, но хватка была железной. — Ты жив..., — выдохнула она, прижимаясь к нему. Люциус положил тяжелую ладонь ему на шею, притягивая ближе. Его ладонь была ледяной, и Драко почувствовал, как отца бьет крупная дрожь. Его взгляд снова на секунду метнулся к Грейнджер, а потом обратно к сыну. — Мы здесь, Драко. Мы всё ещё здесь. Мы не дадим им её забрать, — прошептал Люциус на самое ухо сыну, так тихо, что услышать мог только Драко. — Мы закончим это. В этот момент Драко понял, что его родители не сломлены. Они просто доведены до той точки, когда страх исчезает, оставляя место лишь для одного - для мести. Они стояли в рядах Пожирателей, три Малфоя, связанные общей кровью и общей тайной. В этот же миг произошло невозможное. Гарри Поттер, казавшийся бездыханным телом, вдруг спрыгнул с рук Хагрида. Оцепенение спало, уступив место безумию. Крик радости, смешанный с неверием, взорвал тишину. Хаос воцарился мгновенно. Битва вспыхнула снова, но теперь это была не просто война, это была расплата. Заклинания начали летать в воздухе, расчерчивая предрассветное небо вспышками света. Когда Невилл Лонгботтом вышел вперед, а Поттер спрыгнул на землю, Драко увидел, как Люциус мгновенно вскинул палочку. Драко почувствовал, как Нарцисса дернула его за руку, пытаясь увлечь прочь от эпицентра схватки. — Нарцисса! — крикнул Люциус, хватая её за плечо. — Тебе нужно уходить, пока они заняты друг другом! Драко обернулся. Он видел, как Гермиона вскинула палочку, как она бросилась в бой с яростью, которой он никогда в ней не видел. Он знал, что Северус хотел, чтобы он выжил, но он также знал, что если он уйдет сейчас, не оглянувшись, он никогда не сможет посмотреть на себя в зеркало. — Мама, ты должна уйти! — выкрикнул Драко, вырывая руку. — Я догоню! — Драко, нет! — Нарцисса попыталась его схватить, но Блейз и Тео уже встали между ними. — Мы прикроем его, Нарцисса! — крикнул Тео, выхватывая палочку. — Идите к воротам! Драко не стал ждать ответа. Когда битва вспыхнула с новой, яростной силой, он понял - это его шанс. — Тео! Блейз! Сейчас! Он бросился обратно в гущу боя, прокладывая себе путь через обломки и трупы. Он бросился туда, где Гермиона отбивалась от двух Пожирателей сразу. Его палочка выплюнула ослепительно-белый свет, отбрасывая врагов. Она обернулась, её глаза встретились с его. Серые против карих, лед против огня. В этом секундном контакте было больше правды, чем во всех словах, сказанных ими за эти годы. — Я не дам тебе умереть, Грейнджер! — выкрикнул он, прикрывая её спину. В это время Блейз рванулся в сторону, где Джинни Уизли, ослепленная горем и яростью, атаковала всё, что двигалось. Он не пытался её остановить, он просто стал её щитом, молчаливым и невидимым, принимая на свою мантию заклинания, летевшие в её сторону. Северус, где бы он ни был, мог бы им гордиться. Драко понял, ошибка крёстного была в том, что он ждал слишком долго. Драко же собирался защищать живых. В этот момент, под дождем из искр и пепла, он наконец почувствовал, что действительно живет. Битва вспыхнула с такой неистовой силой, будто сама земля под Хогвартсом жаждала крови своих мучителей. Пока Гарри и Редлл кружили в центре двора, скованные золотым сиянием своих заклятий, вокруг них разверзся настоящий ад. Это была не просто война, это была яростная, кровавая расплата за годы страха и лжи. — Протего Максима! — внезапно рядом, как удар колокола, прозвучал голос Люциуса Малфоя. Прозрачный щит принял на себя летящее в них заклятие. Он стоял прямо, его плечи были развернуты, а взгляд прикован к врагу. Он встал перед Гермионой живой стеной. — Уходи к Теодору, сын! Он не справится один! — выкрикнул Люциус, не опуская палочки. — Я прикрою её. Иди! Драко замешкался лишь на секунду, встретившись взглядом с Гермионой. В её глазах была мольба, но не за себя, а за их друзей, за ту правду, которую они защищали. Драко рванулся вправо, туда, где среди обломков башни Теодор Нотт сошелся в смертельном клинче со своим отцом. Теодор Нотт вел свою последнюю битву. Старый Нотт выглядел как порождение ада. Его лицо было перекошено от ненависти, а палочка изрыгала проклятия, которые плавили камень. — Мразь! — ревел он. — Ты должен был стать моим продолжением, а стал позором крови! Тео стоял на коленях, зажимая глубокую рану на боку. Кровь пропитывала его рубашку, лицо было мертвенно-бледным, но палочка всё еще была направлена на отца. — Я никогда… не был… твоим, — прохрипел Тео, и в этот момент старый Нотт вскинул палочку для последнего удара. — Сектумсемпра! — голос Драко разрезал воздух. Заклинание ударило Нотта-старшего в плечо, заставляя его покачнуться и сбить прицел. Драко приземлился рядом с Тео, мгновенно выставляя щит. — Вставай, Тео! Слышишь? Не смей здесь сдыхать! — Драко подхватил друга под руку, помогая ему подняться. Тео оперся на плечо Драко, тяжело дыша. Его глаза встретились с глазами отца и в этом взгляде больше не было страха. Только ледяное, окончательное решение. — Драко… сейчас, — прошептал Тео. Старый Нотт, обезумевший от боли и ярости, поднял палочку, собирая вокруг себя вихрь черного пламени. Это была магия, пожирающая самого заклинателя. — Вы оба сдохнете здесь! — взвыл он. Драко и Тео одновременно вскинули палочки. Свет против тьмы. Это было не просто заклинание двух юных волшебников, это была накопленная за годы боль, это были шрамы Тео и ночные кошмары Драко. — Экспеллиармус! — выкрикнул Драко, выбивая защиту. — Авада Кедавра! — выдохнул Тео, вкладывая в этот луч всё свое право на свободу. Две вспышки, ослепительно-белая и смертельно-зеленая, слились в один мощный поток. Сильная магия Драко сорвала последние щиты, а заклятие Тео пробило грудь человека, который считал его своей собственностью. Старый Нотт замер. Его глаза расширились, в них на мгновение промелькнуло осознание, а затем он рухнул навзничь, исчезая под завалами обломков. Тишина на мгновение оглушила их. Тео пошатнулся, и Драко едва успел его подхватить, опуская на камни. — Всё, Тео… всё кончено, — Драко прижал ладонь к ране друга, чувствуя, как его самого бьет дрожь. Тео откинул голову назад, глядя в светлеющее небо. — Знаешь… я впервые… слышу тишину в голове, — прошептал он и слабо улыбнулся. Битва закипала с новой силой, превращая школьный двор в мясорубку из камня и заклинаний. Люциус стоял перед Гермионой, и его фигура казалась незыблемой скалой среди этого хаоса. Он не просто защищал её, он вел свою собственную войну, выплескивая в каждое заклинание всю ту ярость и унижение, которые копились в нем годами службы безумцу. Гермиона чувствовала, как палочка скользит в ладони от пота и крови. На них из дымной завесы, лениво поигрывая палочкой, вышел Антонин Долохов. Его глаза маслянисто блестели, когда он скользнул взглядом по Гермионе, игнорируя направленную на него палочку Люциуса. — Отойди, Малфой, — хрипло произнес Долохов, облизнув сухие губы. — Лорд велел не трогать парня, но про девчонку указаний не было. Она породистая… для грязнокровки. Знаешь, после битвы у меня будет много вакантных мест в подземельях. Она идеально впишется в мою коллекцию рабынь. Я научу её молчать и служить, раз уж вы в Мэноре этого не сделали. Гермиона почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Этот липкий, оценивающий взгляд заставил её кожу покрыться инеем ужаса. Люциус Малфой медленно, почти торжественно, выпрямился. Его лицо превратилось в маску из белого мрамора, а в глазах вспыхнуло то самое древнее, аристократическое бешенство, которое не прощает оскорблений. — Ты совершил ошибку, Антонин, — голос Люциуса был тихим, но он перекрыл шум битвы. — Ты заговорил о ней так, будто у тебя есть на это право. — И кто мне помешает? Ты, Люциус? Сломленный предатель, который лижет пятки Лорду, пряча сына за спиной крестного? — Долохов расхохотался, вскидывая палочку. — Вниз. Живо! — не оборачиваясь, бросил Люциус. Гермиона упала на колени в ту же секунду, когда Люциус нанес удар. Это не было похоже на дуэль, которую она видела раньше. Это была расправа. Малфой сражался с яростью человека, у которого отняли всё, кроме возможности защитить честь своего сына. Его заклинания были быстрыми, как удары хлыста, и тяжелыми, как падение скал. — Справа! — скомандовал он Гермионе, и она, перекатившись через обломок статуи, послала «Ступефай» в егеря, пытавшегося вмешаться. — Щит! Держи купол! — Люциус руководил ею так, словно они были единым механизмом. Его опыт ветерана и её острая, как бритва, реакция слились в смертоносный танец. Долохов не ожидал такого отпора. Он пятился, его хвастливая ухмылка сползла, сменяясь маской страха. Последним ударом Люциус обрушил на него каменную арку, буквально вколачивая Пожирателя в грязь. Малфой-старший обернулся к Гермионе всего на мгновение. В его взгляде не было нежности, там была сухая, деловая решимость человека, принимающего неизбежное. — Беги! — он указал в сторону Джинни. — Я не позволил бы тебе стать «трофеем» для этой мрази. Гермиона в последний раз взглянула на Люциуса. — Спасибо, — выдохнула она и бросилась через мясорубку двора. Драко тяжело дышал, глядя на неподвижное тело отца Теодора. Руки дрожали, а магия внутри него гудела, как натянутая струна. Он помог Тео прислониться к израненной стене башни, подальше от летящих заклятий. — Посиди здесь, — выдохнул Драко, зажимая рану на боку друга своими пальцами, пока магия не начала стягивать края. — В тень, Тео. Не высовывайся. Мне нужно закончить еще кое-что. Тео хотел что-то возразить, но лишь слабо кивнул, прикрыв глаза. Драко поднялся. Его взгляд стал острым и холодным. В этом хаосе, где рушились миры, у него оставался один неоплаченный счет. Пэнси. Её испуганное лицо и тот мерзкий контракт, который Трэверс считал своим пропуском в её постель и её жизнь. Малфой рванулся в сторону восточных переходов. Он шел сквозь бойню, почти не глядя по сторонам. Ослепительно-зеленый луч пронесся в дюймах от его уха, обдав жаром, но Драко лишь пригнулся, на бегу отбивая шальное заклятие. Он искал конкретную мантию, конкретный надменный разворот плеч. Он нашел его у входа в галерею. Трэверс стоял там, отдавая приказы группе наемников, и выглядел так, будто уже праздновал победу. — Трэверс! — выкрикнул Драко. Его голос перекрыл грохот рушащейся кладки. Пожиратель медленно обернулся. На его лице проступила брезгливая усмешка. — О, маленький Малфой. — Трэверс сделал шаг навстречу, поигрывая палочкой. — Отойди, и, возможно, я позволю тебе присутствовать на моей свадьбе. Пэнси будет очаровательна в трауре по тебе. Драко почувствовал, как внутри него вскипает ледяная ярость. — Контракта больше нет, — тихо произнес он, и его палочка замерла, нацеленная точно в грудь Пожирателя. — Кровь, которой он был подписан, сегодня смоется твоей собственной. Я обещал ей, что решу этот вопрос. — Ты? Один против меня? — Трэверс расхохотался, вскидывая руку для удара. — Не один, — раздался холодный голос из тени колонны. Блейз Забини вышел на свет, его палочка была напитана темным, густым сиянием. Его взгляд, обычно ироничный, сейчас был полон неприкрытого обещания смерти. Блейз встал по правую руку от Драко, плечом к плечу. — Ты забыл, Трэверс, — процедил Блейз, — Слизерин своих не бросает. А Пэнси наша. Трэверс оскалился, понимая, что перед ним не мальчишки, а два молодых хищника, доведенных до предела. — Значит, сдохнете вместе! Круцио! Драко и Блейз разошлись в стороны с идеальной синхронностью. — Протего! — Блейз принял удар на себя, его щит зазвенел от мощи проклятия, но не дрогнул. Драко воспользовался этой секундой. Он не бил «Экспеллиармусом» или оглушающим. Он бил тем, чему его учила Беллатриса, но с намерением, которое ей было недоступно - защитить. — Сектумсемпра! Трэверс взвыл, когда невидимые клинки полоснули его по руке, выбивая палочку. Он попытался потянуться за ней, но Блейз накрыл его связывающим проклятием, прибивая к каменному полу. Драко подошел вплотную. Его шаги были тяжелыми, звонкими в наступившей на мгновение тишине этого угла галереи. Трэверс хрипел, глядя на Малфоя снизу вверх. В его глазах больше не было превосходства, только животный ужас перед тем, что он видел в лице Драко. — Передай своему Лорду в аду, — прошептал Драко, наклонившись к самому лицу Пожирателя, — что Малфои больше не подчиняются контрактам мертвецов. Вспышка ослепительного света залила галерею. Драко опустил палочку. Всё было кончено. Пэнси Паркинсон была свободна. Блейз подошел и молча положил руку ему на плечо. Двое юношей стояли над поверженным врагом, тяжело переводя дух. — Теперь к Гермионе? — спросил Блейз, вытирая кровь с разбитой губы. — К ней, — кивнул Драко, оборачиваясь к главному двору, где небо уже горело от последних искр величайшей битвы в их жизни. — Отец прикрывает её у входа, но если с ней что-то случится, мне не нужна будет эта победа. Они бросились бегом назад, в самое сердце хаоса. Мир сузился до размеров двора, залитого кровью и пеплом. В самом центре этого безумия Гарри Поттер и Том Редлл застыли в последнем, смертельном танце. Золотая нить их заклятий пульсировала, как вена самой магии, готовой разорваться от чудовищного напряжения. Но вокруг них кипела не менее яростная схватка, в которой решались судьбы тех, кто не попал в пророчество. Драко и Блейз ворвались во двор в тот самый момент, когда Молли Уизли нанесла свой решающий удар Беллатрисе. Вихрь пепла, оставшийся от Лестрейндж, еще не успел осесть на израненную землю, когда Драко увидел Гермиону. Её мантия была изорвана, лицо покрыто копотью и грязью, но глаза горели тем самым яростным, несломленным огнем, который он так любил в ней с самого детства. Она обернулась. В этот миг, когда вокруг рушились стены и кричали люди, время для них замедлилось, превратившись в густую, прозрачную смолу. Драко замер. В его взгляде, устремленном на неё, не было ни торжества, ни радости. Только ошеломляющее, болезненное облегчение, смешанное с немым признанием. Это был взгляд человека, который только что вышел из долгой пыточной камеры на свет и ослеп от него. Он не шевелился, боясь, что малейшее движение разрушит этот хрупкий мост между ними. Гермиона смотрела на него в ответ через разделявшее их расстояние, и в её зрачках отражалось то же самое: понимание цены, которую они заплатили. Она видела его изможденное лицо, его окровавленные руки и знала, что за этим спокойствием стоит выжженная пустота. В этот момент они оба синхронно вздрогнули, оторвавшись друг от друга и обернувшись на сильнейший всплеск магии в центре двора. Воздух зазвенел. Магия Поттера и того, кто когда-то был человеком, переплелась в живой, пульсирующий жгут, который сопротивлялся самой природе вещей. Бузинная палочка в руке Волан-де-Морта задрожала. Она не могла убить того, кто по праву владел её преданностью, кто усмирил её истинного хозяина. Она вывернулась из костлявых, змеиных пальцев Лорда, описала высокую, сверкающую дугу в предрассветном небе и упала на камни, прямо у ног Гарри. Тело Тома Реддла обмякло мгновенно. Без спецэффектов, без искр, без величественного исчезновения, он просто рухнул, как мешок с костями, на грязную землю Хогвартса. Смертный человек, который слишком долго играл в бога и проиграл самой жизни. На его лице, застывшем в маске вечного холода, проступило нечто, чего мир никогда не видел у Лорда: обычное человеческое удивление. Он рухнул буднично, как сухая оболочка, из которой наконец вынули паразитирующую силу. Воцарилась тишина. Она была старинной, как сами горы вокруг замка. Такой глубокой и настоящей тишины не бывает после битв, она бывает только после того, как останавливается вековое, высасывающее душу проклятие. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы, смывая копоть. Её взгляд медленно переметнулся от мертвого тела Темного Лорда к Драко. Он стоял там же, у обломков стены. Пустой, выжатый досуха, но в его серых глазах, впервые за всю историю, которую она знала, не было страха. Ни тени той загнанности, что преследовала его с шестого курса. Он сделал это. Он отдал всего себя, свою репутацию, свою безопасность, свою душу, чтобы спасти мир в котором она могла бы просто дышать. Их взгляды снова встретились в этом хаосе, среди затихающих криков и оседающей пыли. Один бесконечный миг, в котором уместилось всё: ледяной ужас Мэнора, обжигающая боль их общей потери, пепел сожженных мостов и пульсирующая, дикая, никем не побежденная жизнь. Он не улыбнулся. Она тоже. В их мире для улыбок было еще слишком рано. Но в этой звенящей тишине между ними прозвучало то, что не требовало слов, патронусов или клятв: «Мы выжили». А затем толпа взревела. Люди жадно хватали воздух, который больше не был пропитан запахом гнили и проклятий. Выжившие обнимались, плакали, выкрикивали имена тех, кто остался стоять. Волан-де-Морт был мертв. Окончательно. Бесповоротно. Гермиона сорвалась с места. Она бежала к Гарри, не чувствуя ног под собой, спотыкаясь о камни, и врезалась в него, обнимая так крепко, будто он был единственной опорой в этом рушащемся и заново рождающемся мире. Рон подоспел через секунду, накрывая их своими огромными руками, и они сплелись в одно ядро. Победители. Герои. Друзья. Драко остался стоять в тени разрушенной арки. Он смотрел на их объятия, и на его губах появилась едва заметная, горькая, но спокойная тень улыбки. И медленно, без единого звука, начал отступать. Он исчезал так осторожно, словно боялся осквернить своим присутствием момент, на который эти люди имели полное право. Его сердце, внезапно ставшее слишком живым, причиняло ему почти физическую боль. Оно билось слишком громко для этой новой, пугающей тишины. Он развернулся и растворился в толпе, среди плачущих и ликующих людей, забирая с собой свою тень и свою невысказанную нежность. Гермиона почувствовала этот уход. Даже сквозь всхлипы Гарри и крепкую хватку Рона, она ощутила, как оборвалась невидимая нить, натянутая между ними через весь двор. Она резко обернулась, сканируя пространство, отчаянно ища глазами знакомый силуэт. Но там, где только что стоял платиновый затылок, теперь была лишь пустота. Лишь осевший пепел и чужие, незнакомые люди. Её сердце пропустило удар. Среди величайшей победы в своей жизни она внезапно почувствовала себя абсолютно потерянной. Она вырвалась из объятий друзей так резко, словно её ударило током. Внутри всё кричало. Победа казалась картонной, декоративной, пока она не убедится, что он всё еще здесь, на этой земле, в пределах её досягаемости. Она бежала сквозь толпу, задевая плечами выживших, не слыша поздравлений. Её глаза лихорадочно сканировали двор. У ворот было пусто, возле гремучей ивы виднелись только тени ветвей. У входа в подземелья нашлись лишь обломки. Драко исчез, словно его и не было в этой битве, словно он был лишь призраком, порожденным её отчаянием. Она не нашла его. Силы оставили её внезапно. Гермиона забрела в разрушенное крыло, примыкающее к Большому залу. Здесь не было людей, только щербатый, холодный камень и запах гари, который, казалось, теперь пропитал её насквозь. Она уперлась ладонями в стену, чувствуя, как под пальцами крошится вековой гранит. Плечи начали содрогаться. Сначала слезы текли беззвучно, обжигая щеки. А потом прорвало - хлынуло, как ливень после бесконечной, иссушающей засухи. Всё, что она сдерживала месяцами, нет годами. Все годы их тайной и непозволительной любви, ревности и страсти, скитания, постоянный страх, кровь на снегу, который она оплакивала в пустоте своих снов, Адское пламя и тот невыносимый и полный боли взгляд, когда он увидел ее на лестнице с Роном. Всё это выходило из неё с хриплыми, надрывными рыданиями. Рон нашел её спустя несколько минут. Он не пытался обнять её, не задавал вопросов и не просил успокоиться. Он просто стоял рядом, загораживая её спиной от остального мира. Рон понимал, что эти слезы не от радости победы и не от облегчения. Это были поминки по той части её души, которая навсегда осталась в прошлом, где они были просто юными влюбленными, еще не настолько сломленными Драко и Гермионой. — Я… не… могу…, — задыхалась она, хватая ртом пыльный воздух. — Это всё… слишком… Рон, мне больно… так больно… — Ты не должна быть сильной сейчас, Гермиона, — тихо сказал Рон. В его голосе была редкая для него мудрость. — Никому ты ничего не должна. Она закрыла лицо руками, и плач стал почти нечеловеческим - звуком живого существа, которое медленно умирает от невидимых ран. Она выла по потере, которую не могла признать перед миром. А в нескольких метрах от неё, скрытый густой тенью одного из проходов, неподвижно стоял подошедший Драко. Его пальцы впивались в ладони до крови, пробивая кожу ногтями, но он не сделал ни шага. Каждое её рыдание отдавалось в его теле физическим ударом. Он видел её надломленную фигуру, видел верного Уизли рядом и понимал, что его вмешательство сейчас разрушит ту хрупкую стену, которую она пытается возвести вокруг себя. Он знал, её слезы были о них. О том, что могло бы быть, если бы не метка, фамилия, статус крови и война. Он чувствовал каждую каплю этой боли на своем собственном сердце, и это приносило ему странное, извращенное утешение. Часть её горя жила в нем, и он понимал, что это то, что у них осталось общего на двоих в этом новом, светлом мире. Горькое наследство войны. Драко медленно закрыл глаза, впитывая звук её плача, прежде чем окончательно развернуться. Им нужно было возвращаться в Большой зал. Ей к героям. Ему к обломкам своей семьи. Она вошла в Большой зал, когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь разбитые витражи, раскрашивая пыльный воздух в золотистые и кровавые тона. Зал был наполнен звуками, которые она никогда не забудет: приглушенные всхлипы, звон посуды, негромкие голоса и тяжелое, нависшее над всеми осознание утраты. Гермиона шла вслед за Роном, её лицо было опухшим, а глаза сухими и горячими. Она чувствовала себя выжженной пустыней. Проходя мимо столов, где сидели Гриффиндорцы и Орден, она искала глазами лишь одно. И она нашла их. В самом дальнем углу зала, в тени обвалившейся части свода, за столом Слизерина, который теперь казался островком изгнания в океане чужой радости, сидела группа людей, которые выглядели здесь чужаками. Они не праздновали. Они не плакали. Они просто были. Теодор Нотт выглядел страшно. Он полулежал, запрокинув голову, и его лицо было цвета старого пергамента. Рана в боку, нанесенная отцовским проклятием, продолжала сочиться черным, несмотря на все усилия Блейза, который сидел рядом, вцепившись в плечо друга так, словно пытался силой своего присутствия удержать его душу в этом теле. Блейз не смотрел по сторонам, его мир сейчас сузился до этого хриплого дыхания Тео. Люциус и Нарцисса сидели напротив. Неподвижные, как мраморные статуи на фамильном склепе. Люциус сидел, опустив голову на руки, и в его позе не осталось ни капли былого величия, только бесконечная усталость человека, который не знает, что ждет его семью завтра. Человек, который поставил на карту всё и теперь не знал, оставят ли ему право хотя бы на имя. И там был Драко. Он стоял, прислонившись спиной к холодному камню стены, скрестив руки на груди. Его взгляд блуждал по залу, пока не наткнулся на неё. Мир вокруг снова замер. В Большом зале было несколько сотен человек, но в эту секунду Гермионе казалось, что они одни в этом разрушенном пространстве. Это был взгляд двух безнадежно сломленных людей, которые видели слишком много смерти, чтобы просто улыбаться. В его серых глазах плескалась такая бесконечная, щемящая нежность, перемешанная с мольбой о прощении, что у Гермионы перехватило дыхание. Гермиона смотрела на него в ответ, и в её глазах была та же невысказанная боль. Она лихорадочно обдумывала, как им теперь выбраться из этого пепла. Как защитить его, как доказать его причастность к их победе, как выстроить мост над той бездной, что разверзлась перед ними. Путь впереди казался непроглядным и страшным. Их молчаливый диалог прервали шаги. К ним подошли Минерва Макгонагалл и Кингсли Бруствер. Минерва выглядела изможденной, её шляпа исчезла, а мантия была в дырах, но взгляд был твердым. Кингсли, фактически возглавивший то, что осталось от Министерства, остановился перед Люциусом. — Лорд Малфой, — произнес Кингсли. — Нарцисса. Люциус медленно поднял голову. Он посмотрел на Кингсли, затем на Макгонагалл. В его глазах не было вызова, только глухое ожидание. — Мы уходим, — негромко, но с той самой стальной нотой в голосе сказала Нарцисса, поднимаясь и кладя руку на плечо Драко. — Теодору нужна помощь, которую мы можем обеспечить только в Мэноре. Макгонагалл посмотрела на израненного Тео, на Блейза и, наконец, на Драко. — Идите, — кивнула Минерва. — Кингсли свяжется с вами, когда осядет пепел. Кингсли медленно кивнул, и в этом жесте было молчаливое признание. Сегодня здесь не арестовывают. Сегодня здесь просто пытаются не сойти с ума. Малфои начали двигаться к выходу. Блейз помог Тео подняться, накинув его руку себе на шею. Тео глухо застонал, но заставил себя идти. Проходя мимо столов, они ловили на себе косые, полные подозрения взгляды, и в этой тишине Драко шел последним. У самых дверей он на мгновение остановился. Он не обернулся всем телом, лишь чуть повернул голову назад, давая ей увидеть свой профиль на фоне светлеющего неба. Секундный проблеск серебряных глаз. Гермиона стояла на том же месте, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В этом последнем движении, в этом мимолетном профиле на фоне рассветного неба, было безмолвное признание их общей катастрофы. Двери закрылись. Тяжелый дубовый стук прозвучал как выстрел. Гермиона продолжала смотреть на пустой дверной проем. Она вытащит его. Она вытащит их всех, даже если ей придется сжечь Министерство до основания. — Гермиона? — Голос Гарри заставил её вздрогнуть. Он стоял совсем рядом, и его взгляд был пугающе проницательным. Гарри Поттер, победитель Волан-де-Морта, смотрел на свою подругу и видел то, чего не видели другие. Масштаб её чувств к Малфою ударил его с новой силой. — Пойдем, — тихо сказал Гарри, и его рука легла на её плечо не как поддержка друга, а как щит. В его голосе не было ни капли осуждения, только бесконечное, горькое сочувствие. — Нам нужно помочь мадам Помфри. Мы… мы потом со всем разберемся. Обещаю. Гермиона медленно перевела взгляд на Гарри. — Да, — прошептала она, и её голос надломился. — Потом. Она сделала шаг в глубину зала, но сердце её навсегда осталось там, за закрытыми дверями, в тумане, где исчезали черные мантии. Она знала, что битва за Гарри завершена. Битва за Драко только начинается.