Суд

Зал №10 Визенгамота встретил их не только тишиной, но и тяжелым многовековым давлением камня. Это место было спроектировано так, чтобы любой, кто оказывался внизу, чувствовал себя песчинкой под участью правосудия. Огромный амфитеатр уходил ввысь, где в густых темных тенях, нависая над залом, располагались скамьи судей. Их темно-сливовые мантии сливались с полумраком, и лишь серебряные эмблемы «W» на груди мерцали, как холодные звезды. Воздух здесь был застоявшимся. В нем ощущался не только запах старой бумаги, но и магия, которая напитывала всё вокруг силой от сотни клятв, произнесенных в этих стенах. Окон тут не было, но свет исходил от парящих под куполом магических сфер. Они испускали мертвенно-бледное сияние, которое лишь сильнее подчеркивало каждое изменение в лицах присутствующих. Все это напоминало живой склеп. В самом центре, на возвышении из черного мрамора, стояло одиночное громоздкое кресло. Оно было сделано из кости какого-то существа. К его массивным подлокотникам были прикованы Браслеты Истины. Это были не просто кандалы, а утонченная работа древних мастеров. Они представляли из себя широкие браслеты из серебра, покрытые сетью пульсирующих рун. Со стороны казалось, будто они были живыми. Когда их надевали на подсудимых или свидетелей, их магия протекала напрямую к магическому ядру волшебника, считывая правду прямо из его сердцевины. Магия браслетов была беспощадна. Она не поддавалась натиску разума и вычитывала не только истину, которую собирался выдать сидящий, но так же его магию бурлящую в крови и чистоту намерения. Артефакты работали по цветовой шкале: Синий означал правду. Красный считывал ложь и темное сокрытие. Серый загорался если отвечающий находился в пограничном состоянии и ответ его был наделен скрытым подтекстом, в котором он не желал раскрывать всей глубины мотива. Золотой был самый мощный. Этот цвет означал безупречную искренность, он шел глубоко из души и его невозможно было подделать. Иногда браслеты выдавали другие цвета, но это случалось редко. Войдя в зал под сопровождение авроров, Малфои, Нотт и Забини заняли свои места на скамье ожидания. Собравщихся в зале было очень много, это дело было резонансным. Все желали посмотреть как падут великие дома. Драко ощущал на себе сотни взглядов, они жгли кожу, но он упорно смотрел прямо перед собой. Он понимал, что сегодня каждый из них по очереди окажется на этом стуле, во власти этих серебряных браслетов. Толпа на трибунах напоминала ему разворошенный муравейник, и в ней то и дело отчетливо слышался свист и выкрики. Журналисты «Ежедневного пророка» замерли с перьями наготове, ловя каждый вздох и взгляд подсудимых. Это раздражало его так же сильно как и древняя магия, что витала в воздухе. Она будто пыталась сломать его окклюментивные щиты еще до начала допроса. Каменный свод Визенгамота давил на плечи, казалось еще секунда и он будет готов обвалиться и стереть его в пыль под улюлюканье этой толпы. Он отвел глаза от центра зала и обвел взглядом сектор, где сидели свидетели. Он намеренно обошел судей и чиновников, сидящих с натянутыми на лица масками безразличия. Когда он нашел её, сидевшую рядом с Поттером, время в зале словно остановилось. Весь мир состоящий из ненависти, цепей и ожидания казни, перестал существовать. Он сузился до единственного силуэта. Она выглядела бледной, почти прозрачной в этом мертвом свете ламп, а в ее глазах был лихорадочный, болезненный блеск. Драко почувствовал, как внутри него с оглушительным треском рушатся стены, которые он так тщательно возводил целый месяц. Окклюменция, за которой он прятался в Мэноре, оказалась бессильна против того, как она нервно кусала свои губы. Этот момент привел его к осознанию того, что его главной пыткой сегодня будет не приговор и не позор. Пыткой станет его непреодолимое желание смотреть на неё через весь этот зал и делать вид, что она не является тем единственным поводом продолжать дышать. Эта острая и пульсирующая потребность в ней, отдавала ему в виски, и казалась опасней любого вынесенного приговора. Когда их взгляды встретились, это ощущалось подобно столкновению двух стихий. Это не было простым узнаванием, это был беззвучный крик двоих выживших, которых теперь разделила пропасть. Драко видел, как она на мгновение задержала дыхание, как дрогнули её губы, словно она хотела произнести его имя наперекор всем законам этого места. Её взгляд словно сжигал в его душе всё то что он пытался утопить глубоко внутри за время разлуки. Он тонул в глубине её карих глаз. Поглащенный этим ощущением он позабыл о судьях, о наставлениях отца, о собственной безопасности и был готов выдать себя одним лишь этим обезумевшим от тоски взглядом. Ничего вокруг не существовало, оставив лишь этот обжигающий контакт, тянущий его за край пропасти. Драко почувствовал, как его дыхание становится прерывистым, а пальцы на печатке сжимаются до боли, выдавая его внутренний хаос. В этот момент он ощутил мягкое, почти невесомое прикосновение. Нарцисса, сидевшая рядом с ним с лицом безупречной мраморной нимфы, не глядя на сына, положила ладонь ему на колено. Её пальцы едва ощутимо сжали его ногу сквозь ткань брюк. Этот жест укрылся от глаз судей и наблюдателей за высокой дубовой перегородкой расположенной перед скамьёй. Прикосновение стало одновременно и якорем и предупреждением. Мать напомнила ему о маске, достоинстве и о стене, которую он был обязан держать ради их общего спасения. Холодный материнский рассудок отрезвил его лучше ледяной воды. Он вздрогнул, заставляя себя моргнуть и разорвал это невыносивмое оцепенение. Глубоко вздохнув, Драко вернул лицу выражение ледяного безразличия, хотя рука матери всё еще чувствовала, как под её ладонью судорожно дрожат его напряженные мышцы. Гермиона сидела рядом с Гарри, с неистовой силой вцепилась пальцами в ткань своей мантии. Она старалась контролировать свое дыхание и дышать ровно. Каждый вздох давался ей с трудом. Она чувствовала на себе тяжесть сотен глаз, но видела только его. Когда их взгляды наконец пересеклись, мир для неё рассыпался в крошку. Ей захотелось вскочить, но она лишь сильнее сжала колени, и сложила руки на коленях в замок пытаясь унять предательскую дрожь. В его серых глазах она прочла ту же невыносимую, жгучую тоску, которая ей самой не давала спать по ночам в Норе. Их немая исповедь через весь зал, была громче любого крика. Однако был еще один человек, который вцепился взглядом в Малфоя - Гарри. Он сидел, поддавшись вперед оперев локти на колени, сомкнув лодони под подбородком. Его глаза, за линзами очков, были пронзительными и тяжелыми. Поттер не просто наблюдал, он анализировал каждое мимолетное движение Малфоев, каждую тень на их лицах. Он видел, что за этой аристократической гордостью скрывается изломанная преданность своей семье и Гермионе. Гарри чувствовал груз ответственности за свои показания, понимая что сегодня он станет либо тем, кто окончательно захлопнет за ними двери Азкабана, либо тем, кто даст им шанс на искупление. Этот допрос, где будут вскрыты их жизни перед всем магическим миром Британии, перевернет ход суда. Малфой перестал быть ему врагом и сегодня он собирался доказать это целому миру. Колокол ударил глухим, вибрирующим звуком. Этот звук разнесся под потолком Визенгамота и заставил воздух содрогнуться. Кингсли Шеклболт поднялся. Он казался незыблемой скалой посреди бушующего шторма человеческих страстей. Его фигура излучала власть, которая не терпела возражений. — Суд начинается, — пророкотал он. Голос, усиленный заклятием, заставил замолчать даже самых ярых спорщиков. — Мы собрались здесь не для мести, но для установления истины, какой бы болезненной она ни была. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она неотрывно смотрела на пустующее кресло в центре и на серебряные кольца магических оков, которые ждали свою первую жертву. В зале воцарилась тищина. Журналисты замерли, готовые запечатлеть каждое слово в этом финальном акте войны. Мир за пределами этой комнаты в подземелье будто перестал существовать. — Сегодня, — продолжил Кингсли, его голос ударился о высокие своды и вернулся тяжелым эхом назад, — Мы приступаем к рассмотрению дела семьи Малфоев, Нотта и Забини. Сотни глаз, полных накопленной ненависти, впились иголками в фигуры на скамье подсудимых. — Предметом слушания является прямое сотрудничество с Томом Реддлом, а также преступления, совершенные в поместье Мэнор в период его оккупации. Однако, — Кингсли выдержал паузу, и его взгляд на мгновение смягчился, — Мы также изучим показания о неоценимой помощи, оказанной Гарри Поттеру и его соратникам в ночь решающей битвы. Зал взорвался. Возмущенные выкрики и недоверчивый гул волной ударили в судейскую трибуну. Кингсли резко, с оттяжкой, постучал по каменному основанию. Звук удара отозвался в груди каждого присутствующего. — Тишина! Грохот оборвал протесты. В наступившем безмолвии стало слышно лишь тяжелое, неритмичное дыхание толпы. Тишина рухнула на плечи присутствующих весомее, чем звук жезла. Она заставляла сердца биться быстрее, а воздух наполнился тяжелым ожиданием. — Первый свидетель, вызванный для дачи показаний: Драко Люциус Малфой. Имя разрезало воздух, как удар хлыста. Драко почувствовал, как пространство вокруг сузилось до размеров холодного мраморного круга. Нарцисса рядом с ним инстинктивно подалась вперед. Жест был словно она пыталась закрыть сына своим телом от невидимого проклятия. Люциус до белизны в костяшках сжал рукоять трости и прикрыл глаза, уходя в глубокую окклюменцию. Он хотел спрятать свой страх за сына этой непроницаемой стальной маской. Тео и Блейз замерли в ожидании, их плечи были напряжены. Драко поднялся. Он почувствовал как рука матери соскользнула с его колена. Казалось, что он лишился последней опоры, но не позволив себе медлить ни секунды он вышел вперед. Малфой шел к центру не как сломанный преступник, а как человек, который уже прошел через сотню внутренних судов и сам вынес себе приговор. Мрамор отзывался эхом его шагов. Каждый стук каблука об пол звучал как вызов этой толпе, которая жаждала его падения. Он держал спину прямой, не теряя ни капли своего аристократизма. Зал замер, наблюдая эту завораживающую ледяную выдержку. Однако Гермиона замечала то, что было скрыто от их глаз: как была напряженна его шея, как неестественно застыли плечи и как на долю секунды судорожно сжались его ладони, прежде чем он опустил их на подлокотники. Он сел. Кресло под ним был холодным и пропитанное чужим страхом. Аврор в тяжелой форме, не глядя ему в глаза, шагнул вперед. Раздался резкий, лязгающий звук и серебряные обручи защелкнулись на его запястьях, пригвождая Драко к месту. Они не впивались в плоть и не сковывали движений. По телу побежал слабый электрический ток. Артефакт начал свое слияние с его магическим ядром, прощупывая пульс и считывая малейшие колебания его сущности. Его одинокая фигура в центре зала казалась последним оплотом гордости в этом склепе правосудия. Драко Малфой был готов принять то, что уготовила ему судьба. Кингсли Шеклболт подался вперед, опираясь руками на судейскую трибуну. — Мистер Малфой, — голос Министра вибрировал от скрытой силы. — Вы понимаете принцип работы данных браслетов? Любое искажение правды, любая ложь будет отражена ими. Вы готовы дать клятву Истины? Драко поднял голову. Он посмотрел не на Кингсли и даже не на судей. Его взгляд на долю секунды рванулся к Гермионе, черпая в ней последние капли самообладания. Она была его единственной точкой опоры в этом враждебном пространстве. — Готов, — произнес он. Голос был ровным и лишенным красок. В ту же секунду серебрянные обручи на его руках, поймав первую вибрацию речи засветились ровным, глубоким синим светом. Зал выдохнул, связь была установлена. Драко говорил честно. Руны на металле запульсировали в такт его сердцу. Суд начался. Стерн Марлоу, глава Комиссии, развернул свиток. Это был пожилой волшебник, голос его был монотонным и обладал неприятными авторитетными нотами. — Мистер Малфой, — начал Марлоу, не глядя на подсудимого, изучая пункты обвинения. — Вы носили Метку Пожирателя Смерти? Драко сидел неподвижно. Свет магических сфер выбелил его лицо, чуть ли не превращая его в призрака среди живых. Он даже не взглянул на свое левое предплечье, которое сейчас наверняка горело под тканью пиджака. — Да, — ответил он коротко и емко, в голосе ни тени мольбы о снисхождении. — Сражались ли вы на стороне Волан-де-Морта? — Нет. — Помогали ли вы ему? — Нет. Меня заставили стать инструментом, но я не стал его оружием. Я не служил ему, мистер Марлоу. Я лишь обеспечивал безопасность своей семьи ценой собственной жизни. По залу прошел гул возмущения. Судьи переглянулись, потому что браслеты на запястьях Драко запульсировали ровным, ледяным синим цветом. Это была холодная и неоспоримая правда. — Вы не убили ни одного человека за всё время войны? — Марлоу наконец поднял глаза, и в его взгляде читалось неприкрытое недоверие. — Я не применял убивающее заклятие к мирному населению или защитникам Хогвартса, — Драко сделал короткую паузу, и его челюсть едва заметно дернулась. — Только Пожирателя Трэверса в разгар битвы и это не было непростительным. И вряд ли этого выродка можно назвать человеком после того, что он сотворил с семьей маглов в предместьях. Зал взорвался недоверчивым ропотом. Это признание в убийстве Пожирателя было сброшенно на них бомбой. Синий свет браслетов на мгновение замигал серым, но не потому, что он лгал. Его ненависть к Трэверсу была настолько глубокой, что она искажала сухую передачу факта. — Вы признаете убийство соратника? — Марлоу подался вперед, и его перо едва не проткнуло пергамент делая заметку. — Вы утверждаете, что убили Пожирателя Смерти из личной неприязни? Драко горько усмехнулся и этот звук был лишен всякого веселья. Он почувствовал, как металл на запястьях холодит кожу. — Не из неприязни. Из необходимости прекратить скотство, — голос Драко стал жестким, в нем прорезалась сталь. — Трэверс считал, что женщины это лишь трофеи. Он выбрал Пэнси Паркинсон. Он во всеуслышание заявил, что заберет её себе как племенную кобылу, чтобы восстановить численность своего угасающего рода. Если бы я позволил этому случиться, я бы действительно стал тем чудовищем, которым вы меня считаете. В его словах не было ни тени сомнения. Это была сухая и страшная правда о том, какой порядок культивировал ближний круг Лорда. — Я защищал девушку, которую знал с детства. От участи, которая была страшнее смерти. Я выбил из этого животного дух раньше, чем он успел коснуться её и сломать ей жизнь. Если это делает меня убийцей в глазах Министерства пусть будет так. Но я не позволил превратить свою подругу в скот. Я не прошу прощения за это, мистер Марлоу. Я требую понимания разницы между войной и безнаказанным садизмом. Синий свет браслетов стоял неподвижно. Это признание вскрыло ту самую изнанку «чистокровного превосходства», в мире Волан-де-Морта даже чистокровные женщины были лишь имуществом. Гермиона смотрела на него, и её сердце сжималось. Она помнила тени страха в его глазах, когда он смотрел на неё саму и сейчас она уловила в нем тоже самое за судьбу Паркинсон. Его холодность была не равнодушием, а единственным способом выжить и сохранить рассудок в том безумии. — Продолжим, — Марлоу откашлялся, пытаясь вернуть себе инициативу. Он нервно поправил воротник мантии, словно синий свет браслетов начал его обжигать. — Вы не участвовали в пытках, проводимых Пожирателями? — Марлоу перешел в наступление, пытаясь сбить его с ритма. Драко впервые за всё время допроса посмотрел прямо в глаза обвинителю, и в этом взгляде было столько неприкрытой неприязни, что Марлоу невольно отшатнулся. — Я видел пытки, — голос Драко стал тише, но весомее. — Я дышал этим запахом крови каждый день. Мой дом превратился в бойню, где я был таким же заложником, как и те, кто кричал в подвалах. Но я... никогда... никогда не участвовал в них. Я не находил и не нахожу удовольствия в чужой агонии. Браслеты засияли так ярко, что могли бы ослепить сидящих в первом ряду. Это была правда, вырванная из самой глубины его памяти и души. Гермиона, сидевшая на скамье свидетелей, впервые за всё утро спокойно выдохнула. Тяжесть, которую она носила в себе, боясь ошибиться в нем, наконец начала таять под этим беспощадным синим цветом. — Операция «Семь Поттеров», — голос Марлоу стал сухим. — В ту ночь вы участвовали в преследовании? Драко на мгновение прикрыл глаза. Под его веками пронеслись вспышки проклятий в ночном небе, крики и ледяной свист ветра, раздирающий легкие. Он снова почувствовал тот парализующий страх. Браслеты на запястьях начили нагреваться, ожидая ответа, который определит его судьбу. — Я был там, — ответил он после паузы. Зал взорвался, выкрикивая проклятья. Драко не пытался выглядеть лучше. Он сидел в этом кресле, и его фигура казалась высеченной из холодного камня. — Смертельные заклятия я не применял, — продолжил он спокойно, перекрывая гул. — Это делали другие, но я не остановил их. Я летел в одном строю с убийцами и не сделал ничего, чтобы выбить палочки из их рук. — Вы помогали Поттеру уйти? — судья подался вперед. — Нет. Браслеты медленно мигнули тревожным сочетанием серого с алыми всполохами. Металл запульсировал, считывая внутреннюю борьбу. — Почему же Поттер остался жив? — Марлоу прищурился. — Если вы выполняли приказ, вы пытались его убить? Драко пожал плечами и усмехнулся очень по малфоевски. — Потому что он упрямый ублюдок и чуть удачливее, чем все мы. Я намеренно держал дистанцию. Я имитировал атаку, но мои проклятия летели в пустоту. — Вы утверждаете, что саботировали преследование? — Нет, — отрезал Драко. — Я просто пытался не стать тем, кем меня хотел видеть Темный Лорд, и при этом не получить аваду в лоб. Это был вопрос выживания, а не стратегии. Гермиону прошибло холодом, когда она вспомнила тот хаос в небе. Перед ней был не рыцарь в сияющих доспехах, а человек, который весь год балансировал на лезвии бритвы. Он не пытался спасти Гарри. Он спасал себя от необходимости стать убийцей и это была самая честная формулировка из всех возможных. — И всё же…, — Мириэль Стренд, судья сидящая рядом с Марлоу, перевернула страницу отчета. — Члены ордена свидетельствуют о появлении неизвестного защитного щита, который отвел удар от одной из форм Поттера. Вы можете это объяснить? В зале воцарилась ледяная тишина. Люди перегибались через перила, стараясь рассмотреть бледность на его лице. Гермиона обхватила локти руками. Она помнила ту вспышку магии, которая буквально слизала проклятие, летевшее прямо на них. Драко слегка наклонил голову. — Я применил щит, — произнес он негромко, — когда один из Пожирателей ударил… слишком близко. — Близко к кому? Драко замер и создавщаяся пауза затянулась. Браслеты начали нагреваться и вибрировать. — К девушке, которую я узнал даже под действием Оборотного зелья. Я не думал о последствиях. Я просто не мог позволить ей упасть с этой высоты. Гул прокатился по трибунам. Они выкрикивали и требовали назвать имя. — Её имя не имеет значения для этого протокола, — отрезал Драко, и в его голосе снова прорезалась фамильная гордость. — Важно лишь то, что в ту ночь я нарушил прямой приказ. И я сделал бы это снова. Гермиона закрыла глаза, слезы обжигали, готовые скатиться по щекам. В этот момент Кингсли Шеклболт медленно поднялся. — Я должен подтвердить показания. В ту ночь я лично находился в воздухе и прикрывал отход этой девушки. Я видел этот щит. Это была чистая магия защиты. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, остановился на Драко. — Мистер Малфой, то проклятие было такой силы, что мы оба погибли бы. Зал охнул, утопая в сомнении. Драко опустил голову, изучая свои туфли, а его ладони судорожно вцепились в подлокотники. Сбоку от него тяжело и часто дышал Люциус, впервые осознавший, что его сын едва не погиб в ту ночь, спасая Гермиону. Мэнор. Это слово повисло над залом тяжелым удущающим саваном. Мириэль Стренд, перехватив допрос, подалась вперед. В ее взгляде не было сочувствия. Только холодное любопытство исследователя, препарирующего чужую душу. — Мистер Малфой, в ночь, когда были пойманы Поттер, Уизли и Грейнджер, вы находились в Мэноре. Верно? — Верно, — голос Драко был бесцветным, но лицо было белее белого. Его пальцы на подлокотниках побелели, впиваясь в кость. — Вы опознали Поттера? Весь зал, как по команде, наклонился вперед. Журналисты замерли, боясь пропустить даже его вдох. — Да, — выдохнул Драко. Этот короткий слог ударил по залу сильнее, чем «Бомбарда». Люциус же смотрел на сына испуганно, словно его ударили наотмашь. Его идеальная осанка содрогнулась. Он сидел в ожидании и молился всем Богам, что бы сын стойко выдержал этот допрос. — Но вы сказали Беллатриссе, что вы НЕ уверены. Почему? Драко поднял взгляд. Серый, спокойный, ледяной - взгляд человека, которому уже нечего терять, потому что самое страшное с ним уже произошло. — Потому что я хотел выиграть время. Я знал, что если она позовет Темного Лорда сразу, они все трупы. А я... я был не готов смотреть на их казнь в собственной гостиной. Гермиона почти сорвалась со скамьи, ее пальцы впились в дерево так, что оно жалобно скрипнуло. Гарри мягко обнял её за плечи. — Время? — переспросила Мириэль. — Да. Чтобы они успели сбежать. Чтобы она…, — секунда паузы, в которую уместился весь ужас того адского дня, — чтобы мисс Грейнджер осталась жива. В ту ночь это было единственным, что имело значение. Гермиона судорожно закрыла рот ладонью, подавляя всхлип. Браслеты вспыхнули таким мощным, чистым синим светом, что он озарил потолок зала. Чистая, неоспоримая правда. В зале поднялся рев из смеси негодования и шока. — ТИШИНА! — рявкнул Кингсли, и его голос громом раскатился под куполом. Мириэль наклонилась еще ниже к столу, ее голос стал вкрадчивым, опасным: — В ночь плена мисс Грейнджер была подвергнута пыткам. Проверим простую вещь, вы попытались её остановить? Драко резко вскинул голову. В его глазах мелькнуло безумие. Его голос стал резким, острым, и резал как скальпель: — Я пытался вмешаться. Но Беллатрисса....мой отец…, — он на мгновение замолк, и Люциус словно уменьшился в размерах, — мой отец удержал меня. Он знал, что её безумие не знает границ. Если бы я сделал шаг, она бы убила нас обоих. Но тогда... тогда мне было плевать. Я просто хотел, чтобы она замолчала. Чтобы она перестала кричать. Гермиона уронила голову на руки. Ее плечи дрожали от беззвучных рыданий. В ее ушах стоял собственный крик и смех Беллатрикс. Но еще она чувствовала его боль и это убивало её. — Я ничего не мог сделать, чтобы прекратить её пытки. — Драко на мгновение прикрыл глаза, а затем добавил шёпотом, едва слышно, но этот шёпот прорезал тишину зала: — Но я сделал всё, что мог, чтобы она вышла оттуда живой. Мириэль выждала паузу и снова ударила в упор: — И все же, вы наблюдали пытки мисс Грейнджер? Тишина стала абсолютной. Он не собирался лгать, чтобы выглядеть лучше в глазах этих людей. — Сделав одну попытку, вы сдались? — резко спросил Марлоу. Смотря прямо на старого судью, он поднял бровь с тем самым малфоевским высокомерием, которое всегда было его щитом. Сейчас этот щит был покрыт трещинами, но он старался удержать его остатки. — Вы серьёзно мистер Марлоу? Беллатрисса Лестрейндж пытала людей за один только лишь взгляд не в ту сторону. Я выбрал то, что могло дать шанс, а не то, что привело бы к двум трупам на полу моего дома. Браслеты засияли ровным синим. Драко наклонился чуть вперёд, и его голос стал пугающе тихим, обращенным скорее к Гермионе, чем к суду: — Это не значит, что мне было всё равно, пока её пытали. Это не значит, что я не умирал вместе с каждым её криком. Воздух в подземелье казался наэлектризованным, а каждое слово Драко, подтвержденное магией браслетов, слой за слоем, снимало с него клеймо хладнокровного убийцы. Мириэль Стренд задала вопрос, который заставил всех присутствующих задержать дыхание: — Вам была дорога мисс Грейнджер? Журналисты приготовились строчить еще с большим энтузиазмом. Они жаждали красивой сказки, романтического героизма, но Драко не дал его им. Он посмотрел прямо в глаза судье. В этом взгляде не было ни капли той сентиментальности, которую жаждала толпа. Он знал, что любая слабость здесь, под прицелом сотен глаз, станет для них обоих новым приговором. — Она была пленницей. Человек был в опасности. Я не хотел позволить ещё одному убийству произойти у меня перед глазами. В моем доме и так было слишком много мертвецов, чтобы я мог позволить себе добавить в этот список еще один труп. В этой фразе не было признаний в любви или самопожертвования. Это была голая, но правда и браслеты отражали её. Марлоу, перехватив инициативу, перешел к политическим обвинениям: — Вы тайно помогали Ордену Феникса? — Нет. Браслеты мигнули серым. — Так за кого же вы были, мистер Малфой? Драко выдавил выстраданную усмешку. — Я был за то, чтобы выжить и за то, чтобы этот кошмар закончился. Как именно, меня не интересовало. Это была формула человека, который до смерти устал быть пешкой на чужой шахматной доске. Но Комиссия не отступала. Мириэль наклонилась к столу, готовя последний, решающий удар: — Почему вы, Драко Малфой, рождённый в семье преданных сторонников Лорда, несколько раз спасали Золотое Трио? Рискуя не только собой, но и жизнью своей семьи? Тишина в зале стала такой плотной, что было слышно, как шуршат перья, записывающие каждое слово. Драко закрыл глаза и медленно вдохнул, словно собирая остатки сил. — Потому что Волан-де-Морт хотел мира, в котором не было места ни совести, ни выбору. — Он открыл глаза, и их серый стальной блеск прорезал полумрак. — А я хотел другой мир. Мир, где ещё возможно… хотя бы попытаться исправить ошибки. Я не хотел видеть на своих руках чью-либо кровь. Браслеты внезапно полыхнули ослепительным золотом. Редчайшая реакция на абсолютную истину, идущую из глубины души. Перси Уизли, сидевший в рядах минестерских работников, поднял голову. Его глаза были красными от злости. МакГонагалл смотрела на Драко так, будто впервые увидела его. Сейчас перед ней был не наследник фамилии, а мальчик, которого обстоятельства пытались перемолоть в пыль, но так и не смогли раздавить до конца. — Почему вы помогали в финале битвы? — голос Кингсли вмешался, подтверждая значимость момента. — Волан-де-Морт пытался убить всех. Моя семья была обречена при любом исходе. Я сделал выбор, чтобы не дать ему забрать с собой всех остальных. Если суждено было погибнуть, я хотел сделать это человеком, а не проклятым слугой. Кингсли кивнул: — И этот выбор спас жизни. Гермиона подняла полные слёз глаза на Драко. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. Путь их взглядов был коротким, их разделяло всего несколько метров. Их взгляд длился пару секнуд, но по ощущениям это будто было дольше, чем все годы их любви. В этом взгляде было всё: и красный снег, и щиты в небе, и безнадежность их положения. Это было окончательное признание, которое не нуждалось в словах. Глаза Гермионы блестели от невыплаканных слез, и она отвела взгляд, не давая им скатиться. Гарри наклонился к ней и положил руку, поверх её руки, давая ей ощущение поддержки. Кингсли поднялся, и его голос прозвучал как финальный аккорд в этой затянувшейся симфонии признаний. — Допрос мистера Малфоя завершён, — проговорил он, обводя зал взглядом. — Судом будут учтены зафиксированное отсутствие неприменение непростительных заклятий, отмечены попытки саботажа и косвенная помощь Ордену Феникса. А также неоспоримый факт принуждения к службе Темному Лорду под угрозой смерти семьи. В зале повисла звенящая тишина. Люциус Малфой, до этого сидевший неподвижно, как изваяние, подался вперед. В этом мимолетном жесте было столько невысказанного облегчения, сколько не смогла бы передать ни одна молитва. Нарцисса на мгновение закрыла глаза, и её тонкие пальцы судорожно скомкали край платья, выдавая её истинное состояние. Драко встал. Его движения были механическими и выверенными. Словно он всё еще боялся, что малейший лишний жест разрушит ту хрупкую правду, которую он только что выстроил. Браслеты на его запястьях были сняты, но все еще оставляли на коже холодное ощущение от контакта с магией истины. Он шел первым, а авроры двинулись следом за ним. Даже под конвоем он сохранял ту невыносимую, колючую гордость, которая не позволяла толпе увидеть его триумф или его поражение. Гермиона сидела в оцепенении, впившись пальцами в руку Гарри и чувствовала, как внутри всё натягивается до звона. Когда Драко поравнялся с ней, воздух между ними сгустился, превратившись в наэлектризованную стену. Она не дыша смотрела на его профиль - резкий, холодный, пугающе красивый в этом беспощадном свете судебного зала. Она ждала, но Драко не посмотрел на неё. Он прошел мимо, глядя строго перед собой, удерживая маску аристократического безразличия с таким отчаянием, которое граничило с безумием. Он не позволил себе повернуть голову ни на сантиметр. Это выглядело как высокомерие или стыд. Но истина была в том, что это была последняя попытка сохранить лицо перед падением. Он не мог разрешить себе этот взгляд. Всего раз и всё то, что он так тщательно выстраивал, защищая её своим молчанием и своей правдой, могло развалиться как карточный домик. Если бы он посмотрел, зал увидел бы не подсудимого, а мужчину, который готов сжечь этот мир дотла ради девушки на скамье свидетелей. Он не допустил этой слабости, идя под конвоем, и оставлял после себя лишь шлейф звенящей пустоты. Гермиона продолжала смотреть ему в спину. Она чувствовала, как по щеке всё-таки катятся слезы, свидетельство того, что её собственная маска тоже дала трещину. Когда её имя эхом разнеслось под сводами зала, толпа, до этого гудевшая как растревоженный улей, мгновенно затихла в ожидании полного разгрома. Нарцисса Малфой подошла к центру зала так, словно под её ногами был не холодный камень судилища, а натертый паркет бального зала. Прямая спина, высокая шея, подбородок замерший в положении показывающий достоинства. Её ледяной, голубой, взгляд скользил по судьям, не выражая ничего, кроме вежливой отстраненности. Однако от Гермионы, сидевшая на скамье свидетелей, не укрылось то, что скрывала эта женщина. Она видела усталость в уголках глаз и тень бессонных ночей, залегшую под веками. Но еще она видела самую страшную боль матери, которая смотрела на мертвое тело Мальчика-Который-Выжил и хладнокровно солгала в лицо смерти, чтобы спасти своего собственного сына. Этот зал не мог её сломать. Она села. Браслеты на её тонких запястьях сомкнулись с тяжелым лязгом, выглядя как кандалы на падшем ангеле. Стерн Марлоу открыл следующий свиток, его голос снова разрезал тишину: — Леди Малфой, вы находились в непосредственной близости к Волан-де-Морту в течение последнего года войны. Подтверждаете? — Да, — её голос был тихим, но звучал как звон хрусталя. — Вы солгали ему в Запретном лесу? Вы подтвердили смерть Гарри Поттера, зная, что он жив? — Да. По залу прокатилась волна выкриков. Нарцисса даже не шевельнулась, она сидела так, словно эти выкрики были лишь шелестом от осенней листвы в её любимых садах Мэнора. — Почему вы солгали? — Марлоу подался вперед. — Ваша ложь изменила ход истории. Вы осознавали это? Вы признали в Поттере ценность как в герое? Нарцисса подняла на него взгляд. Прямой, чистый и лишенный всякого кокетства или страха. — Потому что я мать. Он тоже был сыном, о нем тоже было кому горевать. Но еще я признала ценность своего сына, который стал плеником Лорда. — Драко в этот момент опустил глаза, сжав кулаки на коленях. Он старался выравнять дыхание, но вид матери в зале суда, под вой толпы, сводил его с ума. — Вы солгали ради того, чтобы убедиться, что ваш сын останется жив? — И да и нет. И… ради прекращения этой войны. Мириэль Стренд перехватила инициативу, её голос был пропитан ядом: — Расскажите Визенгамоту, что на самом деле происходило в вашем доме, когда туда привели пленников. Нарцисса чуть приподняла подбородок. — Мэнор был захвачен Лестрейнджами и Пожирателями. Мы жили… среди дикарей в собственном родовом гнезде. — Вы присутствовали при допросе мисс Грейнджер? Маленькая, почти незаметная дрожь губ, была единственной эмоцией, которую она себе позволила. — Да. Я присутствовала. — Почему вы не вмешались? Почему позволили своей сестре совершать это? Нарцисса ответила медленно, взвешивая каждое слово: — Потому что в тот момент каждый звук, каждый жест, каждый неверный вздох мог убить моего сына. Гермиона почувствовала, как что-то разрывается у неё в груди. Она вспомнила взгляд Нарциссы, когда она увидела её. Она была бледна, а взгляд был почти мертвый. — Вы утверждаете, что Мистер Малфой был в опасности со стороны Беллатриссы? — Нет, — Нарцисса глубоко вдохнула, и её голос потемнел от скрытой боли. — Он был на грани смерти. Когда Беллатрисса начала пытать мисс Грейнджер… Драко..., нам с Люциусом пришлось вывести его из зала. Он рвал руками собственные волосы, он падал на пол, он задыхался так, словно его собственные легкие больше ему не подчинялись. Я думала, он умирает у меня на глазах от невыносимости происходящего. Шум в зале стал оглушительным. Драко напрягся, скулы побелели до синевы. Тео и Блейз сидели неподвижно, не отрывая от него взгляда, будто в любой момент были готовы кинуться к нему. Однако взгляд Тео на минуту нашел Гермиону. В нем читалось глубокое сожаление. — И вы… защитили его? — Да, и я бы сделала это снова. Сто раз. Против всего мира. В этот момент браслеты на её тонких запястьях вспыхнули ослепительным золотым светом. Сияние было настолько мощным, что судьи невольно зажмурились. Магия артефакта подтверждала первобытную, неумолимую истину, которую нельзя было оспорить никаким законом. Нарцисса не мигала, глядя прямо на судей, сквозь золотистое марево своего признания. Гермиона видела, как этот свет отражается в серых, полных боли глазах Драко. Визенгамот замер. Перед ними была не сообщница террористов, а мать, чья преданность к своему ребенку стояла выше морали, выше страха и выше жизни. — Вы и Беллатриса Лестрейндж были близки? Нарцисса посмотрела на судью так, что по залу прошел ощутимый мороз. — Мы были сестрами по крови. Но это не одно и то же, что быть союзницами. Она поддерживала только Лорда и свои собственные тени. Я боялась её методов. И я делала всё, чтобы мой сын не стал похожим на неё. Браслеты были голубыми, подтверждая её слова. Зал зашептался: «Она ненавидела собственную сестру…» Мириэль опустила голос до опасного шепота: — Знали ли вы, что ваш сын саботировал приказы Лорда? Например, во время операции семи Поттеров? Нарцисса даже не моргнула. — Да. Гул в зале был такой силы, будто в него ударила молния. — Вы знали заранее? — Нет. Я узнала это позже, когда он вернулся. Я скрыла это. Любая мать выберет жизнь своего ребенка над требованиями любой войны. Цвет ее браслетов не менялся. Гермионе сейчас было странно слышать, что Нарцисса знала так много. Она так долго хранила это в тайне, балансируя на краю гибели. — Леди Малфой, — вмешался Марлоу, неожиданно голос его был мягок. — Вы понимаете, что ваши действия фактически спасли наш мир? — Нет, — отрезала она. — Я спасла сына. А мир спасли те, кто сражался. — Она медленно повернула голову и посмотрела прямо на Гермиону. — И те, кто терпел невыносимую боль, чтобы дать Гарри Поттеру шанс. Гермиона задержала дыхание. Эти слова были признанием. Между ними, в этом холодном зале, на мгновение возникла связь, которую невозможно было разорвать. Марлоу закрыл свиток: — Последний вопрос. Кем вы себя считаете после всего, что совершили? Ответ был мгновенным и острым, как сталь: — Матерью. Это был самый яркий свет, что излучался сегодня за весь день допроса. Зал вздохнул в едином порыве. Гермиона смотрела на Нарциссу Малфой и понимала, что это не просто аристократка в шелке. Это женщина олицетворяла собой самую опасную и великую силу, существующую в природе. Эта сила была способна обмануть даже дьявола ради своего ребенка. И в этом она была бесконечно права. Одно только произнесенное «Люциус Абраксас Малфой», и страх с острой жаждой крови и расправы пропитал весь зал. Он шёл медленно, сохраняя величественную осанку, которую не смогли сломить ни месяцы опалы, ни страх перед Азкабаном. Его волосы были безупречно уложены. Подбородок был поднят высоко, будто он всё ещё принимал гостей в своём поместье. Люциус был похож на античную статую, которую пытались разбить кувалдами. По ней вроде и пошли трещины, но она всё равно стояла на своём постаменте. Несмотря на браслеты, надетые на его запястья, он сидел так словно владел этим залом. Гермиона заметила, что когда металл коснулся его кожи, Драко сжал челюсти и напрягся. Кандалы отца сдавливали сердце сына. Стерн Марлоу раскрыл свиток с таким видом, будто уже зачитывал ему приговор. — Мистер Малфой. Подтверждаете ли вы, что были одним из ближайших доверенных лиц Волан-де-Морта? Люциус наклонил голову, словно выслушивал вопиющую глупость от нерадивого слуги. — Я был… человеком, который делал то, чего от него требовали обстоятельства. — Это «да»? — надавил Марлоу. — Это «я никогда не был глупцом», — парировал Люциус. Браслеты мигнули. Обтекаемая, политическая, но правда. Луциус Малфой не собирался каяться, он собирался вести переговоры. Марлоу прищурился, ему явно не нравился этот тон. — Какова была ваша реальная роль? В списках тех, кто принимал участие в рейдах, ваше имя не указывается. В открытых сражениях вас не видели. Вы боялись замарать мантию на передовой? Люциус чуть улыбнулся уголком рта, это выглядело опасно: — Я предпочитал влиять на ход событий, а не махать палочкой в канавах. Война выигрывается не дуэлями, мистер Марлоу. Она выигрывается информацией и ресурсами. А ими я всегда владел в избытке. Браслеты вспыхнули и Гермиона почувствовала, как по рукам пробежали мурашки. Он не врал, Люциус Малфой всегда был мастером интриги, и сейчас он выкладывал карты на стол. Зал загудел от возмущения и гнева, но он оставался невозмутим. — Информация? — голос Марлоу стал жестче и он резко перевернул лист. — У нас есть сведения, что вы неоднократно подделывали отчеты для егерей. В частности, мы просмотрели данные о Годриковой впадине. Вы намеренно исказили координаты и время, что позволило Поттеру и Грейнджер уйти от засады? Шёпот в зале перерос в глухой ропот, кто-то же громко закашлял будто задыхался. Люциус еле заметно сжал пальцы на подлокотниках. — Я предоставлял информацию, которую у меня запрашивали и делал это так как считал нужным. Эти ошибки в координатах спасли ваш мир, судья. И если бы я этого не сделал, мы бы сейчас не вели эту беседу. Кингсли нахмурился, осознавая масштаб тихой игры Малфоя-старшего и то, куда это может привести. — Что вы делали в тот момент, когда в вашем доме пытали мисс Грейнджер? Вы пытались предотвратить пытки? Ваш сын указал на то, что вы остановили его. Люциус медленно повернул голову, и его глаза - два серебра остановились на судье. — Мы не могли остановить пытки. И да..Я… сдерживал моего сына. Гул прокатился по трибунам. — Он пытался вмешаться? — спросила Стренд. — Он пытался погибнуть, — отрезал Люциус, его голос дрожал от ярости. — И я, как отец, этого не позволил. Я выбрал жизнь своего единственного наследника, а не бессмысленный героизм, который привел бы к убийству на полу моей гостиной. Я выбрал реальность. Браслеты сверкнули. Драко опустил взгляд, его скулы были напряжены до предела. Гермиона вспомнила ту хватку, которой Люциус удерживал Драко в гостиной. Мириэль не выдержав решила ударить с неожиданной стороны. Она хотела подловить Малфоев, выяснить почему же Драко спас плеников. Возможно ответ бы перевернул весь магический мир. — Считаете ли вы, что ваш сын спасал мисс Грейнджер по личным причинам? Гермиона застыла раскрыв рот в немом вопросе, а Драко будто перестал дышать. Люциус медленно повернул голову к сыну. В этом взгляде была вся вековая мудрость и вся горечь Малфоев. — Я считаю, что мой сын , человек, который сделал всё, чтобы не стать чудовищем в мире, который этого требовал. — То есть? Это да или нет?— настаивала Стренд. — Я сказал всё, что хотел. — Вы одобряли методы мадам Лестрейндж? Люциус выдохнул, и в этом звуке была вся вековая усталость аристократа. — Я боялся её и презирал. Сестра моей жены, была женщиной, способной убить за полсекунды. Она была угрозой не только врагам, а всем, кто находился рядом с ней. Она была примером того, кем становятся люди, когда фанатизм полностью затмевает разум. Толпа на трибунах, еще недавно жаждавшая его крови, вдруг притихла. Никто не ожидал, что предполагаемая правая рука Лорда признает страх перед собственной семьёй. Марлоу перелистнул страницу, ища подходящий вопрос. Ответы сбивали с толку. — Давайте перейдем к финалу. Битва за Хогвартс, — голос обвинителя стал жестким. — Свидетели утверждают, что в самый разгар сражения вы, мистер Малфой, вступили в жестокую дуэль с Антонином Долоховым. Люциус промолчал, лишь чуть выше поднял подбородок, сохраняя на лице выражение ледяного достоинства. — Долохов собирался нанести удар мисс Грейнджер, — продолжал Марлоу, в упор глядя на подсудимого. — Вы сразили его. Почему? Его вы тоже презирали или защищали мисс Грейнджер? Люциус медленно повернул голову. Его взгляд остановился на Гермионе. — К тому моменту я уже всё решил, — произнес Люциус, и его голос зазвучал подобно ударам колокола. — Темный Лорд проиграл в тот самый миг, когда позволил своим псам охотиться на детей собственных последователей. — он бросил короткий взгляд на Тео Нотта — Долохов был бешеным животным, конечно я его презирал. А мисс Грейнджер…, — он сделал паузу, тщательно подбирая слова, — мисс Грейнджер была слишком важна для того будущего, которое я хотел видеть для своего сына.... и его друзей. Браслеты на его запястьях оставались глубоким синим. Гермиона чувствовала, как ее все еще не покидает ощущение мороза на коже. Она снова оказалась там, в эпицентре мясорубки на школьном дворе. Хаос заклинаний и Люциус Малфой появивщийся среди ада. Она вспомнила, как Долохов вышел из завесы пыли, как его маслянистые глаза скользнули по ней, обещая подземелья и рабство. Вспомнила ту тошноту и ледяной ужас, который сковал её тело. И Люциуса.... Малфой-старший тогда выпрямился, превратившись в грозное изваяние. В его глазах вспыхнуло бешенство, которое не прощает подонкам права даже говорить о «собственности». Гермиона увидела, что Люциус тоже снова проживает ту расправу. Он сражался тогда не за Орден и не за Грейнджер лично. Он сражался за саму идею того, что никто не смеет распоряжаться жизнями тех, кто находится под защитой имени Малфоев. Его заклинания были быстрыми, как удары хлыста. «Вниз. Живо!» эхом отозвалось в голове Гермионы. Он руководил её действиями, превращая их в единый механизм. Ветеран и талантливая ученица. Она помнила, как упала на колени, а Люциус обрушил на Долохова всю ту ярость и унижение, которые копились в нем годами службы безумцу. — Я не позволил бы тебе стать «трофеем» для этой мрази, — закончил Люциус, глядя прямо на Гермиону Грейнджер сидевшую на скамье. — Я защищал право человека на свободу от животных, подобных Долохову. Потому что мир, который строил Лорд, превращал нас всех в скот. А я… Я Малфой. Я не скот и не пастух для рабов. Толпа застыла в звенящей тишине, все ожидали услышать чудовищные рассказы наполненные кровью. Но вместо этого они оказались на исповеди человека, прошедшего через ад. Кингсли медленно кивнул, признавая ценность этого свидетельства. Люциус Малфой только что доказал, что его верность Лорду была мертва задолго до финального удара Поттера. Марлоу закрыл свиток, голос его не был таким же агрессивным как в начале допроса. — Последний вопрос, мистер Малфой. Что, по-вашему, значит быть виновным? Люциус заговорил. Его фигура в лучах магического света казалась несокрушимой. — Виновный это тот, кто продолжает оправдываться. Я же даю вам факты и несу за них ответственность. Я не прошу милосердия, но требую справедливости для тех, кто выживал в аду, не имея возможности отказать от своих ошибочно принятых решений будучи молодым. Он закончил. Кингсли медленно поднялся со своего места: — Допрос Люциуса Малфоя окончен. Драко закрыл глаза, его плечи наконец расслабились. Блейз Забини на трибуне шепнул Теодору Нотту: — Кажется, он все таки только что спас свою шею. И он вытащил нас всех. Люциус выходил из круга света так же величественно, как и вошел. Он не посмотрел на зал, что жаждал его крови. Он смотрел на жену и сына. И в этом взгляде Малфои снова стали единым целым, непобедимым и свободным. Когда в зале №10 прозвучало имя Теодора Нотта, по трибунам прошел странный, едва уловимый холодок. Это не был страх, какой внушал Люциус, и не жажда расправы, направленная на Драко. Все знали Пожирателя Смерти Нотта. Все его презирали, даже свои. Это был абсолютно дикий человек, лишенный всего человеческого. И теперь все жаждали увидеть его сына. У судей была информация об интелекте и результатах подсудимого, выданная им с архивов Хогвартса. Теодор шёл спокойно, как будто это был тихий зал библиотеки. Высокий, с идеально прямой спиной и взглядом, настолько глубоким и проницательным, что члены Визенгамота невольно отводили глаза. Он сел, и браслеты сомкнулись на его запястьях. Стерн Марлоу посмотрел на него с интересом и поднял серый свиток. — Мистер Нотт. Подтверждаете ли вы, что носите Метку Пожирателя Смерти? Гермиона почувствовала, как её дыхание сбилось, в голове гулом стоял вопрос кто же еще из слизеринцев был клеймен. Тео медленно, почти торжественно, закатал левый рукав. На бледной коже отчетливо проступил черный силуэт змеи и черепа. Метка на нем выглядела странно. Она казалась чужеродной, врезанной в плоть силой, но не принятой душой. — Да. Я ношу Метку, — голос Тео был ровным, как стальной клинок. — Её наложили на меня не по желанию, а по крови моего отца. Магия подтверждала отсутствие воли носителя. — Вы разделяли идеологию вашего отца? — спросил Марлоу. Тео усмехнулся, краем губ. Лицо отображало полное омерзение, казалось сам вопрос был для него оскарбителен. — Разделял? Нет. Я изучал её, как изучают яд, чтобы знать, чем именно он убивает. Марлоу осел в кресле, пораженный этой трактовкой. — Мой отец не был просто преступником, — Тео чуть наклонил голову. — Он был монстром. Он запытал мою мать до смерти. Он пытал меня с малых лет, чтобы «усилить кровь». Круциатус и побои - вот чем запомнился мне родитель. Он служил Лорду не только разумом и естеством, он служил ему своим безумием. И я презирал его. Сияние браслетов стало невыносимым. Зал вздрогнул от ужаса. Гермиона закрыла рот рукой, чувствуя, как слезы обжигают глаза. Она знала, что Тео скрытный, но такая бездна боли за его спокойствием… Мириэль Стренд подалась вперед, её голос дрожал: — Мистер Нотт, в отчетах аврората указано, что в финале Битвы за Хогвартс ваш отец был убит. Смертельным проклятием. Это сделали вы? В зале воцарилась мертвая тишина. Тео посмотрел на свои руки в кандалах. — Да. Я убил его. Проклятием Авада Кедавра. Гул в зале нарастал, как шторм. Убить отца, применить Непростительное это был смертный приговор. — Вы понимаете, что это означает? — бесстрастно спросил Марлоу. — Вы применили высшую темную магию! — Я применил милосердие к миру, — отрезал Тео, и его голос перекрыл шум. — Я сделал свой выбор. Я уничтожил монстра, который породил меня. Я уже передал Аврорату полный список всех его преступлений. Сделку за сделкой. Проклятие за проклятием. Мне нечего скрывать. Я не он. Марлоу попытался сменить тему, чтобы вернуть контроль: — Являлись ли вы соучастником саботажа Драко Малфоя? Тео посмотрел на него как хирург на нерадивого студента. — Нет. Я не знал деталей его планов. Но я скажу вам другое: Драко Малфой единственный человек среди нас, которого Лорд так и не смог сломать. Даже его Метка чаще всего оставалась молчащей. — Вы защищали его? — вкрадчиво спросила Мириэль. — Да. Потому что если бы пал он - пал бы я. Пал бы весь Слизерин. Я защищал возможность жить в мире, где разум важнее чистоты крови. Где мои друзья не будут следующими жертвами и фанатиками вроде Беллатриссы или моего отца. Марлоу закрыл свиток, чувствуя полное поражение перед этим интеллектом. — Последний вопрос. Кто вы на самом деле, Теодор Нотт? Тео замолчал на долгую минуту. В этой паузе, казалось, решалась судьба всего их поколения. — Я сын монстра, который выбрал быть человеком. Я носитель Метки, которой не хотел. И если вы ищете того, кто сохранил остатки морали даже в доме где царствовали Лестрейнджи…, — он бросил заметный, полный достоинства взгляд на Драко, — …вы смотрите не на правильного человека. Кингсли поднялся: — Теодор Нотт. Допрос завершён. Тео встал. Ни одного лишнего жеста. Проходя мимо Драко и садясь, он на секунду положил ладонь ему на плечо. Этот жест, такой простой и человечный, сказал залу больше, чем все речи. Озвученное «Забини, Блейз », изменило атмосферу в зале как по щелчку. Это не было похоже на явление подсудимого или свидетеля, Блейз шел так, словно опаздывал на закрытую вечеринку в одном из палаццо Венеции. Легко, лениво, с грацией хищника, который точно знает, что все камеры и взгляды направлены на него. Рубашка была расстегнута на одну пуговицу больше, чем позволял строгий этикет. Проходя мимо столов обвинения, он умудрился мимолетно подмигнуть одной из стажерок министерства. Девушка вспыхнула, а зал захлебнулся возмущенным шепотом. Он сел в кресло, и когда браслеты сомкнулись на его запястьях, Блейз лишь раздосадованно вздохнул: — Надеюсь, они не испортят манжеты. Это ручная работа. Даже Кингсли Шеклболт едва заметно дернул уголком рта, скрывая улыбку. Гермиона же напряглась, она знала, что за этим спектаклем скрывается один из самых острых умов их поколения. Стерн Марлоу, явно сбитый с толку таким нахальством, начал с очевидного: — Мистер Забини, подтверждаете ли вы, что Метки Пожирателя Смерти у вас нет? Блейз картинно развел ладонями: — Очевидно. Но если вы хотите проверить лично, мистер Марлоу… я не возражаю. Хотя предупреждаю: от близости со мной обычно краснеете вы, а не я. Комиссия буквально задохнулась. Марлоу побагровел до корней волос, а Драко на своей скамье прикрыл лицо ладонью, беззвучно содрогаясь то ли от смеха, то ли от ужаса за друга. — Придите в себя Мистер Забини!!! Вы находитесь в суде! Продолжим, ваш отец был Пожирателем? — Был. Пока его не убрали за непомерные долги и еще более непомерную глупость. Я его почти не помню. — Блейз усмехнулся. — А вот моя мать, женщина с безупречным вкусом. Особенно в мужчинах. Каждый её муж был просто временным кошельком с ногами. Политика интересовала её только тогда, когда она совпадала с балансом её банковского счета. Браслеты вспыхнули синим. Несмотря на напряжение, кто-то в зале хохотнул, оценив циничную честность Забини. Тон Марлоу стал еще более грозным и серьезным, очевидно, что ему не нравилось как поясничает этот нахал. — Вы близко общались с Драко Малфоем ? — Слишком близко, чтобы обсуждать это в приличном обществе, — лениво бросил Блейз, а когда одна из дам на трибунах подавилась воздухом, уточнил: — Это называется дружба, господа. Редкое явление в наши дни. — Вы подтверждаете, что Драко Малфой не был добровольным сторонником Лорда? — Добровольно? — Блейз вдруг перестал улыбаться. Его голос стал холодным и четким. — Драко добровольно сдает только экзамены под угрозой профессора МакГонагалл. — Он обернулся, нашел профессора в толпе и одарил ту улыбкой. — Война не спрашивала его согласия, она нашла его по фамилии и крови. Вы бы видели его в те годы или месяцы в Мэноре… Он был похож на человека, которому каждый день в грудь вбивают новый гвоздь. Он был как призрак, даже мы его не могли привести в порядок. Но кретин всё равно держал спину прямой, потому что Нарцисса смотрела на него и он не мог позволить себе упасть ради неё. — Нарцисса Малфой поддерживала режим? — Нарцисса Малфой поддерживала только своего сына, — Блейз наклонился вперед, и его хищное обаяние сменилось пугающей серьезностью. — Она прятала трещины на собственной душе, прикрываясь роскошным макияжем. Она была щитом Драко, а он её единственным смыслом не сойти с ума. Марлоу задал следующий вопрос: — Плен мисс Грейнджер. Вы видели пытки? Блейз медленно втянул воздух через нос. — Меня бы Беллатриса разорвала только за взгляд на её «добычу». Нас не было в тот момент в Мэноре. Я не видел саму пытку, но я видел, что было после. Я видел Драко Малфоя. Он выглядел так, будто сама смерть пришла за ним. Его трясло так, что у меня зубы стучали от одного взгляда на него. — Наблюдали ли вы изменения в Малфое за годы учебы? — О да, — Блейз начал отбивать пальцами по подлокотникам. — Драко совершил самое страшное преступление для Слизерина - он становился человеком. На четвертом курсе он перестал воспринимать половину школы как пыльную мебель. На пятом играл роль мерзавца со значком. А на шестом…, — Блейз на мгновение замолчал, и его голос приобрел ту вкрадчивую, опасную мягкость, от которой у сидящих в зале поползли мурашки по коже. — Драко Малфой научился бояться. Мириэль Стренд чуть приподнялась и вглядывалась в лицо Забини, словно пытаясь найти там истинну. — Чего именно? — спросила она. — Провала? Смерти своей семьи? Блейз усмехнулся. Это была странная усмешка, горькая и понимающая одновременно. — Потерять то немногое, что было ему по-настоящему дорого. Гермиона резко, со свистом вдохнула воздух. В груди стало тесно, а сердце забилось о ребра в бешенном ритме. Она чувствовала на себе взгляды Тео, но не смела поднять глаз. «То немногое...». Это могло значить что угодно. Мать, честь, жизнь или одну гриффиндорку, которую он когда-то догнал и прижал к стене на Святочном балу. Это было так расплывчато и одновременно так конкретно, что зал на секунду погрузился в оцепенение. Марлоу, почувствовав, что контроль над допросом снова ускользает, ударил ладонью по столу: — Уточните, мистер Забини! Хватит загадок и перестаньте наконец поясничать. Отвечайте, что именно было ему дорого настолько, что это изменило его поведение? Блейз медленно обвел зал взглядом, выдержал паузу, которая заставила даже Кингсли затаить дыхание, и вдруг его лицо озарила та самая невыносимо самовлюбленная, хищная улыбка, за которую его обожали и ненавидели. — Моя нереальная красота, конечно, — промурлыкал он, поправляя и без того идеальный манжет. — Драко всегда понимал, что если со мной что-то случится, его эстетическое восприятие мира будет безвозвратно испорчено. А он, как вы уже наверное успели заметить, эстет. Зал взорвался, кто-то был возмущен, а кто-то все же давил свой смех, изображая кашель. Даже суровые авроры, стоявщие у дверей, фыркнули. Некоторые члены Визенгамота не смогли сдержать улыбок. Это было так в стиле Забини, превратить смертельно опасный момент в абсурдную шутку, за которой он спрятал истину, как кинжал под шелком. Марлоу покраснел так, что стал похож на перезрелый помидор. — Мистер Забини! К порядку или мне придется вывести вас из зала! Блейз лишь лениво развел руками, но его глаза оставались холодными и внимательными. Браслеты на его запястьях были серыми. Магия подтверждала правду: Драко действительно боялся потерь. А то, что Блейз подставил под этот удар свою «красоту», было лишь виртуозной ложью во спасение той самой правдой, которую никто не смог бы использовать против них. — Вы взаимодействовали с Гриффиндором? — Да. Особенно с рыжей Уизли.— Блейз лениво усмехнулся. — Она как-то пыталась ударить меня учебником. Я увернулся, но её оценка по ЗОТИ определенно должна была вырасти. Я защищал её в последний год, потому что у этой девчонки яйца побольше, чем у многих из нас. — Последний вопрос, мистер Забини. Что вас связывает с Малфоям? — судья был на грани, и уже не сдерживал своего возмущения. Блейз стал по-настоящему серьезным. Ирония исчезла. — Это моя семья. Они единственные взрослые, которые не пытались сделать из меня чью-то тень. Люциус учил меня политике. Нарцисса тому, что сила не всегда в палочке. А Драко… Драко Малфой был тем идиотом, который еще в детстве придумал и возглавил наше братство. И если вы спросите меня, кому я обязан жизнью…, — Он поднял глаза и посмотрел прямо на Драко. — Я отвечу: им. Браслеты вспыхнули настолько ярко, что могли бы осветить весь зал. Это будто была не просто правда, это была клятва верности. Кингсли поднялся: — Допрос Блейза Забини завершен. Когда Блейз проходил, Драко повернул голову и едва заметно кивнул другу. Блейз усмехнулся в своей привычной манере, но в его темных глазах стояла сталь. Он сделал то, что должен был - превратил суд в фарс, а правду в несокрушимый щит для своей семьи. Когда Кингсли произнес: «Гарри Джеймс Поттер, пройдите к трибуне», зал не просто замолчал. Он застыл, словно под действием массового «Петрификус Тоталус». А потом заговорили все разу, Кингсли пришлось дважды унимать публику. Когда-то Гарри так же, как и Малфой, сидел в этом зале, а Дамблдор защищал его. Сейчас в нем не осталось ничего от того взъерошенного мальчишки, которого помнили эти стены. Он выглядел взрослым, с невидимой пылью сотен битв на плечах. Он сел. Браслеты на его запястьях казалось сомкнулись мягче, чем у других, почтительно, словно сам металл признавал его право на правду. Тишина стала абсолютной. Стерн Марлоу прочистил горло, его голос звучал почти робко: — Мистер Поттер, с какой целью вы пришли сегодня? — С целью сказать правду, — ответил Гарри, и его голос был спокойным и глубоким. — Не ту, которая удобна министерству или общественности. Ту, которая была на самом деле. На протяжении шести лет между нами с Драко Малфоем была вражда, ненависть и постоянное соперничество. На шестом году обучения к этому добавились страх и презрение. — Гарри медленно повернул голову и посмотрел прямо на Драко. Тот сидел неподвижно, застыв, как каменное изваяние. — Теперь…же я вижу не мальчика, я вижу человека, который пытался выжить в аду, пока мы сражались снаружи. В зале кто-то тихо перевёл дух. Напряжение начало вибрировать в воздухе. Было неожиданно, что Герой войны станет защищать Пожирателя. — Мистер Поттер, как вы прокомментируете эпизод с неизвестным щитом в ночь «Семерых Поттеров»? Гарри опустил взгляд на свои руки, вспоминая ту безумную гонку в облаках. — Щит был. Источник? — Гарри поднял глаза на судей, и в них блеснула сталь: — Драко Малфой. Марлоу выждал, когда гул голосов после слов Гарри утихнет. Его голос стал тише, приобретая ту вкрадчивую остроту, которая всегда предшествовала самому болезненному вопросу. — Мы услышали много о саботаже, мистер Поттер. Но давайте вернемся в Мэнор. Март девяносто восьмого. Расскажите суду, что вы видели там. Как вели себя подсудимые? Гарри замер. Он выдержал вой волчьей банды, он выдержал аваду дважды, но воспоминание о том дне всё ещё жгло его изнутри, как раскаленное клеймо. Он закрыл глаза и перед ним снова возник сырой полумрак подземелья Малфоев. — Мы были в подземелье, за решеткой. Драко Малфой не просто спустился к нам, — голос Гарри прозвучал глухо, вибрируя от напряжения. — Он сорвался еще до того, как дошел до решеток. Я видел это сквозь прутья. Его буквально выворачивало наизнанку. Все напряженно молчали. Гермиона судорожно втянула воздух, её плечи мелко задрожали. Драко на скамье подсудимых не шевельнулся, но его лицо стало мертвенно-серым. Марлоу подался вперед не сдерживая интереса: — Вы говорили с ним в тот момент? — Я позвал его. Драко поднял голову, и это было зрелище, от которого можно было сойти с ума. К нему спустилась Нарцисса Малфой. Она поставила «заглушку», чтобы наверху не слышали его криков. Нарцисса ударила его по щеке, чтобы вернуть в реальность. Она сказала ему: «Ты хочешь её спасти? Тогда ты встанешь. Вдохнёшь и закроешься». — Закрыться? — тихо спросила Мириэль Стренд. — Да, окклюменция. Я видел, как это происходит, — Гарри почти физически ощутил тот холод, что веял от его воспоминаний. — Внутри него будто со скрежетом щёлкнули стальные задвижки. Он поднялся, Нарцисса наложила очищающие чары, и к нашим решеткам подошел уже не сломленный человек, а мертвая маска. В его глазах была плоская пустота. Он подошел к нам и начал играть роль мерзавца. Положил наши палочки, отобранные егерями, в задний карман брюк. Так, чтобы они оказались на уровне вытянутой руки. А потом начал рассуждать о «мерзком домовике», который всё еще вписан в систему защиты Мэнора. Он буквально диктовал нам план побега, глядя в пустоту, пока наверху снова начались пытки и крики. — Вы утверждаете, — подвел итог Кингсли, — что в ту ночь мистер Малфой находился в состоянии предельного эмоционального краха и сознательно выбрал путь саботажа ради спасения пленников? — Я утверждаю, — Гарри посмотрел прямо в глаза Драко, — что в ту ночь в подвале, Драко Малфой сгорел заживо. Всё, что он делал после - отдал палочки, звал домовика и врал Беллатрисе, это было попыткой вынести из этого огня хотя бы нас. Он не просто пытался остановить пытки. Он уничтожил себя, чтобы Гермиона Грейнджер осталась жива. Свет браслетов залил всю трибуну, подтверждая каждое слово. Это была истина, омытая кровью и грязью подземелья. — Судья Марлоу, семейство Малфой делали неправильные вещи. Ужасные вещи, — Гарри сделал паузу. — Но в ночи, когда это было важнее всего, когда от этого зависел исход войны, они делали правильный выбор. Марлоу закрыл свиток, понимая, что обвинение рассыпается в прах под тяжестью этого свидетельства. Гарри глубоко вдохнул. Он посмотрел на Гермиону. Она сидела бледная, как снег, её глаза были влажными от слез, и в этом взгляде, которым они обменялись, была вся их общая история боли. Это была правда Мальчика-Который-Победил. И против неё у правосудия не было оружия. Гермиона медленно встала, ей захотелось оказаться далеко-далеко. Её вызывали. В этот момент в ней было что-то от раненой львицы, которая несмотря ни на что, продолжает идти вперёд с высоко поднятой головой. Драко смотрел на нее не отводя глав. Его одолевало чувство невыносимой близости и пугающей пустоты одновревенно. Он будто стоял на краю пропасти, а между лежали тысячи непроизнесенных для нее слов. Ему казалось, что её движения поднимали легкий поток воздуха, который касался его лица. Он смотрел на то, как свет от ламп переливается в её волосах, и ему хотелось прикоснуться к ним. Пропустить ее локоны сквозь пальцы и ощутить их мягкость. Малфой чувствовал, как его окклюменция, пропуская внутрь разрушительную волну осознания того, что она здесь, она жива, и она снова его спасает. Стерн Марлоу заговорил и его голос звучал почтительно, но с оттенком скрытого любопытства: — Мисс Грейнджер, каков ваш опыт взаимодействия с подсудимым младшим Малфоем до начала открытых военных действий? — Он был моим сокурсником, — ровно ответила она, и в её голосе появилась странная, почти официальная дикция. — Мы учились вместе шесть лет. Мы сталкивались в библиотеке, в коридорах, на уроках. Чем старше мы становились, тем отчетливее я видела, что его нападки превращаются в пустую форму. На четвертом, на пятом курсе… он просто следовал сценарию, который от него ждали. Браслеты на её запястьях не вспыхнули золотом. Они медленно налились тяжелым серым в перемешку с синим цветом. В зале пронесся шепот. Магия чувствовала, что за сухими ответами скрыты пласты воспоминаний, которые Гермиона намеренно оставляет в тени. Марлоу прищурился, глядя на её руки. — Вы описываете его как обычного сокурсника, мисс Грейнджер, но артефакт фиксирует значительное эмоциональное напряжение. Вы боитесь его? Или, возможно, испытываете иные чувства, которые мешают объективности? Гермиона не отвела упрямого взгляда. — Я испытываю чувство справедливости, мистер Марлоу. И я говорю вам: к шестому курсу он стал другим человеком. Тем, кто осознал, что его положение стало не привилегией, а клеткой. Это был единственный способ, которым она могла защитить их общее прошлое, не подставив его под новый удар. Она назвала его «сокурсником», сохранив за этим словом право на всё то, что произошло между ними в тени школьных ниш и пустых кабинетов. Марлоу выдержал паузу, глядя на то, как серебристо-синее марево браслетов медленно растворяется в воздухе. В этом свете не было уверенности, только холодная, колючая честность человека, который защищает не только подсудимого, но и своё право на тайну. — Опишите тот день в Малфой-Мэноре, — голос обвинителя стал тише, почти вкрадчивым. Гермиона глубоко вдохнула,но голос остался устойчивым: — Беллатрисса Лестрейндж пытала меня. Физически Круциатусом и ментально. Она использовала заклятие, чтобы вытащить воспоминания. В зале кто-то вскрикнул от ужаса. Пытка сознания, взлом разума без щитов. Это считалось запредельной жестокостью. — Вы видели Драко Малфоя в этот момент? — Да. — Он участвовал в допросе? — Нет, — Гермиона отрезала это почти резко. — Пытался ли он вмешаться? И тут она впервые сорвалась. В её глазах блеснул гнев, смешанный с невыносимой болью, которая годами копилась за стенами логики. — Он пытался бы, если бы хотел совершить самоубийство прямо там. Но он стоял рядом… и я видела его лицо. Я видела, что ему было хуже, чем мне. Его сжигало заживо то, что он вынужден был быть свидетелем. Драко закрыл глаза, судорожно сжав челюсти так, что зубы скрипнули. Он снова слышал этот крик в голове, снова чувствовал тот парализующий ужас. Отец рядом положил руку ему на плечо и крепко сжал. — Он солгал о личности Поттера? — продолжал Марлоу. — Да. Он отрицал очевидное, глядя Гарри в лицо. Он пытался выиграть нам время. Пытался защитить меня. Шёпот по залу стал оглушительным. Марлоу подался вперед, чувствуя, что нащупал нерв: — Защитить вас? По какой именно причине? Почему наследник Малфоев так рисковал ради…, — он запнулся, подбирая слово, — ради вас? Гермиона на секунду замерла. Перед глазами вспыхнул Святочный бал, четвертый курс, пустые коридоры Хогвартса и тот самый «серый» туман полуправды, который она только что выстроила. Она прикусила губу, на мгновение превращаясь в ту напуганную девочку из гостиной Мэнора, но тут же взяла себя в руки: — Потому что он не хотел смерти сокурсника на своей совести. Только это. Марлоу мгновенно впился взглядом в её запястья: — Вы что-то недоговариваете, мисс Грейнджер. Эти всполохи серого… Артефакт фиксирует, что «совесть» лишь часть картины. Были и другие причины? Личного характера? Гермиона выпрямилась, и её взгляд стал таким ледяным, что обвинитель невольно отшатнулся. — Я не обязана разглашать личные мотивы других людей, — холодно ответила она. — Я здесь, чтобы свидетельствовать о фактах, а не о догадках. А факт в том, что Драко Малфой нас не выдал. Он выбрал саботаж, когда мог выбрать верность. И если вас интересует, что было в его голове в тот момент - спрашивайте его. Моя правда перед вами. Браслеты засияли ровным, холодным синим, подтверждая её право на молчание. В зале повисла звенящая тишина. Все поняли, что Грейнджер построила стену, которую не пробить никаким допросом. Она защитила его, не сказав ни единого лишнего слова, но оставив в воздухе вопрос, на который каждый в зале уже нашел свой собственный, тайный ответ. — Семья Малфоев помогла вам сбежать? — голос Марлоу эхом отразился от каменных сводов. — Да, и сделали это из человечности, — Гермиона произнесла это слово так, словно бросала вызов всему залу. — Они были сломаны. Разрушены этой войной до основания. Но в них осталось достаточно света, чтобы не позволить детям умирать в их собственном доме. Это признание от героини войны, пережившей пытки в Мэноре, весило больше, чем сотни томов следствия. Гермиона отвела глаза от судьи и повернулась в сторону. Она не видела перед собой подсудимого. Она смотрела на него как на человека, который видел её беззащитной, который делил с ней всю ее любовь, вынужден был узнать худщую правду, а после слушать её крики. Гермиона выдержала паузу, чувствуя, как взгляды сотен людей впиваются в неё. — Он не выбирал эту войну, — её голос окреп, наполняясь стальной уверенностью. — Но он выбрал не быть монстром, когда у него была вся власть для этого. И этого достаточно, чтобы дать человеку шанс начать всё заново. Сияние было интенсивным, что на мгновение стерло границы заливая всё пространство мертвенно-белого зала теплым, торжествующим блеском истины. Это была финальная точка. Правда Гермионы Грейнджер не оставила камня на камне от обвинения. Зал жужал как улей, отовсюду слышался поток голосов. Никто не оставался равнодушным. Все присутствующие были напряжены. Журналисты строчили, не поднимая голов, авроры переглядывались, не скрывая изумления. После слов Гермионы Грейнджер, Золотой Девочки, чья честность была эквивалентом закона - атмосфера в помещении изменилась. Обвинение, еще утром казавшееся несокрушимым, теперь рассыпалось от одного прикосновения правды. Люциус Малфой сидел неподвижно и в его груди боролись чувства, которые он никогда не привык выставлять напоказ. Первым было дикое, почти болезненное облегчение. Он, политик до мозга костей, понимал, что этот раунд выигран. Грейнджер и Поттер не просто дали показания, они спасли им жизнь. Но второе чувство было куда сложнее. Люциус видел цену, которую Драко заплатил за то, чтобы эта девушка сейчас стояла здесь. На мгновение Малфой-старший почувствовал нечто похожее на жгучий стыд. За Мэнор, за Долохова, за то, что его сын стал мужчиной в аду, который он сам, Люциус, помогал строить. Кингсли поднялся и его фигура заслонила свет магических ламп. Он ударил молоточком и звук эхом разнесся под куполом, заставляя зал мгновенно замолчать. — Суд заслушал всех ключевых свидетелей, — голос Министра был тяжелым и торжественным. — Визенгамот удаляется на совещание для вынесения окончательного вердикта по делу. Он сделал паузу, его взгляд на секунду задержался на Гермионе, а затем перешел на Драко. — Объявляется перерыв на два часа. Подсудимых увести в комнаты временного содержания. Когда авроры плотным кольцом обступили Драко, чтобы увести его через боковой выход в комнату, хаос в зале достиг своего пика. Журналисты рвались вперед, зрители вскакивали с мест, и этот неконтролируемый человеческий поток на мгновение прижал Гермиону к самому ограждению. Между ними было меньше метра. Смехотворное расстояние, которое сейчас казалось им как если бы их разделили по разные концы света. Охрана грубо дернула Малфоя за плечо, призывая двигаться быстрее, но он, вопреки приказу, затормозил. Он не сказал ни слова, но тишина была самым ценным, что у них осталось. Он не улыбнулся. Его лицо всё еще было пугающе бледным, изможденным, но в глазах больше не было той защитной пустоты или привычного стального льда. Драко смотрел на неё так, словно запоминал каждую черточку её лица, каждую выбившуюся из прически прядь, боясь, что это последний раз, когда он видит её понастоящему. В этом долгом, невыносимо честном взгляде была и благодарность за его спасенную жизнь, и мольба о прощении за всю её боль. Гермиона замерла, чувствуя, как горячая слеза прокладывает путь по её щеке. Она непроизвольно подалась вперед, её пальцы на мгновение оторвались от холодного дерева и будто устремились к нему. Но в следующую секунду рядом возник Гарри. Он не стал её уводить, не стал перегораживать ей обзор. Он просто тяжело положил ладонь ей на плечо. Это не было преградой, он давал ей опору, не дающую ей упасть и оступиться. Гарри смотрел на Драко поверх её головы. В этом обмене взглядами между двумя бывшими врагами было молчаливое признание. Малфой едва заметно, почти на грани видимости кивнул ему, один солдат другому, и позволил аврорам увлечь себя в тень дверного проема. Когда дверь за ним закрылась, Гермиона судорожно выдохнула, чувствуя, как пальцы Гарри на её плече чуть сжались, поддерживая. Драко ушел, оставив после себя лишь звенящую тишину в её сердце и золото браслетов, которое всё еще стояло перед глазами.