Осколки одного зеркала

Дети нам даются не для того, чтобы мы из них сделали повторения себя,

чтобы они обеспечили нашу старость или чтобы мы лелеяли наш эгоизм.

Дети нам даются для того, чтобы с помощью их мы стали мудрее

и решили свои задачи на Земле!

Два часа перерыва превратились в вечность. Время казалось застыло в этих давящих стенах министерства. В комнате куда их ввели не было окон, и пространство освещало лишь небольшое свечение магических светильников. Тишина завладела каждым метром этого помещения. Казалось, тут воля человека лишалась последней надежды. Даже Блейз, всегда шумный и с готовыми шутками на любую ситуацию, не решался нарушить это гробовое молчание. Люциус сидел в углу на жесткой деревянной скамье. Он опустил голову на сцепленные в замок руки, видеть его таким было странно. Эту позу никто и никогда не ожидал увидеть у Лорда Малфоя. Нарцисса стояла у стены, закрыв глаза, её губы беззвучно шевелились в молитве. Ей сейчас было не важно, что будет с её собственной судьбой. Всё ее существо содрогалось от одной лишь мысли о том, что её прекрасный сын, её Драко, может оказаться за суровыми стенами Азкабана. Она раз за разом проматывала в голове все свои ответы, пытаясь удостовериться, что была достаточно искренна и показательна в рассказах о его намерениях и действиях. Драко же был совершенно неспокоен. Он лихорадочно мерил комнату шагами. Пять шагов до двери, пять обратно. Каждый резкий разворот от двери - он видел перед собой карие глаза Гермионы, наполненные слезами. Каждый разворот к двери - и эти слезы стекали по её щекам. Она спасла его. Она, которую он должен был ненавидеть по праву рождения, но полюбил всем сердцем, по праву выбора. Её слова на суде защищали его сильнее чем любое Протего. - Драко, послушай…, - тихо заговорил Тео, стоящий в углу комнаты и наблюдавший за его метаниями. - Она сделала это. Грейнджер и Поттер, они переломили судей на другую чашу весов. Она заставила сомневаться их в ненависти. Она была прекрасна, она выдержала Драко. Он не ответил ему. Слова сидели глубоко в горле и не могли вырваться. Они душили его. Горло сдавило спазмом, он чувствовал, как на него накатывает чувство тошноты. Ему хотелось орать и метать от этой несправедливости. Это было безумие. Она не должна была сегодня выслушивать все это, не должна была в очередной раз проходить через все эти круги ада. Он на минуту содрогнулся от мысли о том что было бы, если бы кто-то действительно узнал о том, что произошло в тот гребанный день в Мэноре. Его затрясло так, что закружилась голова. Блейз подошел к нему и позволил опереться на свое плечо. Они молча стояли втроем. Всегда были они трое. Тем временем в главном холле Министерства Гарри и Гермиона стояли в стороне от гудящей толпы. Гарри обнимал ее за плечи и старался укрыть от любопытных глаз. Она все еще дрожала, а мокрые дорожки слез еще не высохли на ее щеках. Она стирала их тыльной стороной ладони и жалобно вздыхала ему в грудь. - Ты сказала все, что было нужно, - прошептал он ей тихо. - Ты сделала все, что могла, Гермиона. Теперь все в руках Визенгамота. Кингсли не позволит им совершить ошибку и беззаконие, после всего того, что услышал весь зал. - О, Гарри. Что если они так и не поняли? Они хотели выставить его монстром. Сделать публичную казнь и показать, что бывает даже с чистокровными наследниками. Они даже Люциуса не так допрашивали как его. Он ничего не сделал, Гарри. Он боролся, до последнего. Никто не попытался понять каково это, когда твой дом становится клеткой, где на тебя в любой момент может наброситься хищник. Если их осудят, если их отправят в Азкабан…, - она снова заплакала, представив себе еще более худший вариант. – Гарри, я не смогу дышать. Я не знаю как буду жить в этом новом мире. Она замолчала, не в силах больше ничего говорить. Она была опустошена и раздавлена. Ей казалось, что её сердце больше не может спокойно функционировать. Ощущение было, что душа давно покинула её и сейчас парит где-то над звездами, а она стоит тут пустой оболочкой. Однако, время перерыва подходило к концу и жесткая реальность возвращала ее в сознание. Собравшиеся начали заходить в зал и усаживаться на свои места. Гермиона вздрогнула и последовала за Гарри, который крепко сжав ее ладонь, повел за собой вглубь зала. Когда она оказалась на скамье, ей показалось, что она снова рухнула в сырость и мрак царившего здесь оцепенения. Она будто выплыла на поверхность, и глубоко вздохнув, ринулась в свой последний бой. Так она себе говорила и успокаивала. Так она себе пообещала. Двери в боковой части зала распахнулись с глухим скрипом и разговорный гул на трибунах разом захлебнулся тишиной. Первым в зал вошли авроры. Стражи порядка находились здесь скорее формально, они были не конвоем, а сопровождением. Они следили за дисциплиной и обозначали границы, которые занимали те кто два часа назад предстал перед судом, обличая свою суть. Со стороны это казалось процессией. Плотная группа людей, идущая величественно и пугающе одновременно. Первым шел Люциус, его шаг оставался размеренным и властным. Было неожиданно увидеть его без трости, которую его вынудили оставить в комнате конфискации. Но это не меняло ощущения того, что он идет так же, как если бы разгуливал по коридорам своего поместья. Лишившись опоры, этот человек лишь еще сильнее выпрямил спину. Было очевидно, что он презирает саму идею о том, что кто-либо мог увидеть его поражение и крах. Он не желал показывать толпе ни грамма своего надлома. Следом за ним шла, нет это больше было похоже на то, как если бы она умела плыть по воздуху не касаясь пола, Нарцисса. Она не распускала свою грацию ни на секунду, а вздернутый подбородок, открывавший и без того тонкую шею, придавал ей схожесть с белоснежным лебедем. Её взгляд оставался отстранённым и сдержанным. Это была та самая черта их семьи - прирожденный дар к окклюменции. Она была словно соткана из воли и гордости, но ее руки выдавали то, что она была выжжена дотла. Она будто не знала куда их деть, поэтому сцепила и прижала прямо к своей груди. Драко шел следом за родителями. Он выглядел еще бледнее чем был, будто за эти два часа из него пытались выкачать всю его кровь, оставляя в нем только ледяную решимость. Его лицо было абсолютно бледным, сияние магических сфер подчеркивало тени под глазами. Однако, взгляд его оставался неподвижным. Он больше не искал её глазами. Он копил силы просто на то, что бы дойти до предназначенной им скамьи не рухнув по дороге. Это шествие замыкали Теодор и Блейз, они были по обе стороны от него, словно его тени. Гермиона, смотря на них, вспомнила их школьные годы, именно так они почти всегда ходили по коридорам Хогвартса. Невольная улыбка коснулась ее лица, эти воспоминания принесли ей тепло и она с нежностью окутала ими себя. Теодор шёл бесшумно, он был закрытой книгой. Губы были плотно сжаты, весь вид выражал готовность принять любой удар. Блейз Забини сейчас не улыбался, хотя он все еще и шел с грацией хищника, все его движения были насторожены. Он обводил зал тяжелым взглядом, словно пытался понять, к чему готовиться, и был готов бросить вызов каждому, кто посмел бы сейчас издать хоть звук. Забини не столько переживал за себя, как за тех, кто шел рядом с ним. Он понимал, что его положение сейчас, куда выгодней, чем у Малфоев или того же Тео, поднявшего палочку с непростительным, даже если и на такого монстра как его отец. Когда они заняли свои места на скамье подсудимых, зал №10 будто сжался. Воздух стал плотным от концентрации их общей, фамильной и дружеской боли. Они сидели плечом к плечу. Выжившие, но не сломленные. Это были аристократы, которые всем своим видом демонстрировали гордость за свои фамилии и не давали даже ожиданию последнего уготованного им слова, сломить величие их домов. Кингсли поднялся. Шорох его тяжелой мантии в этой тишине звучал оглушающе. Этот звук отрезвил присутствующих и напомнил всем, что назад дороги нет. Министр медленно обвёл зал взглядом и каждый, на ком он останавливался, чувствовал как внутри обрывается надежда на легкий исход. Тишина ложилась на зал морозным инеем, покрывая всех ледяным холодком от которого хотелось непроизвольно сжаться в комок. Мышцы цепенели, а дыхание становилось рваным и больше было похоже на хриплый свист. В этом безмолвии не было места выкрикам толпы или звукам цепких, жаждущих сенсаций журналистских перьев. Только величественное, застывшее ожидание финала. - Визенгамот пришёл к решению, - пророкотал он. Голос Министра, обычно тёплый и глубокий, сейчас был лишён всяких эмоций, словно его высекли из того же холодного камня, что и своды зала №10. Гермиона сжала руки в кулаки. Ногти глубоко впились в ладони, но она не чувствовала боли. Кожа на костяшках натянулась до предела и побелела. Пальцы сжимались так сильно, что руки онемели. Она смотрела только вперед, пустым взглядом, боясь даже моргнуть и пропустить хоть вздох или слово. Внутри все стягивалось в тугой узел, который болезненно сжимал её изнутри. Сидящий рядом Гарри поднял голову и оглянулся вокруг. Он сидел прямо, не пряча взгляда за линзами очков. В его глазах отображалась усталость и одновременно с этим горела решимость человека, который сделал все и теперь рассчитывал, что судьба не заберет у него право на поставленный им выбор. Сидя на своем месте, Драко Малфой находился в состоянии, близком к параличу, и больше походил на статую, чем на живого человека. Ни одна жилка не дрогнула, ни один мускул не выдал того хаоса, что бушевал под его окклюментивными щитами. За эту холодную неподвижность он платил высокую цену - в висках пульсировало от мощнейшего напряжения, и он буквально ощущал металлический привкус крови от того как сильно сжал челюсти. Каждый удар сердца отдавал болью в ребрах. Ему казалось, что он окаменеет прямо на этой скамье пока дождется этого приговора. Малфой был на грани и уже готов принять любой удар, будь то кандалы, Азкабан, само забвение или полное лишение магии, лишь бы этот бесконечный день наконец закончился. Его мать была не менее бледна чем он. Ему казалось, что если он прикоснется к ней, то она рассыплется на мелкие фарфоровые осколки. Он видел, что она почти не дышала, и только напряжение исходившее от нее говорило о том, что она все еще находилась с ним тут - в этом аду. Люциус прикладывал огромное усилие, чтобы не выдавать свои истинные чувства, но Драко слишком хорошо знавший его, мог понять все о его состоянии только лишь по его лежавшим на коленях руках. Внезапно он повернулся к нему, и весь его взгляд наказывал ему продолжать сохранять остатки своего достоинства. Даже стоя на пороге бездны, Люциус Малфой не мог позволить своему наследию пасть. Он легонько кивнул сыну и отвернувшись, крепко схватил Нарциссу за руку, будто не просто поддерживая её, а сам хватался за нее как за оплот. Кингсли развернул свиток и пергамент зашуршал, это объявляло начало новой реальности для каждого, кто находился на этой скамье. Однако, с самой первой строчки приговора он ввел всех в зале в состояние парализующего шока со смесью негодования. Казалось будто ветер внезапно решил поменять направление и окатить всех ледяным дождем. Еще секунду назад трибуны дышали ненавистью и подпитывались ожиданием крови, и вот голос Министра мгновенно превратил это в мертвенное, недоверчивое оцепенение. - Семья Малфоев не обвиняется в добровольном участии в деятельности Пожирателей смерти, - голос Кингсли ударил по залу, как молот по наковальне. Слова висели в воздухе как ядовитая пыль падающая на плечи сидящим, и вынуждая их сгорать в агонии собственного бессилия. Журналисты от шока и удивления выпустили перья из рук. Драко почувствовал как невидимая удавка давившая его шею, постепенно ослабела. Он не смел вздохнуть, не веря тому, что услышал. Плечи матери вздрогнули, казалось, с нее сняли невидимый груз. -Умысел на убийство Поттера не доказан, - продолжал Кингсли, и сухой шелест перевернутой страницы пергамента казался громче криков, что еще недавно разрывали этот зал. - Участие в пытках также не доказано. Люциус прикрыл глаза и хотя его лицо оставалось неподвижным, костяшки пальцев, до белизны сжавшие ткань брюк, выдали его истинное состояние. Это было не просто оправдание, это было методичное разрушение образа монстров, которое выстраивало долгие месяцы Министерство. - Содействие пленникам Поттеру, Уизли и мисс Грейнджер признано фактом, которое они подтвердили самолично, - голос Кингсли окреп, в нём зазвучали ноты лидера, который не просто зачитывает бумагу, а диктует условия новой эпохи. – Данные действия классифицированы судом как осознанный саботаж в пользу сопротивления и рассматриваются как решающее смягчающее обстоятельство. При упоминании её имени Драко на мгновение дрогнул. Он почувствовал, как будто сама магия отозвалась в его венах и принуждает его повернуться и взглянуть на нее. Хотя бы коротким взглядом, чтобы просто увидеть тепло её глаз. - В связи с вышеуказанным, - Кингсли подался вперёд, и его взгляд стал тяжёлым, - фамилия Малфой исключается из реестра деструктивных магических династий. Родовое имущество остаётся в собственности семьи. Однако… Возмущенный гул охватил весь зал. Казалось, если этой толпе позволить, они сотворили бы ужасное. Звук десятков голосов, в которых смешались ярость, недоумение и горькое поражение, заглушали и не давали продолжить. Люди переглядывались, не в силах поверить, что их жажда крови останется неутолённой. Кингсли позволил толпе выразить свои чувства и лишь крепче сжал края свитка, готовясь огласить индивидуальные меры, которые изменят жизнь каждого, кто сидел на этой скамье. - Люциус Малфой лишается права занимать должности в Министерстве. Пожизненно, - голос Кингсли ощущался звуком задвигаемого засова на дверях прошлой жизни Люциуса. Все знали, как важно для него иметь влияние и быть в центре политической жизни. Но Малфой-старший лишь горько выдохнул. Возможно, он и был в отчаянии, но принимал он эту участь с облегчением. ОН точно ожидал Азкабана и ледяного дыхания дементоров, но все это прошло мимо, осыпая пеплом его амбиции и гордость. И будь он проклят, если бы сказал, что это был не лучший исход. Однако услышав следующее Люциус пребывал в некоторой растерянности. - Его знания и сила отныне будут работать на благо и для восстановления послевоенного уклада. Все будет происходить под строгим наблюдением Министерства, - продолжил Кингсли и в зале поднялся гул удивления. Чиновники переглядывались, использовать Люциуса Малфоя вместо того, чтобы сгноить его? Это было решение практичного человека, а не мстителя. Это был прекрасный политический ход, особенно принимая во внимание связи Малфоев далеко за границами Британии. – Приговор также включает в себя временный домашний арест на год, в поместье Мэнор без права покидать его пределы без сотрудника Министерства. - Слова Министра вновь приковали внимание зала. – Мистер Малфой обязуется передать аврорату все имеющиеся данные о местонахождении и связях скрывающихся Пожирателей смерти. Более того, подсудимый обязуется дать согласие на активное участие в их поимке в качестве консультанта. Люциус не дрогнул, принимая на себя роль предателя для тех, кого он ещё вчера называл соратниками. Для него, всегда ценившего выживание рода превыше сомнительной верности павшему тирану, этот выбор был очевиден. Он понимал, что его планируют использовать в личных целях, но он был бы не Люциусом Малфоем если бы в дальнейшем не мог обернуть это себе во благо. Однако, сделав его предателем, Министерство буквально сделает его и всю семью самыми желанными мишенями для сбежавших последователей. И, возможно, это могло бы сыграть с ними в не очень добрую шутку. Однако, отказываться было бы глупо, и означало бы отбыть в Азкабан. - Также, Люциус Малфой лишается палочки на срок в полгода, - Кингсли перевернул страницу свитка. - Весь этот период он будет находиться под непрерывным магическим наблюдением. И последнее, Люциус Малфой обязан будет жертвовать средства на восстановление разрушенного Хогвартса. По залу вновь прокатился ропот. Люциус сидел неподвижно, его лицо было бледным, но спокойным. Он отдавал незначительное количество золота, влияние и свободу движений, покупая взамен жизни своей жены и сына. Это была самая дорогая и удачная сделка в его жизни, и он был готов подписать её кровью.

Любовь матери к своему ребенку ни на что не похожа.

Она не знает ни закона, ни сострадания и безжалостно сокрушает всё, что стоит на её пути.

В тот момент в лесу Нарцисса Малфой не думала о судьбе мира.

Она думала о сыне, и эта слепая преданность совершила то, что не под силу было целой армии.

- Нарцисса Малфой, - голос Кингсли смягчился, приобретая те глубокие, человечные ноты, которых так не хватало в этом зале. - Ваше вмешательство в Запретном лесу признано судом актом, который фактически предопределил падение Лорда. По трибунам пролетел вздох и это не было возмущения, скорее признанием. Люди, которые ещё утром хотели стереть фамилию Малфой с лица земли, теперь смотрели на эту женщину другими глазами. Она стала той, кто обманул саму смерть, просто чтобы попытаться дать своему сыну шанс. - На вас не накладывается никаких наказаний, - твёрдо произнёс Министр. И эти слова прозвучали почти как благословение. - Министерство выражает вам признательность за личное мужество, проявленное в финале битвы. Нарцисса закрыла глаза. На долю секунды показалось, что она сейчас просто упадет. Напряжение, которое она тащила на себе с того самого дня чуть отпустило. Её спина, которую она привыкла держать идеально прямой, едва заметно дрогнула, а плечи опустились. Однако она ждала не этого. Она не могла все еще сделать свободный вдох, потому что важнее своей свободы для нее была свобода ее сына. И пока его судьба туманна, она все еще сражалась. Люциус взял её за руку. Впервые за всё время, что длился этот кошмарный суд. Его ладонь была ледяной, но он сжал её пальцы так сильно, почти до боли, будто в этом жесте была вся его невысказанная благодарность. Он смотрел на неё, понимая что именно она спасла их всех. Этот простой жест холодного аристократа перед всеми, да еще и в стенах сурового Визенгамота, значил больше любой клятвы. Кингсли отложил этот сверток в сторону и взял другой. Он посмотрел прямо на сидящего Драко. В этом прямом и смягченном взгляде, читалось понимание. Легкий кивок символизировал тот самый жест, который позже обозначат как окончательная точка в многолетней истории вражды. - Драко Люциус Малфой. Тишина в зале стала такой густой, что казалось, её можно коснуться рукой. Драко оказался в центре внимания, и его напряжение казалось достигло пика. - Как показал допрос, вы признаны вынужденным участником войны, не действовавшим по собственной воле, - голос Министра гулко отразился от сводов. - Ваши попытки саботажа, ложь Беллатриссе Лестрейндж, спасение пленников в поместье и участие в обороне Хогвартса учтены судом как действия в пользу сопротивления. Это подтвердили ключевые свидетели, герои войны и я лично. Пауза затянулась, вытягивая последние силы из тех, кто ждал финала. Драко не отводил взгляда от Кингсли. В его серых глазах застыло нечто, похожее на смирение. - Визенгамот постановляет, что вы не подлежите заключению. Однако с этой минуты вы находитесь под наблюдением Комиссии по послевоенной реабилитации на срок один год. Выезды из страны должны будут регистрироваться, но вы остаетесь с полной личной свободой. Комиссия также настоятельно рекомендует вам направить свои силы и ресурсы на благотворительность и восстановление разрушенного магического сообщества. Зал ахнул. Этот звук, похожий на коллективный вздох изумления и смирения, прокатился по трибунам. Никто не ожидал, что наследник Малфоев выйдет из этого зала не в кандалах, а свободным человеком. Гермиона судорожно накрыла губы руками, подавляя всхлип, который рвался из самой глубины груди. Слёзы хлынули бесшумно, обжигая щеки и смывая с души липкий страх. Она смотрела на него, и мир вокруг расплывался в её глазах. Она наконец-то ощутила себя свободной, по настоящему свободной. Последняя ее битва, самая главная была завершена. Драко даже не пошевелился. Он стоял, всё так же выпрямив спину и только моргал, словно проверяя, не является ли этот голос плодом его собственного безумия. Маска аристократа не дрогнула, но в нем сейчас было больше жизни, чем за последний прожитый им год. Он был опустошен, он не чувствовал ничего. Чувств в нём будто не осталось. Реакция его друзей, напротив, была полна чувств. Теодор, который до этого момента казался спокойным и высеченным из камня, вдруг содрогнулся всем телом. Он судорожно выдохнул, и этот звук пролетел по всему залу, напоминая сорванный стон. Было ощущение, будто Теодора Нотта только что вытащили из петли. Он закрыл лицо ладонями, пряча от всех неконтролируемую дрожь. - Он… свободен, - прошептал Нотт, и в его голосе было столько надрыва, словно он сам только что получил помилование. Блейз, чей цинизм всегда служил ему броней, на мгновение потерял всякое самообладание. Он резко прислонился лбом к перекладине перед ним, а потом так же резко закинув голову назад широко улыбнулся. Его лицо исказилось от дикой, яростной радости, смешанной с облегчением. Забини зажмурился так крепко, что в уголках глаз собрались морщинки. Его маска нахальства окончательно осыпалась, обнажив изможденное лицо человека, который всё это время нес на себе груз ответственности за друга, как свой собственный. Дружба, которую они выковывали в крови и ужасе войны, выдержала этот последний, самый страшный удар. Малфой возвращался домой. И он возвращался не один. Рядом, всегда холодная и благородная, Нарцисса не смогла более сдерживать своих чувств. Она всхлипнула и уткнулась в грудь стоящего рядом мужа. Люциус поддержал ее, деликатно положив руку ей на спину, будто закрывая от всего враждебно настроенного мира. Драко повернулся и посмотрел на мать. Увидев её лицо залитое слезами, он будто только сейчас осознал, насколько сильна эта женщина. Сколько боли, бессонных ночей и страха она на самом деле носила в себе из-за него. Он медленно приблизился к ним и тихонько обнял мать поверх руки отца. Нарцисса, почувствовав его прикосновение, развернулась в руках Люциуса и с силой схватила его за рубашку, прильнув к его груди, беззвучно содрогалась в рыданиях. Драко растерянно посмотрел поверх ее головы, на отца в немом вопросе. Он начал тихонечко гладил её по плечу стараясь успокоить. В эту самую минуту внутри у него горело пламя тоски и горя за эту женщину, что готова была положить к его ногам весь мир. Зал наблюдал за ними с замиранием сердца. Даже самые ярые противники Малфоев на трибунах замолчали, не решаясь нарушить этот момент абсолютной, оголённой человечности. Перед ними стояла обычная семья, которая только что едва не потеряла друг друга и сейчас пыталась держаться друг за друга в этой лавине чувств. - Перейдем к остальным, - с легким смущением сообщил Министр. - Теодор Нотт, - Кингсли перевёл тяжёлый с семейства Малфой взгляд на юношу, который теперь сидел так ровно и неподвижно, будто перестал дышать ещё в начале заседания. - Суд ознакомился с предоставленными архивами и вашими личными показаниями. Все помнили ярость и безумие его отца, и теперь Визенгамот смотрел на сына. - Факт убийства собственного отца, совершённый вами в битве, признан актом самообороны и избавления магического общества от опасного преступника. Ваше содействие аврорату, в виде предоставленных полных списков пособников Волад-де-Морта неоспоримы. Тео даже не вздрогнул. Его взгляд, глубокий и пустой, был прикован к Кингсли, словно он читал не приговор, а эпитафию на собственной могиле. - Визенгамот постановляет, что вы полностью оправданы по обвинению в убийстве. Метка на вашем предплечье признана насильственным клеймом. Вы освобождаетесь в зале суда под надзор Комиссии на срок в виде одного года. Выезды из страны должны будут регистрироваться. Ваша палочка будет возвращена вам немедленно после заседания. - Кроме того, - Кингсли прочистил горло и перевернул страницу, - учитывая объем наследуемого вами имущества, суд постановляет изъять сорок процентов активов рода Ноттов. Эти средства пойдут на выплату компенсаций семьям жертв террора вашего отца и на финансирование медицинских программ в больнице Святого Мунго для пострадавших от темных проклятий. Это ваша цена за право окончательно разорвать связь с кровавым наследием прошлого. Тео медленно опустил голову. Этот жест был смирением. Он желал окупить то, что натворил его отец, он жаждал сделать благо во имя своей матери и сейчас эта возможность у него появилась. Он радовался тому, что вероятно его отец подох бы еще раз, узнав на что пошел бы капитал его фамилии. Этот момент ощущался как если бы многолетняя тяжесть ожидаемого удара наконец соскользнула с его плеч. Он выжил. Он уничтожил своё прошлое и получил право на будущее, в котором больше не было тени его отца. Драко почувствовал, как от Тео полыхнуло волной холодного, чистого облегчения. А Люциус крепко сжал его плечо в одобрении. Кингсли выдержал секундную паузу, давая людям осмыслить сказанное и его голос снова набрал силу, обращаясь к последнему из троих друзей: - Блейз Забини…, - Кингсли перевел взгляд, а в его голосе проскользнула тень того самого светского спокойствия, которое так любил демонстрировать сам подсудимый. Блейз отлепился от спинки скамьи и выпрямился, поправляя манжету с таким видом, будто он выбирал вино в дорогом ресторане. Но за этой маской его темные глаза цепко ловили каждое движение Министра. - Ваша роль в этой войне была наиболее… специфической, - Кингсли едва заметно приподнял бровь. - Суд признает, что вы не Пожиратель и не принимали участия в боевых действиях на стороне побежденных. Более того, зафиксированы факты вашего прямого вмешательства ради защиты студентов младших курсов Хогвартса, в частности Джинни Уизли, которая прислала мне лично, очень красноречивое письмо. Зал притих, ловя каждое слово. Блейз лишь ухмыльнулся на последней фразе и слегка склонил голову, принимая это как должное. Гарри Поттер в этот момент нахмурился, вопрошающе глядя на него. - Визенгамот постановляет, что вы полностью оправданы по всем пунктам. - Кингсли сделал паузу, и его взгляд стал жестче. - Однако, учитывая сомнительное происхождение части капиталов вашей матери, леди Забини, и её… неоднозначные связи в годы режима, суд назначает единовременный взнос в размере двадцати процентов ваших семейных активов. Блейз едва заметно поморщился, словно проглотил что-то кислое. - Эти средства будут направлены на реабилитацию маглорожденных волшебников, пострадавших от преследований Комитета по регистрации. Считайте это вашим вкладом в то, чтобы красота, о которой вы так печетесь, стала в этом мире чуть более доступной для всех. Блейз усмехнулся и на этот раз это было искренне и весело. - Справедливо, Министр. В конце концов, за хороший вкус всегда нужно платить. Кингсли коротко кивнул. Министр вновь обвел зал тяжелым взглядом и поднял молоточек. Но прежде чем ударить он снова заговорил и его голос зазвучал с такой силой и нажимом, что заставил вздрогнуть даже самых старых и заносчивых членов Визенгамота. - Мы строим новый мир на руинах старого, - произнёс он, и каждое слово падало в толпу как раскалённые искры от костра. - Уничтожать аристократию и чистокровных волшебников, которых и так осталось слишком мало, это путь к вымиранию, а не к процветанию. Мы не станем уподобляться тем, с кем боролись. Но вы должны понять что мир изменился. Навсегда. - Он выразительно посмотрел прямо в глаза Люциуса Малфоя. - Мы больше не допустим существования в «пузыре» из крови и предрассудков. С этого дня всё будет по-другому. Традиции не должны быть кандалами для прогресса или оправданием для зверств. Вы обязаны выйти из тени своего мнимого превосходства и научиться жить в обществе, где важен выбор человека, а не его происхождение. Тот, кто решит остаться в прошлом, в этом прошлом и исчезнет. - Проговаривая каждое слово, Кингсли зачитал последнюю строку своей речи, ставя точку в этом деле. - Визенгамот считает семью Малфоев, Нота и Забини виновной в ошибках, но заслуживающих возможности исправить их. Зал взорвался и это была настоящая буря. Крики возмущения тех, кто жаждал мести, тонули в оглушительных аплодисментах тех, кто просто хотел, чтобы эта война наконец закончилась. Журналисты, едва успевая менять перья, лихорадочно дописывали финальные штрихи к самой громкой сенсации десятилетия. Их глаза лихорадочно блестели, предвещая сенсацию. - Допрос и оглашение приговоров по делу семей Малфоев, Ноттов и Забини объявляются закрытыми. Суд распущен. Удар дерева о камень эхом разнесся под сводами Визенгамота, обозначая конец этого долгого кошмара. В зале поднялся невообразимый шум. Тео и Блейз подступили ближе к Малфою и встали плечом к плечу, словно охранные столбы, готовые принять на себя любую стрелу, выпущенную из толпы. Слизеринское братство, сейчас было крепче, чем любые министерские печати. Журналисты вскакивали с мест пытаясь пробраться к ним через авроров, зрители ринулись к выходам. В самом центре этого хаоса трое молодых людей и двое старших Малфоев оставались неподвижными, словно всё ещё не веря, что воздух вокруг них больше не пахнет солью и сыростью Азкабана. Драко медленно повернулся в сторону, где сидела Гермиона. Но ни её, ни Поттера там уже не было. В этой суете, в этом гуле и толкотне, снова возникла та самая тишина, в которой слова были уже не нужны. Когда Кингсли официально закрыл заседание, Гарри мягко подтолкнул Гермиону к выходу, буквально вынося её из эпицентра этого безумия. Она шла за ним, спотыкаясь на ровном месте, и слышала яростные крики толпы, как будто сквозь плотный слой заглушки. Весь этот хаос, ропот и шум слились для неё в единый, неразличимый гул. Она не различала лиц, не замечала вспышек колдокамер. В её сознании, заглушая всё остальное, билось только одно-единственное - свободен. Ведя ее под локоть Гарри чувствовал её дрожь всем телом. Его взгляд привыкший быть настороженным, смягчился. Он понимал цену полученной свободы. Да, сегодня они действительно победили, не на поле, а здесь, сохраняя в себе человеческое естество. Отсутствие Рона ощущалось болезненным уколом, где-то близко под ребрами. Он так и не смог прийти и не смог простить. Его пустующее место на скамье было немым напоминанием о том, какая глубокая пропасть все еще лежит между ними. Гарри довёл ее до бокового крыла и оставил в небольшой комнате ожидания, чтобы у нее просто была возможность перевести дух вдали от журналистов и колдокамер. Минестерство начало потихоньку пустеть. Длинные коридоры, залитые магическим светом, казались бесконечными и совершенно чужими. Эхо редких шагов чиновников тонули в этих глубоких тенях и тишине. Судьи разошлись, унося за собой запах пергаментов и ощущение тяжёлой власти. Толпа, которая так и не дождалась судилища, растворились в лифтах желая поскорее выбраться из давящего подземелья. Гарри вполголоса разговаривал с Кингсли у одной из массивных дверей, обсуждая детали и формальности. Теодор и Блейз не проронив ни слова, ушли вслед за Малфоем, которого увели в кабинет сразу после родителей. Он должен был подписать бесконечные документы о надзоре и прочем и дождаться, когда ему выдадут его палочку назад. Гермиона стояла в этой маленькой и узкой комнатушке совсем одна и ожидала сама не знала чего. Она оперлась ладонями на холодный мраморный стол, чувствуя как из нее вытягиваются остатки лихорадочного тепла. Больше отдавать было нечего, ей казалось, счастья в ней не осталась совсем. Её пальцы мелко дрожали, она смотрела на то как они лежат на столе и будто не признавала саму себя в этом теле. Слезы беззвучно текли по её щекам еще с момента, когда Кингсли в последний раз назвал его имя для оглашения решения суда. Она даже не старалась их скрыть или стирать. Какой в этом был смысл, если они все равно возвращались с еще сильнее потоком. Она обернулась на тихий скрип двери. И совсем не ожидала увидеть тех кто зашел в этот тихий уголок чистилища её души и израненного сердца. Нарцисса вошла первой. Сейчас она выглядела спокойной и казалось была идеально собранной. В ней нельзя было узнать ту самую женщину, что сломалась прямо в зале суда, у всех на виду. Её осанка была идеально прямой. На мгновение Гермиона показалось, что секрет именно в этом, вероятно именно это то самое, что удерживает ее от падения. Однако, взглянув в глаза Нарциссе Малфой, ей открылась полнота всей картины. Её глаза не врали, они выдавали её страхи в ночи, недели парализующего ожидания и ту бездну через которую им всем пришлось перешагнуть сегодня. Люциус зашел следом за ней. В его походке сейчас не было и доли той хищной уверенности или надменности. Будто он не желал вызвать в ней чувство вжиматься в стену от страха. Напротив, он вошел медленно и тихо, взгляд его был полон печали. Они остановились в нескольких шагах от неё. Казалось, что сейчас между ними опять пробежит тень многолетний вражды и презрения, но напротив все вокруг напиталось тем самым болезненным чувством спасения. И еще чувством, которое навечно связало их судьбы и здесь, когда они были рядом. И даже будь они за тысячи миль в дали друг от друга. Гермиона выпрямилась, медленно отрывая руки от стола. В её взгляде не было вызова, гордыни или триумфа. Только тихая, измождённая стойкость человека, который отдал всё до последней капли, чтобы выкупить чужую жизнь. Она смотрела на них и её наполняло чувство, будто она заглянула в зеркало. Сейчас они все были глубоко несчастные и надломленные люди. Нарцисса первой нарушила эту тишину. - Мисс Грейнджер. Она обратилась к ней с такой мягкостью, что это было почти пугающе. Так леди Малфой говорила только с теми кого уважала, кого признавала себе равными. Она уважала Гермиону не за чистоту крови или положение в обществе. Её всегда восхищала ее запредельная сила духа, которую невозможно было сломить. Смотря сейчас на эту девушку, которую выбрал её сын, она вспоминала как все начиналось, когда они еще были детьми. Она вспоминала как Драко писал ей одно за другим полные раздражения письма, в которых имя Грейнджер встречалось чаще чем названия предметов. Драко жаловался на то, какая она невыносимая и на её манеру вскидывать руку на уроках, на её гордость и упёртость. Но именно в этом бесконечном раздражении сына, Нарцисса начала угадывать её образ. Она понимала, что эта девочка стала для Драко константой, которую он не мог ни превзойти, ни игнорировать. Единственный предмет, который ему давался лучше было Зельеварение, о чём он неустанно твердил матери. И когда на пятом курсе Драко, осунувшись, сообщил ей о том, что он влюблен и что она совсем не из их круга, и совсем неподходящая для него. Нарцисса, хоть и не подала вида, но сразу сложила два плюс два. Когда же он наконец-то признался отцу, она окончательно убедилась, что это не просто симпатия. Они поклялись с Люциусом, во что бы то ни стало защитить сына и его душу, которая была заключена в Гермионе Грейнджер. Именно тогда семья Малфой окончательно отвернулась от прошлых идеалов. Нарцисса знала, что это была одержимость, которая не проходит даже спустя десятки лет. Она знала, что эта любовь либо уничтожит её сына, либо спасёт. И оказалась права. Но сейчас, эта девушка стояла перед ней, измождённая и бледная, отдавшая всё своё влияние, чтобы просто подарить им шанс. Когда она наконец-то ответила, голос Гермионы был едва слышен, она почти что прошептала: - Миссис Малфой. - Вы совершили невозможное, - тихо произнесла Нарцисса, делая короткий шаг вперёд, сокращая дистанцию, которая раньше казалась непреодолимой. - Мой сын рассказывал мне о вас многие годы. И я мечтала что нам, когда нибудь удастся познакомиться. Люциус слегка наклонил голову, признавая её. В его холодных глазах было горькое понимание того, какой ценой их достался этот хрупкий мир. Он выражал ей благодарность, которую он, лорд Малфой, совершенно не умел и, возможно, никогда не научится выражать словами. Нарцисса шагнула ближе к ней. Её руки были сложены перед грудью, как в молитве. - Я должна сказать вам…, - её голос дрожал. - Благодарю. Гермиона растерянно смотрела на нее. - За что?... За что вы благодарите меня? Я не сделала ничего… Нарцисса печально улыбалась, от этой печали на её лице, что-то болезненно сжалось внутри ребер. - За то, что вы… не дали ему умереть раньше времени. Глаза Гермионы вспыхнули в неверии, она считала иначе и сейчас она готова была спорить, потому что именно Драко спасал их всех. Именно он шел до конца, он до конца выбирал её. Всегда только её. - Он сам спасал вас. Всех. Он… Но Нарцисса подняла ладонь, останавливая её поток слов. - Я говорю не о войне, а обо всём, что было до неё. О том, что началось раньше. Я знаю своего сына, я видела каким он становился из-за страха, из-за долга перед нашей фамилией. Я видела, как он ломался, а потом снова, и снова собирал себя по кускам. Гермиона замерла, не в силах вымолвить ни слова. Рядом Люциус напрягся, словно удар от произнесенных слов был нанесён лично ему. Не глядя на мужа, Нарцисса продолжила: - Каждый раз, когда он говорил или думал о вас…, - она задержала дыхание, - он становился человеком, который нашёл хоть что-то светлое в этом мраке. Но то, что произошло дальше, заставило Гермиону усомниться в реальности происходящего. Ей казалось, она никогда не сможет этого забыть. Она не была готова к тому, что Люциус Малфой сделает шаг к ней вперед сокращая расстояние между ними и произнесет: - Мисс Грейнджер. Я скажу…вам честно. Если бы мне сказали это много лет назад, я бы рассмеялся и не поверил. И, возможно, приказал и угрожал бы вам, заставил бы держаться от моего сына подальше. Гермиона стояла перед ним, невольно вскинув подбородок. Этот жест олицетворял в ней всю её гриффиндорскую сущность. Но Люциус выдержав паузу продолжил: - Война и желание защитить семью - самое дорогое, что у меня есть, научила меня смотреть на мир иначе. Не избирать людей, по стандартам, навязанным пережитками прошлого. Вы спасли моего сына, в ту темную для вас обоих ночь. Вы не дали ему сломаться, вы держали его на плаву своим духом, который не смогла из вас выбить ни Беллетриста, ни вскрытая правда. Многие сломались сразу же, просто оказавшись у нас на пороге. Гермиона опустила глаза и скромно, еле шевеля губами ответила: - Мистер Малфой, я просто пыталась выжить. Но Люциус не принял её ответа и мягко поправил её: - Мисс Грейнджер, нет. Вы пытались выжить так, чтобы не потерять себя. Это куда сложнее, в тех обстоятельствах, в которых мы находились. Я видел, что он делал ради вас. Вначале, я не хотел этого понимать, я был слеп. Но я принял его выбор. Гермиона встретила его взгляд. В нём не было ни неприязни, ни превосходства. Там было… признание. - Гермиона, - впервые за всё время Нарцисса произнесла её имя. В том, как это прозвучало, не было ни попытки спрятаться за воспитанием, ни тени высокомерия. Она произнесла её имя, как человека, который стал для них важнее всех законов крови. Нарцисса сделала ещё полшага, и теперь Гермиона видела каждую морщинку вокруг её глаз. Это были реальные следы оставленные долгими неделями, матери которая, проводила ночи без сна. - Скажите…, - голос леди Малфой стал едва различимым шёпотом. Она запнулась, подбирая слова, которые могли ранить её саму больше, нежели ту, которую она о них собиралась спросить. - Скажите… после всего, через что вам пришлось пройти… вы его ненавидите? Гермиона вздрогнула так, словно её ударили. Между ними повисла вся тяжесть первых трех курсов, когда они были детьми и Драко издевался над ней. Его метка и её крики в Мэноре, холод леса Дин, Годрикова Впадина и тот ужасный выбор, который привел их всех к краху. Могла ли она ненавидеть его за это? Нет, конечно нет! Она хотела выкрикнуть это, в лицо этой женщине, что стояла перед ней. Но горло сжалось, мешая сделать вдох, не говоря уж о том, чтобы произнести или выкрикнуть слова. Она посмотрела в глаза Нарциссе, ища там хоть каплю подвоха, но нашла там только мольбу. - Нет…, - прошептала она, и этот шёпот прозвучал громче крика, что рвался из её груди. Она сглотнула тяжёлый ком в горле и добавила чуть твёрже: - Я… никогда бы не смогла возненавидеть его. Я бы не посмела. Только не его. Даже если бы очень захотела этого. Нарцисса закрыла глаза и выдохнула так надрывно, будто всё это время в её лёгких не хватало воздуха. Её грудь тяжело вздымалась, а плечи, что были всегда идеально ровными, наконец поникли под тяжестью этого облегчения. Люциус опустил взгляд в пол. Лорд Малфой, бывший гроза судебных залов и мастер политических интриг, сейчас казался просто человеком, чей мир был разрушен и собран заново чужими руками. Его пальцы, лежавшие на руке жены, слегка дрогнули, сжимая её ладонь в безмолвном «спасибо». - Гермиона, милая, - Нарцисса перешла на шепот. - Мы не хотим ранить вас, но я хочу что бы вы знали, мы скорбим вместе с вами. Нам..., - она запнулась, - Это было так же важно для нас, как и для вас. Это бы даже не обсуждалось. - И она отвернулась, пряча глаза, которые наполнились горечью утраты. Гермиона почувствовала, как внутри рвётся что-то тугое, но она не позволила себе расплакаться. Только слезы, застилающие ее глаза, только её собственные руки, которыми она обхватила себя, будто старалась защитить саму себя от горечи воспоминаний. Люциус сделал паузу, дав двум женщинам придти в себя и заговорил. Ему было важно задать этот вопрос, обозначить границу. Он хотел видеть своего сына счастливым, и ему было невыносимо наблюдать за тем как он съедает себя изнутри. Этот вопрос был опаснее чем все те, которые он сегодня пережил. Ответ на него он ждал с большим страхом, чем свой приговор. - Вы… намерены продолжить контакт с моим сыном? Возможно не сейчас, возможно позже? Когда всё это…, - он неопределённо обвёл взглядом пустую комнату, - когда всё это окончательно утихнет. Гермиона замерла. Сердце забилось о рёбра, словно кто-то вырезал внутри неё правду и теперь требовал озвучить её немедленно. Она не отвела взгляда, хотя ей хотелось зажмуриться и убежать. - Мистер Малфой, простите... я не знаю, что вам ответить… это все сложно. Это зависит не только от меня, это зависит он него тоже. - Тихо ответила она. - Мы… все сложно... Люциус едва заметно приподнял уголок губ. Это была не ухмылка, это было удовлетворение и почтение от того, что она ответила ему честно, не скрывая своих чувств. Не испугалась ни его, ни того что обнажила перед ним свою суть. Нарцисса поддалась вперёд. Сейчас она совершала признание, которое такие женщины, как она, произносят лишь однажды в жизни. - Мы не просим вас о дружбе, мисс Грейнджер. Тем более, мы не вправе просить о прощении. Мы не заслужили его, и мы это знаем. Она подошла ещё ближе, и её ледяные пальцы впервые коснулись тёплой кожи руки Гермионы. Это прикосновение было почти невесомым, но Гермиона почувствовала, как по её телу пробежало тепло. - Мы просим дать нам шанс… просто шанс не быть чудовищами в ваших глазах. Гермиона медленно кивнула, глядя на их соприкасающиеся руки: белую кожу аристократки и её собственную. - Вы не чудовища, - выдохнула она, и этот выдох будто освободил их всех и окутал теплотой. - Мы… люди, которые просто пытались выжить. Любой ценой. Дверь поддалась с глухим скрипом и Драко остановился в проеме. Он только вышел из кабинета, подписав все бумаги, и хотел найти отца с матерью. Когда он зашел в комнату, на которую ему указал один из работников министерства и увидел перед собой открывшуюся ему картину, в его глазах отразилось нечто страшное. Это было крушение его последней мечты. Он смотрел перед собой и ему казалось будто он увидел мираж. В это комнате, залитой мягким светом, стояли его отец и мать. И она. Гермиона. Этот момент должен был стать его триумфом, а стал личным адом. Это была его идеальная картинка. Галлюцинация из тех времен, когда он, задыхаясь от окклюменции, представлял их всех вместе. Семья. Принятие. Любовь. Теперь же эта картина будто была написана на пепелище. На месте их общего будущего зияла черная дыра, оставшаяся там, в подвалах Мэнора, вместе с их нерожденным ребенком. Драко шагнул внутрь. Пол под его ногами казался ему устланным минами, но он продолжал идти еле волоча ноги. Каждый шаг разрезал его сердце, оно истекало прямо внутри него. Нарцисса вздрогнула, а Люциус опустил голову, не в силах смотреть сыну в глаза. Гермиона медленно повернулась к нему, словно каждое движение стоило ей нечеловеческих усилий. Когда её взгляд встретился с его взглядом, воздух в комнате просто исчез. В её глазах не было упрека, там было только зеркало его собственной боли. Она же видела в нем живое доказательство своей вины. - Посмотри, что я с тобой сделала, - кричало в её голове. Она будто ощутила каждый шрам на его душе и знала, что это из-за неё он теперь ненавидит свой вдох и выдох. Это её свет выжег его дотла, превратив его в этот лед. Драко подошел. Они стояли вместе в этих декорациях счастья, но всё вокруг было уничтожено. У них не осталось ничего, кроме любви, которая теперь ощущалась как открытая рана. Тишина в комнате стала тактильной, она давила на плечи. Он остановился так близко, что его колено коснулось её подола. Он не смотрел ей в лицо, не смел. Вместо этого он склонился, касаясь лбом её. Драко ненавидел себя так сильно, что эта ненависть жгла его изнутри. Он будто чувствовал ту боль, которую не смог предотвратить. Он - Малфой. Он должен был защитить, а вместо этого он просто все эти годы наблюдал, как она умирает. Первая слеза сорвалась с её ресниц и упала на тыльную сторону его ладони, она обожгла его как капля раскаленного воска. Драко вздрогнул. Его рука, бледная, с выступающими венами, медленно поднялась. Пальцы дрожали так сильно, что он на секунду задержал их в воздухе, боясь, что его прикосновение причинит ей физическую боль. Он коснулся её щеки. Подушечка большого пальца, шершавая и холодная, осторожно поймала влажную дорожку. Он стер её слезу, медленно и мучительно, с упоением втирая эту соль в свою кожу. Будто старался запечатать всю ее горечь внутри себя. Гермиона всхлипнула и этот звук разорвал тишину на куски. Она подалась вперед, утыкаясь в его грудь. Её пальцы вцепились в его рубашку с такой силой, что она до боли натянулась на его теле. Она плакала беззвучно, содрогаясь всем телом, отдавая ему всю ту боль, которую копила все это время. Драко закрыл глаза, и из-под его век выкатилась одинокая, тяжелая слеза. Он обхватил её голову обеими руками, прижимая к себе. Пряча от всего мира, от его родителей, и от самого себя. Он склонился и коснулся губами её макушки. Его пальцы, холодные и дрожащие, потянулись к её волосам. Он бережно, почти благоговейно, поймал каштановый локон. Поднес к губам и поцеловал, глубоко вдыхая запах жасмина и отчаяния. Она сильнее прижалась к его груди, слушая, как его сердце бьётся в том же рваном ритме, что и её собственное. - Зачем?... - этот шепот в ее волосы был едва различим, он был предназначен только для неё. - Отпусти... Гермиона резко подняла голову. Её глаза, полные слез и невозможной, ломающей до хруста костей любви, впились в его глаза. Она не сказала ни слова, но её пальцы, коснувшиеся его челюсти, были ответом. Это было прощение, которое он не мог принять, и любовь, которую она не могла забрать назад. Они стояли как вкопанные, упиваясь этой печалью, окутавшей их, словно мягкое, удушающее облако. Два призрака среди живых. Драко медленно убрал руки, разжимая палец за пальцем, и это движение принесло ему неимоверную боль. Он отступил на шаг, потом сделал другой. Люциус за спиной сына закрыл глаза, не в силах выносить этот уровень разрушения. Нарцисса прижала платок к губам, заглушая свои рыдания. Он взглянул на Гермиону в последний раз и в этом взгляде было столько любви, что она едва не упала, и столько невозможного «сейчас». Ему хотелось закричать, умолять её остаться с ним, но он заставил себя развернуться. Он захотел хотя бы в этот раз забрать её боль себе, спасти ее от нужды этого выбора, за который потом она бы сжигала себя. Он уходил из комнаты, где наконец-то собрались все те, кого он любил, потому что сейчас любовь была для него самым тяжким наказанием. Он вышел в коридор, и прикрыл за собой дверь, оставив узкую полоску света. Гермиона осталась стоять в центре комнаты. На её щеке всё еще горел след от его холодного пальца. Нарцисса сделала шаг к ней, но она лишь смотрела на полоску света. Она знала дверь не была заперта и когда-нибудь она найдет в себе силы толкнуть её снова. Однажды они научатся дышать заново. Шаги Драко гулко отдавались в тишине коридоров Министерства, отбивая ритм его собственного падения. Внутри, под тонкой тканью дорогой рубашки, не осталось ничего, кроме пепла. На подушечке большого пальца всё ещё горела соль её слезы. Это крошечная капля влаги жгла ему кожу сильнее, чем адское пламя. Он чувствовал эту соль каждой клеткой, и она казалась ему концентрированным ядом. Он втирал её в кожу, желая, чтобы эта боль никогда не утихала. Это будет его личное клеймо, его вечное «прости» для неё. Перед глазами всё ещё стояла та комната с идеальной, проклятой картиной. Отец, мать и она. Семья, которую он вымаливал у судьбы в самые темные ночь. Он получил всё, о чём мечтал, но цена… Мерлин, цена которую они за это заплатили. Он стоял там, в эпицентре своего сбывшегося желания, и чувствовал запах разлагающейся гнили. Потому что они не были семьёй. Сейчас они были четырьмя осколками, которые пытались сложиться, но лишь сильнее резали друг друга. Глаза Драко были сталью, которую только что обжег огонь. Они излучали лишь обжигающий холод, и Блейз, конечно, не дал ему себя обмануть. Он стоял, прислонившись к колонне, и по одному лишь рваному ритму дыхания Малфоя понял, что произошла катастрофа. Тео догнал Драко, на ходу поправляя одежду, как будто он только что сбежал с дуэли, а не прошел судейский ад. Они не стали спрашивать его, видел ли он её. Это было написано на его лице. - Ну? - протянул Блейз, засовывая руки в карманы и изучая друга взглядом. - Как ощущение снова быть почти законопослушным гражданином? Драко привычно фыркнул в своей высокомерной манере. Этот было его щитом, его способом заявить миру, что он всё ещё цел, даже если внутри всё летело к чертям. - Фраза «почти законопослушный» отдаёт слишком много Уизли, Забини. Постарайся не позорить нашу репутацию. Блейз негромко рассмеялся. - Всё, наш Драко вернулся. Малфой чуть приподнял подбородок, будто подтверждал его слова. Хотя внутри всё ещё оставалось то тёмное, то обожжённое пустотой место. Он умел это скрывать. Он был мастером окклюменции, но сейчас он закрывался не от Темного Лорда, а от самого себя. На лестнице Тео задержался на ступени. Он бросил в сторону Драко осторожный взгляд: - Драк, вы с ней...? Драко остановился, но не обернулся. Он смотрел вперёд, в пустоту пролёта, будто там был ответ, а не незыблемая стена его собственного выбора. В мыслях снова всплыл её всхлип и ощущение её мягких, шелковистых волос под губами. - Нет, - сказал он, удерживая голос ровно. - Всё кончено. Блейз поднял бровь, не скрывая горькой иронии. - Конечно, Драко. С тем количеством боли, которое вы двое излучаете на расстоянии пару метров… конечно, кончено. Драко повернул голову чуть вбок. Его отчужденный взгляд мог бы резать стекло, что ему этот Блейз. - Забини, остановись. - Что? - невинно распахнул глаза Блейз. - Я просто констатирую очевидное. Химия и катастрофичное притяжение. Вы можете разойтись по разным концам света, но ваши тени всё равно найдут друг-друга и будут держаться за руки. Тео тихо добавил: - Драко… ты не обязан с нами играть в холодную полярную ночь. Мы знаем, как тебе… - Я сказал, всё кончено. Он оборвал его резко, как будто ударял плетью и пошёл дальше, не давая им возможности увидеть, как дрожат его губы. Никто из них ничего не сказал. Мужского молчания было достаточно. Они понимали, что он уходит от неё не потому, что разлюбил, а потому, что считает себя её личным адом. Они вышли на улицу и тёплый летний ветер ударил в лицо. Вокруг закружился водоворот из запахов магловского Лондона: бензин, раскаленный асфальт, дешёвый кофе. Город шумел так, будто никакой войны никогда и не было. Все казалось просто дурным сном. Тео сбросил верхнюю одежду на сгиб локтя, оставаясь в одной рубашке. - И что теперь? - спросил он, щурясь на непривычно яркое солнце. - Мы… почти свободны? Это звучало чертовски странно. Даже ощущалось неуместно, как будто он произнес это на языке, который они давно забыли. Блейз усмехнулся, поправляя воротник: - Не просто свободны. Мы все еще баснословно богаты, умопомрачительно красивы и юридически оправданы… Чёрт, мы буквально идеальные кандидаты для глянцевого журнала «Самые опасное и привлекательные холостяки Магической Британии». Драко ткнул его локтем под дых, вкладывая в это чуть больше силы, чем требовалось для шутки: - Про тебя «опасно» убираем. Ты опасен только для женщин, у которых слабость к скучным мужчинам. - О Боги, как я скучал по твоим оскорблениям, Малфой. Это звучит как музыка для моих ушей. Тео выдохнул, глядя в небо: - Ну хоть кто-то получил своё лицо обратно. Драко криво улыбнулся. И все же это была его настоящая улыбка. Блейз в ответ щёлкнул пальцами, привлекая внимание. В его глазах загорелся тот самый азартный блеск, который предвещал либо грандиозную вечеринку, либо международный скандал. - Парни, слушайте, у меня предложение. Италия. - Какая именно часть? - лениво спросил Драко, пытаясь отогнать образ Гермионы, стоящей в той комнате. - У тебя слишком много собственности на квадратный метр. Забини смиренно склонил голову и полез в карман за пачкой сигарет. - Я теперь ограниченно богатый человек. У меня всего две виллы на побережье и один дом в Тоскане. Страдаю неимоверно. - он зажег сигарету и затянулся. Тео засмеялся, качая головой и вопрошающе уставился на него. Забини широко раскинул руки, будто обнимая весь мир и озвучил свои мысли. - Только представьте: жаркое солнце, горячий песок, ледяное просекко, девушки на яхтах, которые думают, что мы рок-звёзды… И лето, в котором нет ни одного гребенного приказа убить или пытать кого-нибудь. Драко откинул назад волосы, впитывая кожей летнее тепло. Это звучало заманчиво. Это звучало как побег. Это было то, что ему нужно. - Ты не поверишь Блейз, но я скажу, что это звучит почти… прилично. - Почти? - Тео фыркнул. - В Италии мы обязаны вести себя максимально неприлично. Блейз добавил, и его тон стал чуть серьезнее: - Мы заслужили ту самую терапию юных богачей - из алкоголя, солнца и абсолютно бессмысленных решений. Нам нужно выжечь эту войну из памяти. Драко кивнул: - Согласен. Давай только без бессмысленных решений и без обязательств. И без…, - он резко замолчал, чувствуя, как внутри снова расползается холодная пустота. Блейз закончил за него мягко, почти шепотом: - Без попыток забыть кого-то с помощью других людей, я согласен, дорогой друг. Драко не ответил, он просто пошёл дальше. Слишком взрослый для своих лет, с грузом на плечах, который не смог бы нести ни один из этих случайных прохожих. Когда они дошли до конца улицы, Блейз хлопнул Драко по плечу, вырывая его из оцепенения. - Но знаешь что? Лето будет шикарным и ты будешь жить. Не просто существовать, прячась за окклюменцией. Обещай жить, Малфой. Тео добавил, становясь с другой стороны: - И мы будем рядом. Даже не смей притворяться, что не рад нашему обществу. Драко фыркнул, глядя на своих единственных настоящих друзей: - Вы оба сущее наказание. Хуже, чем Азкабан, который сегодня грозил нам всем. Блейз улыбнулся так широко, как только мог: — Наказание уровня «пятизвёздочный курорт и дом на побережье». Привыкай ледяной принц. Война закончилась. Теперь начинается жизнь, нужно только оформить бумаги на выезд. Думаю Министр будет только рад, если мы на время свалим. Они пошли вперёд. Трое друзей, переживших ад и потерявших там частицы своих душ. Трое призраков, которые наконец-то получили свою свободу. Впереди было лето, в котором можно было впервые за много лет просто дышать и не чувствовать вкуса пепла. Дверь за спиной Драко осталась приоткрытой, но впереди была дорога, залитая солнцем. И на этой дороге он был не один.