Мы не мыши, мы не птахи

             Кэтти — послушная девочка у мамочки.       Кэтти — молчаливая и понимающая.       Кэтти — до тупости ранимая и до дрожи трусливая.       И вот сидит она, свернувшись калачиком в старом тесном шкафу, среди пальто, курток и пары маминых платьев, пропитанных знакомым запахом ванильных духов. Даже не шевелится. Даже дышать боится. Как мышка. Спряталась от зверя, надеясь, что уродливый облезлый хвост ужаса не дёрнется в такт крикам и ударам.       Это прятки. По просьбе мамы.       Прятки от маминых слёз, от её дрожащих рук, когда она смотрит на синяки на теле дочери.       Прятки от слов — «нагуленная», от грязного голоса мужчины, который по крови и по документам числится так называемым отцом.       Губы у девочки поджимаются, превращаясь в тоненькую ниточку на лице, где ещё не угасла вера в лучшее. Святая наивность в детских чертах, которыми жизнь ещё не прошлась окончательно.       В памяти всплывает песенка. Услышала как-то мельком — по телевизору мультик шёл. Глупая, странная... Но зацепилась. Занозой в мозгу.       И вот она цепляется за неё — за последнюю соломинку.       — Мы не мыши, мы не птахи... — шепчет, голос едва тянется. Больше похож на всхлип — детский, беззащитный, затерянный среди звериного рева.       Отец кричит, как бешеный пёс, обвиняет мать в том, что она женщина, торгующая телом. Кэтрин знает — мама бы не пошла на это. Мама — гордая. Мама — сильная.       — Мы — ночные ахи, страхи... — девочка жмурится, повторяя слова наизусть.       Бьётся стекло. Может, тарелка. Может, бутылка. Какая разница? Всё равно он опять пил. Всё равно этот человек — зверь, готовый выть, пить и бить при каждом удобном случае.       Пальцы зарываются в корни волос, аккуратно заплетённая косичка уже расползлась в беспорядок. Лоб утыкается в колени, прижатые к груди. Где-то там, вдалеке — мамин голос.       Хочется вылезти из духоты шкафа. Хочется встать рядом с мамой. Хочется защитить.       А губы по-прежнему шепчут:       — Мы летаем, кружимся...       Громкий удар. По столу. По телу. По нервам. Вот-вот и маме достанется.       — Нагоняем ужаса...       Любимый мамин баритон — тот, что когда-то умел успокаивать, — сейчас срывается на визг. И Кэтрин не выдерживает.       Дверцы шкафа, плохо закрытые, распахиваются с мерзким скрипом, словно сам дом хочет вывернуться наизнанку.       Кэтрин вываливается, запинаясь о собственные ноги. Они не сразу слушаются, но ей всё равно.       Она бежит.       Прямо в пасть зверя, который через пару минут, как ни в чём не бывало, погладит её по голове и назовёт ласково: моя Кэтти. Только вот запах перегара останется с ней, будто прилип к коже и одежде.       Кэтрин ненавидит Кэтти.       Потому что Кэтти — слабая. Кэтти не выжила бы. Не в Готэме.       Кэтти боится. Кэтти винит себя. Кэтти хочет угодить, чтобы не делать больно другим.       А Кэтрин — винит тоже. Но живёт. Сквозь всё это.       Только теперь — думает прежде всего о себе, не задумываясь особо о чувствах других.

*****

      Кэтрин любила вылазки.       Не за добычу. Нет.       За холод — царапающий ноздри, что разбавлялся с адреналином, что бежит подобно самой быстрой реке по венам. За ветер — липкий, дерущий волосы. За ту дробь, что начинает стучать в ушах, стоит только согнуться в прыжке. За то, как пальцы теряют тепло, а ноги наливаются приятной тяжестью. За каждый рваный вдох, за биение сердца, что будто бы отсчитывает кадры реальности — каждый рывок и сгиб рук.       В такие моменты всё неважно.       Есть только два варианта: сбежать или дать себя поймать.       Иллюзия выбора. Мнимое право решать, что будет с твоим щуплым, никому не нужным (конечно, кроме святой-маразматички) телом.       Сегодняшний рейд — не лучше, не хуже предыдущих.       Просто ещё один день в грязной системе, что зовут «Светлым углом».       Двадцать детей, разных возрастов, разбиты всего на три группы: бегуны, актёры погорелого театра, как любила называть их сама Грэй, и лидеры.       Первые чаще всего выполняют роль исполнителей, обладая ловкостью, выносливостью и желанием не быть пойманными за кражей, ведь если поймают — будет весьма плохо.       Неважно, полицейские это, сами люди, у которых украли тот же кошелёк, или особо праведный человек, что не может наблюдать за фантомным разбойничеством мелких беспризорников.       Редко правда кто попадался с поличным, но всё же во время таких ситуаций идут подмогой вторые.       Особо языкастые, которых хлебом не корми — дай человека «заболтать», навешав килограмма так пять лапши на уши. Чаще всего именно они отвлекают охранников магазинчиков, хранителей закона и прохожих.       Ори, плачь, смейся. Главное — отвлечь клиента. Хоть выпали, что брат умер, родители бьют и пьют, а ты не знаешь, кому верить.       Третьи же выполняли роль эдакой няньки. Чаще всего это достигшие возраста пятнадцати лет девчонки или мальчишки. Разницы нет — лишь опыт, выточенный с возрастом.       Пересчёт детей, указания, наблюдения за ситуацией и в случае чего — вмешательство. Без разницы, в амплуа бегуна или актёра.       Именно им разрешала Броун распускать руки в чрезвычайной ситуации, грозящей разоблачением или опасностью для её младших подопечных.       Сама Грэй вот уже как три года находилась на позиции бегуна, и в целом она не имела недовольства в новом и теперь уже родном амплуа.       Делать ноги — её талант. Передразнивать и врать — оставим тем, кто родился со словами на языке, а не с криком в груди и желанием прошлое оставить позади.       И сейчас она убегает.       Шаги звучат тревожной тенью за спиной. Глухие, рваные, смешанные с угрозами. Их кошельки приятно телепаются в кармане бомбера, как сувениры с войны.       Ровно три кошелька, три самонадеянных придурка, что галдели на всю улицу о своей важности.       То-то они даже не сразу заметили пропажу, грубо отпихнув девчонку, что преднамеренно в них врезалась лишь бы ловко обшманать.       Грэй рассчитывает всё, ведь не время придаваться эмоциям.       У неё ровно пятнадцать секунд. Может, меньше — секунды на две–три. Может, больше — всего на две. Район выучен до дыр, ведь чаще всего именно тут, вливаясь в толпу, девчонка воровала кошельки или украшения. Хотя последнее было труднее достать.       Дальше прямой маршрут через аллейку, два контейнера, кирпичная стена, местами уже треснувшая, и три крыши до спасательного люка в технический подвал, что был давно заброшен.       Всего ничего отделяет её от спасения.       Бежит как по заученному сценарию. Безэмоционально. Никакой паники, только чистый холод, что заполняет каждую клеточку чистым дыханием. На каждый звук — своя реакция. На каждый метр — заранее выработанное движение.       Контейнер — прыжок. Стена — оттолкнулась. Кто-то из преследователей подскальзывается на мокром асфальте, смачно падает и завопит, как будто его режут.       «Наверное, копчик», — предполагает мысленно шатенка, но не сбавляет темпа. Мысль — фоновый шум, на котором не акцентируется.       Двое других — более ловкие и стремительные, чем их дружок.       Первая крыша — как всегда легко.       — Мелкая дрянь! — слышит слишком близко ругань в спину. Лишь мысленно усмехается, но тратит всего полсекунды.       Вторая крыша минуется. Один из мужчин отстаёт, боится высоты, а строил из себя пару минут не пойми кого.       Самый худой и долговязый ускоряет бег — она слышит это, потому что приветственно скрипит его обувь, чувствует его взгляд, что вцепился хищно ей в затылок, укрытый капюшоном. Вот-вот и потянет свою загребущую лапу, чтобы схватить беглянку.       Грэй чувствует, как ритм погони стал другим — слишком опасным для неё.       Будет очень плачевно, если она сейчас допустит проёб.       Третья крыша — промах, как назло.       Оттолкнулась, но не заметила, что поверхность стены оказалась мокрой из-за тонкого слоя конденсата, мать его. Подошва кроссовок глумливо визжит, проезжая по нему.       Наклон корпусом. Руки вперёд.       Стук ладоней о бетон. На пальцах содралась кожа, чуть дрогнув из-за вспышки боли — но держат. Тело срывается вниз — и гибельно висит на краю, чудом держась. Глаза тут же опускаются вниз — под ней пять метров темноты. Сломать себе что-нибудь — как расплюнуть.       Смешок позади, пропитанный фальшивой снисходительностью. Мужчина всё ещё на второй крыше, не решается прыгнуть и бросает:       — Выбор у тебя невелик, сучка мелкая. Можешь закончить свои мучения, просто сорвавшись. Если я сейчас же приду к тебе — то мало не покажется.       Впервые судорожно вдыхает сквозь зубы. Любимица Мэри не может понять — злится ли она на собственную неосторожность или на мужлана позади, что слишком сильно напомнил одного отца.       Секунда.       Вторая.       Шумный вдох. Рывок мышц. Ноги карабкаются, левое колено зацепляется. Она втаскивает себя на крышу и катится вбок, теряя былой ритм, но вновь возобновляя темп.       Долговязый не заставляет себя долго ждать, но вот проблема — он не учёл ошибку так называемой «сучки» и падает с громким обрывистым вскриком, размахивая комедийно руками.       Кажется, девчонка услышала звук тела, что встретилось с баком — на лице скользит проблеск злорадной улыбки.       Даёт себе время перевести дыхание, смотрит на собственные ладони и морщится. Кровь смешалась с грязью. Повезёт, если не подцепит инфекцию.       После — очи переводятся на серое небо, через которое не проглядишь уходящее уже за горизонт солнце, так и не почтившее ложным вниманием город.       Стоит возвращаться обратно, иначе схватят.       Хорошо всё то, что хорошо кончается.       «Светлый угол» должен был, как всегда, встретить её холодным душем и речью Мэри о том, как она гордится своими воспитанниками и как любит их, а, ну и конечно, речами о дорогом Боге.       Но вместо этого — её встретили новым грузом.       С подачи Сары, конечно. Кто бы сомневался?