Весьма эксцентричные способы примирения двух мальчишек

      Директриса одного из самых приличных приютов Готэма — «Светлый угол» — была двойственна. Впрочем, как и все взрослые.       Для публики Мэри Броун — не меньше, чем Дева Мария. Заботливая, понимающая. Та, что даёт дом сиротам, которых отверг мир. Та, что лечит дыру потери, заменяя её словами «дом» и «семья».       Мягкая, как милая мамочка: пригладит, похвалит.       Строгая, как милый папочка: накажет, наставит.       Очаровательная и понимающая старушка, не правда ли?       Вот только сами её воспитанники знали: нимб её соткан из дешёвого полиэтилена, обмотанного вокруг ржавой проволоки в форме круга. А свет Божий — всего лишь мигающая люстра, отбрасывающая болезненно-жёлтый свет.       «– Лицемерная сука с манией величия и синдромом Бога. Мало усыпить её будет».       Вот что скажут дружным певучим хором её воспитанники, но молчат — выхода-то всё равно нет.       По сравнению с остальными взрослыми, Мэри и правда была лучшим из зол. Умела заботиться. Давала крышу, еду, лекарства. А если стать её любимчиком — и вовсе получаешь жизнь спокойную, предсказуемую.       Кэтрин никогда не понимала новеньких, которые, едва перешагнув порог, уже лезли в драку, оголяя в большинстве случаев кривые зубы. Те самые, что и толком не кусаются — только след оставят, и тот сойдёт через пару часов.       Зачем они лезут? Что доказывают? Зачем вздымают грудь, задирают нос и сверлят несправедливость глазами, как будто от этого что-то изменится?       В конце концов всё заканчивается одинаково — как с Джейсоном Тоддом: холодный подвал, бетонные стены, стальная тишина.       Подвал не был тем, что скрипит и встречает паутиной в лицо. Нет. Он был чище любого больничного коридора.       Плотный воздух щекотал ноздри хлоркой, потом и страхом — в безумном жарком танце. Этот запах въедался в кожу, в одежду, под ногти. Его не смыть ни с первого, ни со второго раза.       Бетонный пол — голый, скользкий от вечной сырости. Светло-серые стены облезли местами, проступает серая живая плоть бетона. Из трещин пробивается плесень — как будто корни чего-то живого. Тусклая лампа под потолком гудит, мигает, будто боится стать свидетелем происходящего.       У стены — старая скамья, обитая тёмной кожей. Холодная, негнущаяся. На ней расположились несколько любимцев.       Грэй — как кошка, откинулась на стену. Ресницы подрагивают в такт мигающему свету. В руках, что скрыты в карманах когда-то украденной ею зипки, — пилочка для ногтей. Металл приятно холодит кожу, остриё иногда цепляет подушечку пальца, оставляя мелкие, неважные ранки. Чуть позже они будут щипать.       С виду будто ей абсолютно плевать, да вот только нет.       Ей в целом не нравились эти прилюдные «перевоспитания» — ни как наблюдателю, ни как участнику сие извращённых порывов.       Она не отвлекается — не имеет права.       Рене склонилась к Саре, что-то шепчет, но Кэтрин не слушает. Дышит. Просто дышит — ровно, в своём ритме.       Только виновник происходящего сохраняет ледяное спокойствие. Скрестив руки на груди, Джейсон смотрит на Мэри. Исподлобья. Не боясь. А она — на него и на Эндрю.       — Итак. Энди, с чего начался конфликт?       — Небольшое недопонимание, — говорит Смит, не поднимая глаз. — Я нагрубил. Хотел… растормошить.       — Я могу тебе и так, ещё раз по лицу дать. Можешь не стараться, — сухо бросает Джейсон, явно не особо довольный всем этим сбором.       Он что, им зверушка? Пусть пойдут, выйдут на улицу и подышат свежим воздухом, чёртовы фрики.       — Джейсон, — укоряет Мэри, но мягко. Поворачивается обратно к Эндрю. — Я знаю, ты не хотел зла. Но Джейсон — часть нашей семьи. — На этих словах почти все поморщились. Броун, как всегда, сделала вид, что не заметила. — Мы все под одним Богом, дети мои. Пустые ссоры и драки не несут мира. Поэтому — давайте жить дружно. Пожмите руки и попросите прощения.       — Ни за что, — отрезал Джейсон.       Эндрю вздрогнул всем телом, как кролик, услышавший выстрел. Он дёрнул Джейсона за плечо, шепнул сквозь зубы:       — Ты что творишь, придурок?       Сара хихикнула. Сказала шёпотом, чтобы только Кэтрин и Рене услышали:       — Вот сейчас начнётся.       — Прости, Джейсон, что ты сказал? — переспросила директриса. Брови поползли вверх, глаза сверлили.       — Я не буду извиняться, — отчеканил он. — За что мне извиняться? Что за чушь про Бога? Если бы ваш Всевышний и был, он бы таких языкастых, как он, — он вывернулся из хватки Эндрю, — давно бы проучил.       Эндрю побледнел. Воздух застыл. Все знали, что будет.       — Вот как… — Мэри сказала тихо, но её голос звенел. Руки в замке, улыбка — ласковая, глаза — мёртвые.       Щелчок пальцев.       Скрип двери. Тяжёлые шаги. Двое старших — Питер и Барти — тащат металлический ящик. Тот, что больше подростка лет шестнадцати, но настолько узкий, что не повернуться лишний раз. По бокам — по три вентиляционных отверстия.       Смит попятился ближе к Броун, лицо Тодда исказилось в тонах чего-то «недо», возможно недовольства, возможно недоумения. Может, и то и другое.       Он понял сразу: дело заострило обороты.       Он замер, уставившись на ящик, поставленный прямо перед носом.       Пробежался взглядом по деталям с почти пугающей внимательностью: по голому металлу, по трём дыркам с каждой стороны, по рукам старших, ещё не отпустивших ручки.       Затем — короткий, стальной взгляд на самодовольные лица и, наконец, задержка на той, что стояла чуть в стороне как сторонний наблюдатель, что за всем устроенным шоу созерцает, на благодатной старушке с лицом доброй матери и глазами, в которых не было тех огоньков снисходительности.       Тишина натянулась, как мокрая простыня под влажным телом в нещадящий градус лета. Кто-то сглотнул и заёрзал на месте — из тех, кто уже был в «Исповедальной».       Кэтрин затаилась, подушечка большого пальца вжалась в острие пилки. Выступила слегка алая жидкость, что после засохнет.       Она никогда не бывала внутри этой дешёвой пародии на гроб.       Видела лишь со стороны.       И этого было более чем достаточно, чтобы представить, что испытывают дети, удостоившиеся этого метода перевоспитания.       Звенящую тишину, лишь изредка нарушаемую капающими каплями из медиатора, что давно не греет. Голод, что затянулся противным узлом в желудке. И, конечно же, темноту, через которую даже собственных рук не проглядишь.       Возможно, Джейсон бы успел сбежать. Если бы начал раньше. Но он замешкался. Фатальная ошибка.       Старший схватил его за шкирку, как только тот дёрнулся вперёд к выходу. Кулак Джейсона полетел в ответ — но вхолостую. Через секунду он уже был в ящике, вопящий, злящийся, матерящий всех подряд. Крышка — хлоп. Замки — щёлк.       — Спасибо, Питер. Спасибо, Барти. Свободны, — проворковала Мэри.       Те кивнули, горделиво расправив плечи, удалились. За их спинами — глухие удары по крышке.       Бессмысленно, так только потратишь лишние силы — ведь его оставят так не на один и не два дня.       — Что ж, — Мэри обернулась к бледному Смиту. — Теперь ты, Эндрю. Ты осознал ошибку?       — Да, — моментально.       — Тогда обойдёмся без сна, и ты будешь целую ночь молиться? — Она улыбнулась. Кивок. Повернулась всем телом к остальным, разведя руки.       — Напоминаю: вы — братья и сёстры. Из одной плоти и крови. И у нас всех — один Отец.       «Опять она за своё», — выдохнула про себя Кэтрин.       Мэри обожает свою роль. Щепотка святой, под лучами зари играет маска «той, кому виднее», и, наконец, — тени пророка.       Обёртка конфеты — внутри которой не шоколад, а камень.       Перед тем как покинуть подвал, выключив свет, шатенка мазнула глазами напоследок по «Исповедальной».       Чуть позже он утихомирится, только вот было какое-то плохое предчувствие, что шептало ей прямо на ухо, томно, подобно настоящему садисту:       «Её мирные дни сочтены, как только дверь позади закроется».       Дверь закрывается — и гаснет свет.