9 – Но всё равно греет меня

      …Цзян Чэн вслед за отцом опускает ладони в воду и повторяет слова призыва, надеясь, что голос у него не сильно дрожит от волнения.       Волноваться приходится не долго — на зов приплывает Хранитель, сверкая блестящей, похожей на тысячи крошечных круглых зеркалец, чешуёй.       — Она перед тобой красуется. — Объясняет Глава Цзян, и брызгает водой на Хранителя. Инюшка беззвучно хохочет и в ответ высовывает растопыренный боковой плавник и сам хвост — огромный, похожий на усыпанный жемчугом драгоценный веер.       — А А-Сянь сможет призвать Хранителя? — Уточняет Цзян Чэн.       Про Яньли он знает, что сестра на это способна, пусть и заклинательницей она была слабой.       Отец отрицательно качает головой и смотрит на тёмную воду.       — В нём нет нашей крови, и Хранитель не отзовётся…       — А другие инюшки?       — А с другими каждый поговорить может. Хоть заклинатель, хоть обычный человек. Главное — не пытаться обманом выведать инюшкино имя или заставить показать лицо.       Цзян Чэну немного горько от того, что А-Сянь не сможет призвать Хранителя Пристани. Это кажется несправедливым.       …Как и то, что отец разорвал нити со своей родственной душой по доброй воле.       Слуги часто шепчутся, а Цзян Чэн не настолько глух.       — А ты не жалеешь? — Подумав, спрашивает Ваньинь шёпотом, рассматривая в сумерках мелькающий в тёмной воде блестящий хвост.       Отец всё прекрасно понимает, но на вопрос не злится.       Он вообще никогда не злился ни на него, ни на Яньли, ни на А-Сяня. Даже когда они шкодили.       — Я выбрал быть преданным твоей матери и своим клятвам. И потом — более ценно то, чего добиваешься сам, чем если получаешь это просто по факту своего рождения.       Цзян Чэн пытается изобразить важное лицо, но только пыхтит.       — Не понимаю.       — Ты пока маленький. Подрастёшь и всё поймёшь.       …Наверное, не будь той войны, то к богатству своего ордена Цзян Ваньинь относился бы проще.       Но после того, как он буквально по камушку восстановил Пристань Лотосов и в одиночку сумел вытянуть орден обратно в список Великих, он своё мнение очень сильно изменил.       Подрос и всё понял.       …Домой Ваньинь возвращается с громко негодующим племянником и понуро опустившей хвост Феей.       — Ноги переломаю! — Грозится А-Чэн, на что Цзинь Лин лишь закатывает глаза и складывает руки на груди.       — Ты только и можешь, что грозиться!       У Ваньиня аж руки чешутся выкрутить племяннику ухо за такую непочтительность.       И за неё, и за наплевательское отношение к технике безопасности, вроде, казалось бы, элементарных правил.       Не яшкаться с тёмными заклинателями.       Не дразнить тёмных богинь.       Не быть высокомерным дураком.       …Не обманывать дядю россказнями про Тёмного Генерала, который якобы где-то поблизости, а потом втихушку отпускать тёмного заклинателя на свободу.       И да — не таскаться в непонятного вида усыпальницы на землях Нечистой Юдоли.       …А потом Фея негодующе тяфкает, и Ваньинь видит Клуньку, что сидит на перилах мостков и внимательно на него смотрит.       …И на сердце становится тепло от осознания, что теперь в Пристани его ждёт кто-то важный.       …Не то чтобы Цзян Ваньинь ожидал от Юй Мао каких-то дебоширств в своё отсутствие, но внимательно слушает отчёт своего главного слуги, который потрудился и даже свиток завёл, в котором отмечал каждое занятие Клуньки.       Ела, дремала, гуляла, ела, разговаривала со служанками, спала, купалась, ходила гладить молодых цыплят, крутилась возле гончарных дел мастеров, брызгалась водой на инюшек у лотосовых прудов…       — Они первыми начали. — Подсказывает слуга.       Ну, кто бы сомневался.       — Каждый вечер у воды рядом с павильоном происходит нечто непривычное.       — А конкретней?       — Глава Цзян, Вы бы сами и посмотрели. — Не моргнув и глазом, отзывается слуга. — Ваша же невеста.       Цзян Ваньинь целое мгновение хмурится, пытаясь представить, что же именно там происходит, а потом успокаивается — будь это что-то неприличное, ему бы непременно доложили.       …На мостках у самой воды в ряд поставлен десяток глиняных плошечек, а прямо под ними, привязанная на ленту, чтобы не унесло течением — корзина со спелой черешней.       Ваньинь обстоятельно заглядывает во все плошки, рассматривая разноцветные чешуйки, отсортированные по оттенкам.       От почти прозрачных до насыщенных зелёных и лиловых.       …В этом нет ничего ни неприличного, ни запрещённого — инюшки регулярно меняли чешую, и все берега у Пристани Лотосов были усеяны этими чешуйками.       Их собирали, сортировали и использовали для изготовления украшений и шкатулок.       Клунька видит его, и радостно тянется навстречу. Касается испачканными свежей глиной ладошками, и Ваньинь чувствует, как от этого прикосновения весь холод из его тела исчезает.       Бежит, будто испуганный враг.       …А потом ладошка Юй Мао прикасается к его ханьфу напротив груди.       Напротив шрамов, которые продолжали причинять боль, даже несмотря на постоянные мази и настойки.       — Сильно больно? — Озабоченно уточняет Клунька. И как догадалась?       Вот Цзян Чэн ноги переломает тому, кто проговорился!       Ваньинь чуть фыркает.       — Я мужчина, а не нытик. — Получается немного грубовато, но исправиться он не успевает.       Клунька вспучивает показавшиеся из-под накидки перья, становясь раза в два шире, и с вполне понятным видом делает шаг вперёд. И ещё, и ещё.       Ваньиню вполне достаточно одного удара в челюсть, так что он пятится.       — Слушай, я не… — Что конкретно он «не», Цзян Чэн не успевает не то что произнести — додумать.       Потому что сваливается с края мостков в воду, не заметив, что те очень внезапно кончились.       Под оглушительный хохот инюшек, что всё это время сидели тихо, как мыши, под этими самыми мостками!       Ух он этим килькам хвосты пощипает!       …Признаваться в том, что его коварно столкнули, Ваньинь не собирается — потому что Клунька ухнула в воду вместе с ним, успев схватить его за руки и не отпустив даже во время падения.       — Телячьи нежности! — Фыркает Цзинь Лин, который совершенно внезапно оказывается свидетелем всего происходящего.       Фея согласно лает, за что получает целую волну из брызг.       — А у нас обмен, — смеясь, объясняет ночью инюшка. — Мы твоей невесте чешуйки, а она нам — черешню… Но ты наконец поплавал!       Ваньинь сам для себя смущается. Ему бы разозлиться что на себя за неловкость, что на Клуньку за такой подлый приём, что на племянника, что шляется по женской половине Пристани, будто ему там было Очень Необходимо Быть Прямо Тогда!       …Но он так давно не плавал, оставив на мостках все дела, ответственность и тревоги.       (Как в детстве.)       А потом Цзян Чэн понимает, что что-то не так, и долго к себе прислушивается, тревожась всё больше.       …Чтобы чуть погодя осознать — шрамы на груди больше не болят.       — Ой, решил-таки со мной мальков делать? — Смеётся инюшка, когда Ваньинь стягивает нижнее ханьфу и заглядывает в воду, рассматривая собственное плывущее отражение.       …Шрамов на груди больше нет. Только чуть более светлые, чем остальная кожа, полосы на их месте.       Ваньинь вспоминает слова Лань Сичэня про Клуньку.       Потом уже подзабытые слухи и сплетни про то, что Младший Нефрит пережил тридцать три удара кнутом и даже не пострадал как заклинатель.       …Потом составляет это с тем, как Юй Мао говорила голосом Лань Ванцзи.       Картинка начинает собираться.       (Это всё так, так невовремя!)