Часть 10: Обещание и решимость

***

Песчаные дюны сменялись зелёными равнинами, и ветер приносил с собой пыль, смешанную с ароматами земли и пряностей востока. Войско Султана Мурада двигалось стройными рядами, их движение сопровождали стук копыт и звон оружия. Но сам Мурад, сидя на своём коне, был отстранён от этого шума. Каждый поход, каждое сражение были для него не просто долгом, но способом доказать свою силу, напомнить миру и самому себе, что он — настоящий султан, человек, рожденный властвовать. Багдад. Этот город, омытый Тигром, был для него не просто целью, а символом. Символом упущенной славы Османской империи, того, что враги осмелились отнять у его предков. Он знал, что этот поход станет решающим, что, вернув Багдад, он навсегда впишет свое имя в историю. Но мысли о войне уступали место воспоминаниям. Перед глазами встала Турхан. Её образ преследовал его с тех пор, как он покинул дворец. — Султан мой, — раздался голос Бекир-паши, сопровождающего его в походе. — Мы приближаемся к лагерю. Мурад кивнул, но продолжал молчать. Ему не нужно было говорить вслух, что он думает. Его взгляд уже излучал ту стальную решимость, которую знали все его воины. Но Бекир-паша не унимался. — Ваше Величество, что-то тревожит вас? — осторожно спросил он. Мурад поднял на него глаза, в которых был огонь. — Меня всегда тревожит моя Империя, — ответил он коротко. — И если ты снова спросишь о том, что лежит в моём сердце, я прикажу тебе идти с передовыми войсками, чтобы у тебя не было времени размышлять о султане. Бекир-паша молча поклонился, поняв, что лучше отступить. В лагере уже слышались звуки приготовления к ночлегу. Воины разжигали костры, обсуждая предстоящий поход. Кто-то говорил о суровости султана, кто-то — о непобедимости его армии. Мурад знал, что эти люди верят в него, как в непоколебимую скалу, и он не мог позволить себе слабость.

***

Ночь перед боем выдалась неспокойной. Шум лагеря постепенно стихал, уступая место ночной тишине, но в шатре султана не было и намёка на покой. Мурад сидел за столом, склонившись над картами, но его мысли то и дело возвращались к последнему разговору с Турхан. Она сказала ему. В её голосе слышался лёгкий трепет, а в глазах читалась смесь радости и страха. Её слова звучали тихо, но для него они стали громче боевых кличей на поле битвы: «Я жду твоего ребёнка, повелитель…» Эти слова были для него словно одновременно благословением и грузом. Он помнил, как подошёл к ней, как посмотрел ей в глаза, и как в его сердце зажёгся огонь, которого он давно не чувствовал. Ребёнок. Его ребёнок. Это должно было стать источником радости, но вместо этого в его душе пробудились беспокойство и гнев. Кёсем. Её имя эхом отзывалось в его мыслях, каждый раз заставляя его сжимать кулаки. Она всегда была на шаг впереди, умела использовать власть в своих интересах и видела угрозу в любом, кто мог пошатнуть её позиции. Если она узнает о ребёнке, это может стать началом нового заговора. Восстание в гареме или среди визирей, спровоцированное её интригами, было вполне реальным. Мурад знал Кёсем достаточно хорошо. Она не бросает угроз в лоб, но её ходы всегда были точными и болезненными. Он видел, как она справлялась с соперниками в гареме, как безжалостно устраняла всех, кто стоял у неё на пути. Турхан могла стать следующей мишенью. Мурад прошёлся по шатру, пытаясь унять мысли. Его раздражало, что он уходит на войну, оставляя её одну в этом пламени интриг. Его поход должен был быть триумфом, но вместо этого он чувствовал, что оставляет за спиной поле битвы, где у Турхан не будет шанса выжить без его защиты. «Она одна, — думал он, сжимая руки в кулаки. — А против неё — вся сила Кёсем». И всё же, он не мог оставить поход. Это было бы равносильно признанию слабости. Ему предстояло не просто вернуть Багдад, но доказать, что он сильнее всех тех, кто пытается подорвать его власть. Мурад остановился у столика, на котором лежал кинжал. Он взял его в руки, внимательно рассматривая острое лезвие. Этот поход был для него долгом, но сердце оставалось в гареме, рядом с Турхан. «Я вернусь, — поклялся он себе. — Вернусь раньше, чем Валиде успеет нанести удар». Эта мысль придала ему сил. Завтра начнётся новый день, полный крови и битв, но его настоящая война ждала не здесь, а в стенах Топкапы, среди тех, кто притворно кланяется ему, пока строит планы его падения.

***

С первыми лучами солнца лагерь ожил. Воины облачались в доспехи, затягивали пояса и седлали лошадей. Атмосфера была напряжённой, но сосредоточенной. Мурад, облачённый в боевые доспехи, вышел из своего шатра. Его взгляд был решительным, а осанка внушала уверенность. — Султан Мурад, — подошёл к нему командир янычар, — воины ждут ваших слов. Султан кивнул и поднялся на возвышение, откуда его могло видеть всё войско. — Воины Османской империи! — начал он громко, так, чтобы его голос перекрывал ветер. — Сегодня мы пишем новую страницу нашей истории. Багдад станет символом нашей силы и величия! Лагерь отозвался громкими возгласами. — Те, кто сражаются под моим знаменем, идут не только за победой, но и за своим местом в вечности. Покажем, что Османская империя остаётся непобедимой! Его речь встретили криками одобрения, а боевой дух войска поднялся до предела. Мурад спустился с возвышения и, садясь на коня, ещё раз бросил взгляд на восток, где их ждала битва. «Для Турхан. Для моего будущего ребёнка. Для империи,» — повторил он про себя, сжимая поводья. И с этим последним обещанием он повёл своё войско вперёд.