Часть 17: Родительское беспокойство

***

Багдадская ночь была беспокойной, полной тишины, обманчиво скрывающей бурю, что надвигалась. В шатре Мурада всё дышало напряжением — мягкий свет лампы едва пробивался сквозь густые тени, отбрасываемые парчовыми тканями. Тёплый воздух внутри шатра казался неподходящим для холодного и беспощадного мира за его пределами. Мурад сидел за низким столиком, склонившись над картой, но его взгляд скользил мимо линии укреплений, рек и холмов. Мысли устремились в другое русло. Он чувствовал гнетущую тяжесть на своих плечах, словно сама корона давила на него, не давая вдохнуть полной грудью. Судьба султана — это вечный бой, и не всегда с врагами, стоящими по ту сторону поля битвы. Иногда самый опасный враг скрывается в тени гарема, в улыбках визирей или в собственных страхах. Он вздохнул, провёл рукой по волосам, устало откинулся на спинку коврового сиденья. «Айше…» — её имя вспыхнуло в его памяти, словно искра, обжигая изнутри. Он вспомнил её лицо, полное тихой грусти и любви. Айше, которая когда-то была его утешением, его светом. Её смех всё ещё звучал в его ушах, но он превратился в шёпот, растворившийся в темноте. «Я потерял её, потому что был слишком слаб, слишком слеп, чтобы увидеть предательство рядом.» Мурад прикрыл глаза, пытаясь подавить гнев, кипящий в его крови. Он вспомнил своих детей — маленьких, невинных существ, которые не успели познать ни счастья, ни свободы. Их лица мелькнули перед ним, и вместе с этим воспоминанием пришла боль — острое, разъедающее чувство утраты. «Я клянусь, Айше… Я клянусь, что их поступок не останется безнаказанным. Каждый, кто осмелился встать против меня, будет стёрт с лица земли. Я не позволю, чтобы память о вас исчезла, как пыль под ногами предателей.» Он поднялся со своего места, обойдя шатёр. Его руки машинально коснулись эфеса меча — старого друга, который всегда был с ним. Это прикосновение, холодное и надёжное, давало ему иллюзию контроля над хаосом, охватившим его жизнь. «И ты, Турхан…» — её образ неожиданно проник в его мысли. — Ты дала мне больше, чем я заслуживал. Ты заставила меня вновь почувствовать себя человеком, не только падишахом. Но что, если я разрушу и это? Что, если моя тьма поглотит и тебя? Снаружи послышался гул голосов, отданные команды эхом разлетались по лагерю. Взволнованный офицер громко переговаривался с янычарами, готовясь к следующему дню. Мурад, словно стряхнув с себя мысли, поднял голову. Его лицо снова стало холодным, непроницаемым. Он выглянул наружу, где ночное небо, усыпанное звёздами, напоминало о том, что завтра снова наступит день. День, когда кровь зальёт песок. Он повернулся к офицеру, вошедшему в шатёр. — Янычары готовы? — Готовы, повелитель. Западная стена ослаблена, — доложил офицер, едва скрывая волнение. Мурад кивнул, взгляд его ожесточился. — Пусть персы думают, что мы варвары. Пусть молят своих богов. Завтра мы покажем им силу Османской империи. Офицер коротко поклонился и удалился. Оставшись один, Мурад вновь обернулся к лампе. Тени на стенах шатра будто играли в свои игры, превращаясь то в образы его прошлого, то в лицо Турхан. Он тихо произнёс: — Турхан, если я не вернусь, помни: я боролся ради тебя. Ради нас. Ты — моя последняя надежда на светлое будущее, которого я никогда не знал. Шатёр затих. Только звуки лагеря и ветер, доносившийся с поля, нарушали эту тишину. Но в сердце Мурада бушевала буря — такая же неумолимая, как битва, что ожидала его завтра.

***

Туманное утро, едва озарённое рассветом, было пропитано предчувствием беды. Стамбул, обычно шумный и пестрый, казался застывшим в тревожном ожидании. У дворца Топкапы толпа набирала силу — множество голосов сливались в непрерывный гул. Люди требовали ответов, но в воздухе витал страх. Тишина дворца, которая обычно означала дисциплину и порядок, теперь звучала как зловещий упрёк. Барабаны янычар не били, глашатаи молчали, и лишь шёпоты носились в прохладных коридорах. Во дворе собрались визири и придворные, их лица были мрачны. На них давила не только смерть великого повелителя, но и вопрос, от которого зависела судьба империи: кто теперь возглавит Османов? Кёсем Султан, одетая в глубокий чёрный кафтан, словно воплощение самой ночи, стояла у огромного окна, взгляд её был устремлён на дым, поднимавшийся вдалеке.

***

Турхан сидела на полу у окна, обхватив колени руками. Комната была тёмной, лишь слабые лучи рассветного света пробивались сквозь закрытые ставни. Рядом, на мягком ковре, лежала Атике, обессиленная от слёз. С тех пор, как дверь комнаты заперли снаружи, время словно замерло. Они обе знали, что впереди ничего хорошего их не ждёт. Тишину нарушил тяжёлый скрип двери. Турхан подняла голову, сердце замерло. В дверном проёме появился Хаджи ага. Его высокий, немного согнутый силуэт казался суровым, но глаза выдавали боль. В руках он держал поднос с едой, которую девушки не просили и, скорее всего, не собирались трогать. Он вошёл в комнату, осторожно закрыв за собой дверь, и опустил поднос на столик. На мгновение он замер, глядя на Турхан, будто хотел что-то сказать, но не находил слов. — Хаджи ага… — произнесла Турхан, её голос дрожал, но в нём всё ещё звучала сила. — Зачем ты пришёл? Зачем приносишь еду, если знаешь, что это может быть наш последний день? Хаджи ага опустил голову. На его лице отразилась тень сострадания. Он сделал шаг вперёд, остановился, потом, тяжело вздохнув, произнёс: — Турхан… Я пришёл предупредить. Сегодня шехзаде Касым взойдёт на трон. Коронация вот вот начнётся. К вечеру… — его голос сорвался, но он всё же собрался с духом. — К вечеру ты и твой брат будете казнены. Атике вскинула голову, её глаза, красные от слёз, наполнились ужасом. — Нет… — прошептала она, но Хаджи, избежав её взгляда, продолжил смотреть на Турхан. Турхан закрыла глаза, словно это могло защитить её от реальности. Её рука машинально коснулась живота, где росла новая жизнь, но в этот момент все её мысли были о брате. — Сулейман не виновен, — тихо сказала она. — Это я… всё это из-за меня. — Мне жаль, девочка. Я верил, что у тебя будет лучшее будущее… Но теперь… — он замолчал, стараясь скрыть дрожь в голосе. Турхан поднялась, медленно подошла к нему, глядя в его глаза. Она видела в них боль, которую он пытался скрыть. Но она также видела слабость. Слабость человека, который принял чужие правила и не мог им сопротивляться. — Ты должна молить о пощаде, — начал Хаджи, его голос звучал громче, чем он планировал. — Турхан, ты должна остановиться! Попроси Кёсем простить тебя. Откажись от всего, что связывает тебя с властью, уйди. Ради себя. Ради… ребёнка. Ради меня. Турхан с грустной улыбкой покачала головой. — Ты знаешь, что она не остановится, — мягко произнесла она. — Даже если я исчезну, даже если я умру, это ничего не изменит. Она уже решила. Хаджи опустился перед ней на колени, забыв о своём достоинстве. Его руки дрожали, когда он взял её ладонь в свои. — Ты как дочь для меня, — сказал он, голос его дрожал от сдерживаемых слёз. — Я видел, как ты росла. Я учил тебя читать, помогал тебе писать первые письма. Ты доверяла мне. Я не могу… не могу видеть, как тебя уведут, как тебя… — он замолчал, не в силах закончить. Турхан наклонилась к нему, её голос был полон тепла и нежности. — Я благодарна тебя, Хаджи. За всё. За то, что ты именно ты говоришь мне эти слова. И прощаю тебя за то, что ты просто выполняешь её приказы. Я знаю, ты не хотел этого. Я знаю, как тяжело тебе сейчас. Она обняла его, как когда-то обнимала своего отца, когда ещё была совсем ребёнком, и слёзы, которые Хаджи старался сдерживать, наконец пролились. Сзади послышался голос Атике, глухой и полный боли: — А что если мы просто сбежим? Сбежим прямо сейчас, вместе? Мы найдём способ. Это всё бессмысленно. Всё, что делает моя мать… она уничтожает всё, что так долго строили мой отец и брат. Она уничтожила уже двух моих братьев, а теперь хочет уничтожить Касыма и тебя. Ради чего? Ради власти? Но что от неё останется, когда все мы уйдём? Турхан посмотрела на Атике. — Ты сильная, Атике. Сильнее, чем думаешь. Я знаю, ты не станешь такой, как она. Я верю в тебя. Атике подняла глаза на Турхан. В них читались сомнения, гнев, но и слабая искорка надежды. Она медленно кивнула, словно пыталась убедить себя в словах Турхан. — Если бы я могла что-то сделать, — прошептала она. — Я бы сделала. Но я ничто… ничто по сравнению с ней. Турхан протянула руку и сжала ладонь Атике. — Ты — её дочь. И это твоя сила. Атике опустила взгляд, её губы дрогнули, но она ничего не сказала. Хаджи, всё ещё стоя на коленях, тихо произнёс: — Турхан, я прошу тебя. Просто попробуй. Попробуй убедить её. Турхан поднялась, её взгляд был твёрдым, но в нём не было ни злости, ни страха. — Спасибо тебе за всё, Хаджи. Но я не могу. Я не буду умолять её. Моё время здесь закончилось. Но пока я жива, я сделаю всё, чтобы защитить моего брата. Только за это я буду сражаться до конца. Она снова коснулась живота, как будто это придавало ей сил. Хаджи тяжело поднялся на ноги, его глаза были наполнены болью. — Я не переживу твоей смерти, — тихо сказал он. Турхан мягко улыбнулась: — Ты переживёшь. И ты нужен здесь. Хаджи отвёл взгляд, но не смог сдержать горького вздоха. — Пусть Аллах защитит тебя, дитя. Он медленно вышел, оставив их в тишине, наполненной глухим отчаянием.