Эпилог, в котором Сказка почти заканчивается

Падающие звёзды иссушают каждую ночь.

Serj Tankian — Falling stars

      — Луна, — заворожённо повторил Джордж. — А что, тебе очень идёт.       — Правда?       — Конечно. Ты тоже вся такая белая, высокая, и я готов завыть, если честно.       — Прекрати, — засмущалась Чокнутая и прикрыла красные уши.       — И ты говорила, что месяц похож на чей-то глаз, помнишь? Я вот помню. А ты прозорливая. Думаю, это стоит добавить в список причин, почему тебе подходит имя.       — Месяц похож на глаз, — согласилась Луна. — Очень большой глаз, чей-то вроде кита. Ты знаешь что-нибудь про китов?       — Ничего не знаю.       — Они бывают такие огромные, что тысячи кораблей заплывают в их пасти и даже не замечают этого! — с воодушевлением начала она, стеклянные бусины в её волосах горели сотнями маленьких радуг. — Это мне Гермиона рассказала. Хорошо, что киты водятся далеко в океане. Не представляю, что случилось бы, если бы наш лес угодил такому в пасть. Наверное, стало бы жутко темно. Как бы я тогда рассматривала твои витражи?       Джордж слушал её с улыбкой. Он сидел на развалинах стены, бодро болтая забинтованными ногами, и неумело сплетал волосы Луны в две кривенькие косички. Прямые пряди то и дело выбивались из узла, проскальзывали между пальцами, но Джордж находил в этом простом действии долгожданный покой.       — Не скучаешь по прошлому имени?       — Нет, совсем нет. Разве можно скучать по чему-то, что ты даже представить не можешь?       — А я по вам скучал. Хотя Фреда не видел и представить не мог, и имя твоё тоже ускользнуло и забылось. Я хотел закричать, даже заплакать хотел, только ты этому балде не проболтайся, ладно? Так вот, хотел — и без толку.       — Ничего не без толку. Я всё время вытирала твои слёзы.       Солнце гладило их по измученным макушкам, щекотало плечи, заглядывало в уставшие лица. Оно пропустило вперёд облака, и из них полился тёплый дождь.       — В доме без крыши есть плюсы: например, всегда знаешь, какая погода стоит на улице. Но минусы тоже есть. Эта погода стоит не только на улице.       — Зато если в такую погоду залезть в бочку и посидеть там подольше, то можно почувствовать себя настоящим китом посреди океана.       — Серьёзно? Ты такая странная.       — У вас есть лишняя бочка?       — Думаю, найдётся.       Где-то далеко, в глубине Королевского леса, из земли показались два бледных ростка. Сперва легко было подумать, что это пара ядовитых корнеплодов пробила почву, но, приглядевшись, внимательный наблюдатель мог заметить, что корнеплоды выглядели похожими, как отец и сын, и оба покрывались розовыми пятнами позора.       Охотник рыл подкоп обожжёнными руками. Разбавленное водой зелье Лекаря не растворило кандалы полностью, зато тщательно проело кисти. Железные цепи на ногах отца Драко разрывал яростно, трясущимися руками, содрав с ладоней последнюю кожу и переломав несколько пальцев.       Они бежали с острова, туда, где засыпало солнце, где огромные киты поглощали моряков тысячами, а может, миллионами. Туда, где короли были конечными, где охотники смогли бы искупить грехи и дожить свои годы свободными людьми.       На пропитанном дождём холме лежал Фред. Он сонно жевал соломинку и подкладывал жилистые руки под голову, глядя в закатные облака.       — Чего же ты на меня не смотришь, девчонка? Неужели я такой уж противный?       — Вовсе нет. Просто мне очень грустно на вас смотреть.       — Не понял, — Фред поднялся и уставился на неё. — Такого мне ещё никто не говорил. Ну и чем же я тебя заставил затосковать? Слишком рыжий, аж глаза слепит? Или слишком красивый, аж больно?       Гермиона сидела рядом, обхватив острые колени руками, и задумчиво ковыряла босой ногой траву.       — У вас глаза очень голубые.       — Разве это проблема?       — Ещё какая! — закивала Гермиона и придвинулась ближе. — Они же голубые, как утреннее небо, а я не могу смотреть на небо.       — Давай так. Что бы ты делала, если бы вернулась? Ты бы наблюдала за мной вечность?       — Наверное, не вечность, — замялась она. — Вы же человек, значит, вы когда-нибудь исчезли бы. И оставшееся всегда я бы наблюдала за вашим отсутствием.       — Не хочу навязываться или воображать себе что-нибудь, — Фред расплылся в кошачьей улыбке. — Но неужели тебе бы не показалось скучным моё бесконечное отсутствие?       — Показалось бы. Честно говоря, даже не представляю, что бы я тогда делала. Это же по-настоящему страшно: висеть там и знать, что вас больше нигде нет и никогда не будет. И висеть дальше, и смотреть на мир, где вас больше не будет...       — Теперь ты тоже человек, и тебя тоже когда-нибудь не будет. И меня не будет. И никому из нас не придётся наблюдать мир в одиночку. Разве не здорово?       — Но кто-то из нас наверняка исчезнет первым. Таким образом, понаблюдать в одиночку всё-таки придётся.       — Но это не навсегда, — пожал плечами Фред. — Ну что, я тебя успокоил?       — Успокоили.       Гермиона посидела ещё с минуту, не решаясь поднять головы.       — Но глаза у вас в самом деле ужасные.       — Спасибо, девчонка, — подмигнул Фред. — Я весь из себя такой, если ты не заметила.       — Мне ужасно хочется в них посмотреть, но я боюсь.       — А ты представь, что это не утреннее небо, а, даже не знаю, речка. Нет, лучше не представляй, слишком банально. Стекляшка Джорджа? Или крыло мухи, вот!       — Стекляшка мне нравится, — согласилась Гермиона. — Это похоже на правду.       Наконец она выдохнула и решительно заглянула в его глаза. Они оказались совсем не страшными и не тоскливыми, в их уголках собрались насмешливые морщинки, и Гермиона поджала губы. Подождала несколько мгновений на всякий случай, затем с облегчением улыбнулась.       — Знаешь, девчонка, раньше мне казалось, что звёзды улыбаются мне, все до единой.       — Вы очень самоуверенны.       — Да? А ты подумай. Одна сейчас сидит передо мной и — клянусь! — улыбается. Мне улыбается, верно?       — Я ведь уже не Звезда.       — Это зависит от того, как ты себя чувствуешь. Так она мне улыбается или не мне?       — Вам, вам. Чувствую себя на своём месте.       — Значит, я был прав. Значит, я всё-таки ничего, симпатичен некоторым звёздам. По крайней мере одной, которая тоже ничего. Симпатична мне.       — Скажете тоже, — фыркнула Гермиона и легла рядом, зажмурив глаза. — Вы бы сразу просили моей руки и сердца.       — Руки и сердца? Кажется, второе у меня уже есть. А руку я у тебя боюсь просить, вдруг тоже оторвать решишь.       — Вы никогда не перестанете об этом шутить.       — Не перестану. Потерпи уж меня.       — Потерплю.       Когда землю укутала ночь, небо упокоило огромные ладони на заживающем животе. Его не тревожили ни отчаянные стрелы, ни взволнованная трель птиц. Оно впервые заглянуло в лицо дочери, потерянной и нашедшей среди людей.       Лишь одну статную фигуру не сломил мирный сон. Лекарь прятал покрытые змеиной чешуёй щёки под капюшоном, снова и снова пересчитывал мерцающие точки, разбросанные по тёмному полотну в вышине, в надежде, что хоть одна упадёт и отдаст ему своё сердце.       Но все они светили, далёкие и не желающие падать.