Куриные крылышки и молочный коктейль

      — Я записалась на кружок по рисованию маслом. — Одутловатая женщина расплывается в блаженной улыбке. — Конечно, это не художественная академия, о которой я мечтала десять лет назад, но для себя я решила: нечего жить сожалениями об упущенных возможностях!       Её откровение встречается сдержанными аплодисментами. Поразительно, какой фигне люди готовы рукоплескать, лишь бы потом услышать такую же реакцию в свой адрес.       Руки Маомао остаются неподвижны. Она не очень-то поддерживает культуру потакания неудачникам, спустившим жизнь в унитаз.       — У меня наметился прогресс. — Звонкий голосок девушки разрезает аплодирующее пространство. — Я уже три недели не смотрю профили в инсте бывших одноклассников. Хочу сконцентрироваться на себе и своих достижениях, а не завидовать чужим.       Новая волна восторга накрывает небольшой тускло освещённый зал.       Справедливости ради, Маомао даже не сидит в этом позорном круге. Она вообще попала сюда случайно, увидев листовку, на которой красным по розовому было выведено «Центр психологической помощи «366 дней» приглашает в свой анонимный клуб суицидников, которые даже убиться нормально не в состоянии». Ладно, вторую часть листовки Маомао выдумала. Там было что-то про людей с суицидальными наклонностями. Или про людей, попавших в сложную жизненную ситуацию. И вообще ни слова про клуб. Короче, какой-то нейтральный бред, чтобы и без того уязвлённые не вышли в окно после прочтения.       Организатор — миловидная дамочка с понимающим лицом — разрешила Маомао посидеть в стороне. Послушать других. Практически как в школе или универе: сидишь на последней парте, пока остальные отдуваются. Тут даже есть своеобразная домашка: назови причину, по которой не покончил с собой сегодня.       Маомао была посредственной ученицей и стала так себе студенткой. Даже пришлось взять академ из-за непереносимости знаний. Не исключено, что Маомао просто тупая.       Хотя бы потому, что она забыла выключить звук у смартфона в этом месте всеобщего одобрения. В назидание тот заливается безликой заводской мелодией, прерывая ссохшегося мужчину, что недавно развёлся с женой.       Собравшиеся на мгновение сбрасывают свои маски раскаяния и смирения, недовольно глядя в угол, где звенит Маомао.       Она шарит по карманам, выуживает смартфон и моментально сбрасывает входящий звонок. Растерянно смотрит на экран.       «Самая лучшая соседка».       Шисуи. Любительница менять своё имя в контактах Маомао, пока та не видит. Хорошо, что все типа смешные и остроумные псевдонимы вроде «секс за деньги», «15 сантиметров» и «муж на час» перестали её веселить, и теперь она просто тешит своё эго.       Даже интересно, как она назовёт себя, когда окончательно съедет.       Экран вспыхивает от нового непрочитанного сообщения в мессенджере.                         Самая лучшая соседка                         все ок? хотела сейчас заехать за своим рюкзаком а ключи забыла

ММ                        

да, просто не могу говорить.                        

      О да, Маомао — фанатка сокращений, добралась даже до собственного имени. Она рассеянно смотрит в сторону всё того же ссохшегося мужичка, который вот-вот проклянёт весь женский род за стерву-бывшую.

ММ                         

я сейчас не дома.                        

                        Самая лучшая соседка                         а где ты? Сяолань сказала, что у тебя смена закончилась три часа назад......       Иногда Шисуи заносит, и она воображает себя то ли гиперопекающей мамочкой, то ли ревнивым папиком.

ММ                         

на собрании анонимных суицидников.                        

      Возможно, лучше было отшутиться, сказав, что она собирается на оргию.                         Самая лучшая соседка                         ЧТО???? У тебя всё настолько плохо?       И следом.                         Самая лучшая соседка                         Я же говорила, давай дам контакт своего психотерапевта ну

ММ                        

да я так, по приколу.                        

                        Самая лучшая соседка                         знаю я твои приколы, Мао. Наслушаешься депрессивного трэша, набухаешься вусмерть и снова будешь звонить бывшему

ММ                        

да нет, тут даже забавно. Записала бы тебе кружок, но меня не так поймут…                        

                        Самая лучшая соседка                         ок верим-верим. Но если завтра утром я услышу vodka on the rocks из твоей комнаты то пожалуюсь арендодателю что ты превратила квартиру в притон       Бр-р, всё ещё помнит Его парфюм. Подруга, работающая в магазине косметики, далеко не всегда является приятным дополнением к вашей личной жизни.

ММ                         

а если у меня кинк на мужиков, которые пахнут vodka on the rocks?                        

                        Самая лучшая соседка                         у тебя кинк на мудаков, солнышко       Ладно, по крайней мере, когда Шисуи окончательно съедет, закончатся все эти бесконечные солнышки, зайчики, котики и прочая приторная свистопляска. Строго говоря, Шисуи уже съехала, но её раздолбайская натура позабыла кучу вещей в съёмной квартире. И теперь на протяжении нескольких недель она, как неупокоенный призрак, навещает Маомао, чтобы забрать очередной свитер, плед, вибратор и, на этот раз, рюкзак.       Маомао рассеянно отрывает взгляд от смартфона. В кругу неудачных суицидников подозрительно тихо. Она что-то пропустила?       Все взгляды прикованы к худощавому юноше в тёмной безразмерной толстовке. Он то и дело кусает губы, переминает пальцы и почти наверняка мечтает провалиться под землю.       Его даже можно назвать красивым, несмотря на все старания переходного возраста. Он небрежно прячет собственную красоту за осунувшимся лицом, синяками под глазами и обкусанными губами. Как в тупых американских ромкомах, где из сногсшибательной красотки пытаются сделать дурнушку. Надевайте Аманде Сайфред любые очки, она всё равно будет выглядеть на миллион.       Так и здесь: даже с нездоровым цветом его лицо симпатичнее всех симпатичных лиц девушек, что Маомао видела за последние несколько лет. Даже с небрежным пучком на затылке у этого парня волосы как из рекламы премиального шампуня. Даже… короче, так можно долго продолжать: Маомао попросту неловко находиться в одном помещении с человеком, который не просто выиграл в генетическую лотерею, а сорвал грёбаный джек-пот. И что вообще может случаться у настолько красивых парней?       — У меня… мне… Извините, мне нечего сказать сегодня. — Он вздыхает и опускает взгляд в пол.       Вопрос остаётся без ответа. В принципе, Маомао готова ему помочь (а то вдруг влепят двойку за неуспеваемость в оптимизме). У неё даже есть подходящая причина для депрессии: её лучшая подружка — ярая феминистка, абсолютная асексуалка, аромантик и куча других трендовых ярлыков самоидентичности — нашла себе парня и съезжает, оставляя Маомао с неподъёмной арендной платой. Кстати, надо бы уже начинать искать однушку с более лояльной ценой: осталось несколько недель, после которых Маомао разделит судьбу всех бездомных. Grunge core как он есть.       К счастью, его не нужно спасать: завистливая гарпия, сохраняющая целибат в слежке за чужим успехом, кладёт руку на хрупкое мужское плечо.       — Всё в порядке. Пускай не каждый день дарует нам счастье, это ещё не значит, что он плохой. Жизнь прекрасна и удивительна во всех её формах, и вполне возможно, что завтра случится праздник на твоей улице.       Маомао едва сдерживается, чтобы не заржать. Делает вид, что чихнула, пряча кривящиеся губы за ладонью.       Праздник на твоей улице, ну конечно! Судя по виду этого паренька, на его улице ежедневно проходит что-то вроде Дня Безнадёжности Жизни или Дня Экзистенциального Ужаса. Если такие праздники вообще существуют.       Но звонкая девушка не промах: глазки так и светятся за нарощенными ресницами, пока она держит руку на его плече. Слишком долго для простой поддержки. Наверное, представляет, какой праздник может устроить ему в постели.       Новое уведомление.                         Самая лучшая соседка                         окккк тогда утром перед твоей сменой заскочу. Не проспи, сестрёнка!       И три фиолетовых сердечка следом.       Да, в некотором смысле Шисуи — её сестра. Правда, настолько отдалённая по родственным связям, что они скорее подружки, чем родственницы. Их кровные узы — больше прикол, типа, «блин, возможно у нас был общий прапрадед шизофреник, ха-ха».       Маомао отправляет сдержанное «ладно» с точкой на конце и блокирует экран телефона.

***

      В чём-то Шисуи права: набухаться хочется, но не вусмерть. Видимо, трэш оказался недостаточно депрессивным. Но он отлично подойдёт как закуска к пиву.       Маомао бредёт по прямой кишке минимаркета, пока не наталкивается на скромный алтарь алкоголизма — подсвеченный холодильник с напитками не выше шести градусов.       Она берёт Хайнекен в жестяной банке. Не хочет долго думать, иначе не успеет насладиться закатом: в апреле они снова становятся обнадёживающе красивыми. Маомао старается потакать этой редкой душевной тяге к прекрасному. Наверное, сегодня она проснулась от вида зачуханного паренька из суицидального недоклуба.       Её тянет на золото: вдобавок к светлому лагеру берёт мальборо голд. Протягивает паспорт, чтобы подтвердить возраст: никто не верит, что тебе двадцать два, когда в груди нулёвка, а в росте — полторашка. И, будьте добры, крафтовый пакет для пива. Спасибо.

***

      На улице Маомао настигает angst. Безотчётный страх, подсвеченный лучами уходящего солнца. Так и подмывает выпить и выкурить весь ёбаный мир за одно мгновение.       Сердце судорожно колотится, и в мыслях Маомао снова возвращается к Шисуи и её переезду. Неужели действительно боится, что на этом их общение закончится?       Ведь именно так случилось с её подружками-одногруппницами, которые клялись и божились, что сделают всё, чтобы остаться в жизни Маомао. Как итог: после ухода в академ их многочасовые переписки сначала сократились до дежурных «как дела» и «что делаешь», а затем и вовсе скатились в пересыл несмешных мемов. Последний раз их общий чат Маомао открывала ещё зимой, чтобы прочитать безликое поздравление с новым годом.       Нет, Маомао по душе более понятные страхи. Например, страх открыть пиво, когда оно станет безвозвратно тёплым. Потому что тёплое пиво — хуже мочи.       Она отгоняет сложные тревоги, вытаскивает из льняного шоппера (заботится об экологии!) накладные наушники (заботится о тишине!) и затыкает ими опустевшую голову.       Позволяет смартфону выбрать первую попавшуюся композицию в её плейлисте из девяти тысяч треков. Включается что-то приятное и безликое — Маомао не помнит, как она добавила эту песню, да и саму песню не помнит. Впрочем, неважно.       Открывает жестяную банку и слизывает набежавшую пену. Горчит. Наверное, у её души такой же вкус.       Город зажигается золотистыми огоньками, пока ещё соперничающими с закатными всполохами. Маомао медленно идёт по пыльным улицам, сливаясь с безликой толпой. Ей приятно представлять, как она и все незнакомые ей люди превращаются в красные кровяные тельца, а затем перемешиваются и становятся покорным потоком крови, заполняющим городские вены. Она течёт. Куда? К сердцу?       Нет, на самом деле Маомао всего лишь течёт к себе домой. Пока ещё домой — поправляет саму себя в голове. Сегодня же займётся поиском нового жилья.       И для того, чтобы оказаться дома, нужно перейти твёрдую соединительную ткань. Можно даже сказать, железобетонную.       Маомао делает первый шаг на висячем мосту — тот блестит, как оживший праздник — и в её наушниках включается «All of my love» — Led Zeppelin. Вся моя любовь, вся моя любовь, вся моя любовь. Совсем как в кино.       Вокруг много людей, и почти все чему-то очень рады: вечеру пятницы, красивому закату, середине весны и далее по списку. Маомао и сама проникается всеобщим весельем, натягивая корявую улыбку перед очередной встречей губ с жидким золотом.       Она замирает на несколько мгновений, глядя, как солнечный диск тонет в тёмной воде. Подходит к ограждению и зачарованно смотрит, как толстые тросы, держащие мост, уносятся в самые небеса. Её бывший точно прочёл бы мини-лекцию об этом архитектурном чуде с таким видом, что Маомао захотелось бы скинуть его с моста.       Периферийное зрение улавливает какое-то мельтешение. Насекомое? Кошка? Детёныш тролля из-под моста? Объект увеличивается следом за поворотом головы.       Маомао подходит ближе. Знакомая толстовка! Интересно, это GAP?       Мысли Маомао тоже не торопятся: спокойно гуляют по вечернему мосту. До неё медленно доходит, что обладатель толстовки из GAP находится по ту сторону перил. Пока ещё держится за них, но в любой момент может сорваться и полететь в тёмную воду — следом за солнцем. Только, кажется, в отличие от светила он не переживёт столкновения с водной гладью. Слишком высоко.       Наверное, в виде лепёшки он будет не очень-то и красивым.       Маомао оглядывается: за светящимися балками никто не замечает человека, собравшегося свести счёты с жизнью. В общем-то, Маомао нет дела до незнакомых людей, и она прошла бы мимо, но они, вроде как, знакомы. Вернее, Маомао знает его по одному предложению и манере заламывать пальцы.       Этого достаточно, чтобы хотя бы попытаться.       Стягивает наушники: Роберт Плант не успевает признаться в том, что чувствует себя немного одиноким.       Осторожно подходит к нему, боясь быть замеченной. К счастью, парень слишком увлечён чернеющей водной гладью — вероятно, представляет, как пропадёт под её толщей раз и навсегда.       Отбрасывает банку в сторону. Золотая нефильтрованная кровь течёт по асфальту. Прощай, Хайнекен, тебя будет не хватать.       И, наконец, подхватывает неудачного самоубийцу. Ладно, подхватывает — это сильно сказано. Как бы обнимает со спины по другую сторону моста, врезаясь в холодные перила. До чего же он худой! Толстовка неплохо справляется с сокрытием его комплекции «кожа да кости».       Он оборачивается и бросает отчаянный взгляд на Маомао. Та впивается изо всех сил (на какие вообще могут быть способны её жалкие ручонки, не знавшие силовых упражнений). Нет, такими темпами, он точно спрыгнет. Нужно что-то говорить. Только не про ценность жизни и праздники на улицах. — Хей, красавчик! — Маомао старается звучать непринуждённо. — Тут недалеко открыли двухэтажный KFC. Как насчёт угостить даму куриными крылышками?       На лице красавчика застывает первобытный ужас. Потухшие глаза широко раскрыты — жемчужные белки отражают светодиоды. Обескровленные губы растягиваются в страдальческой гримасе, неравномерно распределяя тени по тусклой коже. И даже так он выглядит как произведение искусства. Интересно, что сказала бы Мона Лиза, если бы хотела сигануть с моста?       — Отпустите меня… прошу, — наконец выдаёт он и судорожно сглатывает.       Маомао не теряется:       — Ладно, я угощаю.       Потухшие глаза скрываются за пеленой слёз.

***

      — Два молочных коктейля со вкусом ванили, ведро острых крылышек… — Маомао косится в сторону, прикидывая аппетиты своего спутника, — …в размере М, а ещё соусы: барбекю и тысяча островов.       Пока она ждёт углеводную бомбу у кассы, неудавшийся суицидник сидит за столиком и что-то пишет на салфетке жёлтым маркером, взятым из детской зоны. Судя по задумчивому выражению лица, строчит своё завещание. Острый кадык нервно дёргается на шее, тощие ноги в узких джинсах неуклюже загибаются под стулом, чёрные конверсы роняют посеревшие шнурки на пол.       Маомао решает сообщить о последнем, когда ставит поднос на стол.       — Да пофиг. — Он флегматично пожимает плечами. Да уж, для человека, который хотел покончить с собой, развязанные шнурки явно не кажутся серьёзной проблемой.       Он рассматривает содержимое подноса и морщится:       — Куриные крылышки с молочным коктейлем? Отвратительное сочетание.       — И это я ещё не заставляла тебя макать картошку фри в ванильное мороженое.       Его зовут Джинши, ему семнадцать лет, он учится в старшей школе и пытается покончить с собой. Уже второй раз.       — А почему не получилось в первый? — интересуется Маомао, пока обкусывает кляр с крылышка.       — Мама пришла с работы слишком рано, и мне стало как-то стрёмно выходить в окно при ней. — Джинши присасывается к пластиковой трубочке. Рассуждает об этом, как о какой-то будничной херне, типа уборки по дому или плохой оценке в школе. — Я просто слабак, понимаешь? — продолжает он, откидываясь на спинку стула. — Меня хуёвит от мысли… Ой, извини, что так выражаюсь, ты же девушка. Так вот, о чём это я? Мне плохо от мысли наглотаться таблеток, потому что я не силён в лекарствах и могу накосячить с дозировкой. Да и как вообще выбрать, от чего закончиться: снотворное, анальгетики или транквилизаторы? Всё это звучит медленно и ненадёжно — меня могут успеть откачать, а я не хочу выблёвывать органы наружу при сердобольных тётках из скорой помощи.       Маомао мычит что-то неопределённое, обгладывая кость.       — Или, например, вскрыть вены. — Джинши задирает рукав своей толстовки, демонстрируя шрамы на запястьях. Поперечные, а не продольные. — Во-первых, это пиз… очень больно. Правда больно, я столько раз резался, чтобы просто ну… не знаю, в общем, и иногда даже не доходило до крови, но больно было всегда. А если всё правильно разрезать, то потом ты ещё долго-долго лежишь в ванне, наблюдая за тем, как жизнь буквально вытекает из тебя… Бр-р, короче мне неприятно это даже представлять.       Маомао красноречиво булькает молочным коктейлем.       — Другое дело — падение с высоты. Быстро и почти безболезненно. Сердце скорее всего откажет ещё во время полёта вниз. Если всё правильно рассчитать, то ещё и наверняка, а не как с тем же повешением. А ещё в каком-то смысле романтично: как звезда, падающая с небосклона. Ну, это уже мои заморочки…       Рот Маомао наконец оказывается свободен от еды и напитков.       — Ты долбоёб, Джинши. — Она берёт салфетку и вытирает губы от жира. — Зачем тебе всё это?       Он немного удивлён, но быстро приходит в себя:       — Потому что я очень устал. Потому что я так долго старался что-то изменить, что окончательно выбился из сил, и теперь всё вокруг меня просто страшно задолбало. Можешь начинать смеяться, мне не привыкать. И эта печаль, что иногда накатывает… Людям не должно быть настолько грустно. А иногда мне грустно целыми днями. Неделями. Любимое хобби тогда — лежать и смотреть в потолок. Знаешь, другой родитель бы запереживал от такого, но не моя мать. — Он кривится, изображая женский голос: — «Перерастёшь, Джинши, мне в твоём возрасте тоже было паршиво». Пар-ши-во, пиздец, ну и словечко. Если даже человеку, который меня родил, плевать, то что можно говорить об остальных? А хотя нет, кое-кому не плевать. Одноклассникам, которым по кайфу пиздить — извини-извини, но я не могу подобрать другого слова — пиздить в солнечное сплетение, а затем макать головой в толчок. My morning routine, так сказать.       Он так много говорит. Много-много. Его губы, обкусанные в сердцевине, практически не смыкаются. Дыхание сбивается — он явно не привык быть рассказчиком. Хочет вызвать жалость? Вряд ли. Наверное, адреналин потихоньку отпускает, вот и не может удержать слова в себе. Самая настоящая блевотина из откровенностей.       Наконец Джинши затихает и переводит взгляд на окно. Смотрит сквозь него, сквозь людей на улице и, быть может, даже сквозь целый город.       — Над тобой правда издеваются в школе? — Маомао не хочет есть в тишине.       — А что?       — Да ничего… Просто ты красивый. Не думала, что таких могут «пиздить в солнечное сплетение».       — В том и проблема, — выдыхает он, а затем снова поворачивается к Маомао. — Я слишком красивый.       — Это как?       — Как девочка, понимаешь? Остальные видят во мне угрозу своей маскулинности или типа того.       — А ещё наверняка так же умничаешь, — усмехается Маомао, доедая второе крылышко. — В моей школе тоже били людей, которые знали, что такое маскулинность.       Джинши недовольно фыркает.       — И всё же, моя внешность мешает мне не существовать для общества.       Маомао вздыхает. Подростковая жизнь правда может стать адом, и, кажется, Джинши «повезло» зайти чуть дальше первого круга. Гормоны не щадят никого — и лучше бы уж они разукрасили его прекрасное лицо акне, чем устраивали такой пиздец в его голове.       — Ты не попробовал крылышки! — Маомао подсаживается ближе.       Внезапное вторжение в личное пространство смущает Джинши, и он будто бы пытается отодвинуться подальше. Вернуться в свой мыльный пузырь из печали и сожалений.       — Я же говорил, это ужасное сочетание. — Он отводит взгляд в сторону.       — Но ты же не пробовал, — не успокаивается Маомао. Берёт остывающее куриное крылышко и подносит к его истерзанным губам. — Давай, скажи «а-а-а-а».       Она впервые видит, как к его бледным впалым щекам приливает кровь. Выглядит почти так же, как у стыдливой школьницы из аниме про первую любовь. Пожалуй, лучше не озвучивать ему эту ассоциацию.       Джинши сдаётся и покорно ест. Забирает крылышко из рук Маомао. Видимо, боится умереть от неловкости — такой суицид ему не подходит.       Из-под его руки выбивается салфетка — та самая, с предполагаемым завещанием. Из-за слезоточивого сочетания жёлтых букв с белым фоном так сразу и не разобрать её содержания.       — Нет, — отрезает Джинши, как только видит её интерес к записульке. Придавливает бумажку локтем.       — Что — «нет»? Там что-то о том, какая я конченая сука, не давшая тебе сдохнуть?       — Конечно же нет, как ты могла… Да я бы никогда… — Джинши захлёбывается словами. К губам прилипли кусочки кляра.       Маомао допивает свой молочный коктейль. Старательно высасывает пенку со стенок.       Чересчур сладко.       — Я просто боялся забыть нужные слова, — признаётся Джинши и прячет взгляд куда-то вниз.       Он поэт. Могла бы и догадаться. Вообще, Маомао не очень любит всех этих творческих людей. Они пиздец как любят выёбываться — аж тошнит. Но семнадцатилетние, пожалуй, всё же превосходят в выебизме любого писаку. Случай Джинши — убийственное комбо (хотя и не такое выгодное, как кола + чизбургер + картошка фри). Но ему как будто бы даже идёт. Такой вот утончённый непонятый принц, превращающий свои руки в цзяньчжи.       Принц-цзяньчжи заметно сжимается, принимая почти такой же жалкий вид, как на собрании.       Выходит забавно. Он только что рассказал Маомао всю свою жизнь, но стихи показывать стесняется.       Маомао не настаивает. И так поворошилась в его голове больше, чем следовало.       Кажется, Джинши неправильно понимает её молчание — как укор или вроде того. Убирает локоть и двигает салфетку в её сторону с вымученным «ладно» на выдохе.       Читается всё ещё тяжело. Неужели в детской зоне не было более удачного цвета для фломастера? И почему этот обиженный на мир художник не записал свои «мудрые мысли» в телефон?       — Разрядился. — Он как бы извиняется.       Тц. Маомао не планировала говорить это вслух.       Сосредоточенно вчитывается в салфетку — аж глаза болят:

Тёплые-тёплые пальцы

Топят в крови

Топят в нефти

На их подушечках гравировка шрифтом Брайля:

«Останься-останься-останься со мной

Будем пить концентрат ванили»

Мозг умрёт в сахарном трипе

Он будет бесконечно счастлив

      Маомао не разбирается в поэзии: с трудом закончила курс школьной литературы. И всё же это красиво. Почти так же красиво, как сам Джинши. Маомао где-то слышала, что у красивых людей всё получается делать красиво. Быть может, это тот самый случай.       Она поднимает взгляд на Джинши. Пытается подобрать похвалу не в виде тупого «нихуя, круто», но теряется, заметив слёзы в уголках его глаз.       Джинши отлипает от трубочки:       — Ты права. Куриные крылышки с молочным коктейлем — вкусно.

***

      На улице Джинши ещё сильнее съёживается: то ли от вечернего холода, то ли от вечернего стеснения. Между ним и Маомао повисает неловкая пауза, какая часто возникает перед логичным завершением встречи. В воздухе назревает неозвученное «прощай».       Но Маомао не хочет, чтобы всё закончилось вот так — не фанатка открытых финалов в духе Американского психопата или Драйва. Ей нужна какая-то основа для голосовых Шисуи, жирная точка для себя самой. Определённость.       — Пойдём ко мне. Оценишь мой потолок.       Она старается миленько улыбнуться. Знает, что выходит так себе — Сяолань однажды спутала её улыбку с инсультной судорогой.       — Мне нужно домой, — лепечет Джинши, пряча взгляд в асфальт. — Мама будет волноваться, если я поздно вернусь.       — Ну, кажется, ты не планировал возвращаться домой сегодня, — усмехается Маомао. — Уж точно не пока стоял на мосту.       Она прикусывает язык и думает о том, что своим сарказмом доведёт бедного парня до очередного моста.

***

      Но в итоге доводит его до своего дома. Старенькая квартирка встречает свечением дешёвой люстры. Маомао стягивает кеды, не развязывая шнурков, бросает шоппер в угол и извиняется, что у неё не прибрано.       — Не ждала гостей.       Только в общем-то она сама пригласила этого гостя. Находка для вампира.       Джинши, чем-то отдалённо напоминающий оживший труп (не вампир, но, возможно, призрак), неуверенно мнётся на входе. От него так и веет — не духами — девственной аурой. Такой опьяняющей чистотой парня, который ни разу не был в гостях у девушки. Да что там в гостях — скорее всего даже за ручку ни с кем не держался.       Это умиляет. Как умиляет щеночек, у которого только-только прорезались глазки, и теперь он делает первые несмелые шаги в этом суровом мире.       — Не переживай, я не съем тебя, — успокаивает Маомао, утягивая его в свою комнату. — После куриных крылышек ничего не лезет.       Она стягивает постельное бельё с дивана, сминает его и откидывает в сторону. Оставляет Джинши наедине с этой цветастой кучей, в которой простыня не совпадает по оттенку с наволочкой.       — Я сейчас.       Уходит в ванную. Без многочисленных баночек Шисуи та выглядит до тоскливого стерильно. Зеркало в разводах от тряпки, словно кто-то быстро-быстро вытер его от слёз.       Маомао смотрит на себя несколько мгновений. Она не любит наводить красоту: усилия не оправдывают результата. В её жизни и без того много лишней херни.       И всё же, там, в соседней комнате, сидит несчастный девственник. Нужно подыграть ему — хотя бы немного.       Она распускает волосы. Вьющиеся кончики щекочут плечи. Снимает футболку, оставаясь в одной тоненькой майке, окаймлённой чёрным, будто бы подгнившим, кружевом. Соски тут же твердеют от холода.       Сойдёт.       Возвращается к своему растерянному гостю. Пока идёт по короткому коридору — представляет, как заберётся на его острые колени, вонзится зубами в тонкую шею и запутается пальцами в модельных волосах.       Но все эти мысли остаются в коридоре, растворяясь в электрическом свете, как только Маомао бросает взгляд на Джинши. В её комнате он выглядит как чужеродный элемент — камень в почках или киста в яичнике. От парня, смело рассуждавшего о способах самоубиться, не осталось и следа. Джинши неуклюже горбится, неловко подгибает свои длинные ноги, выламывает пальцы на руках — скорее машинально, а не намеренно. Его бы обнять и убедить, что всё рано или поздно будет хорошо, а не пытаться трахнуть.       Да, Маомао, ты действительно конченая сука — зря он об этом не написал в своём стишке. Подобрала себе красивую игрушку на улице и теперь думаешь, как бы использовать её вместо самотыка. И даже не от каких-то глубоких чувств, так, банальное любопытство — кошка издевается над мышью с более возвышенными мыслями.       Она подходит вплотную к Джинши, так, чтобы её ноги соприкасались с его коленями. Встречается с тёмным взглядом: взволнованным, смущённым, немного уставшим.       — Давай телик посмотрим?       Джинши хочет что-то ответить. Приоткрывает рот, затем сразу же сглатывает, а после кивает.       Маомао не сдерживается и всё же вплетает пальцы в его волосы. Самые мягкие волосы в её жизни (а ведь она много всего успела перетрогать). Слишком нежно гладит его по голове.       — Принесу что-нибудь перекусить.       Снова оставляет его одного — теперь с кучей лишних мыслей. Заходит на кухню, открывает холодильник и разочарованно стонет. Раньше Шисуи следила за всякой полезной едой с искренней любовью к отслеживанию калоража и правильному питанию. Её нет — нет и натюрморта из разноцветных овощей, молочки и свежего мяса. Теперь здесь торжество минимализма, как на картинах всяких псевдоинтеллектуалов из середины двадцатого века.       Иными словами, остались только яйца. И пиво.       «Надо бы сходить в магазин», — думает Маомао, когда громко спрашивает Джинши, не будет ли он жидкое золото.       Джинши то ли не понимает, как золото может стать жидким (о, наивное дитя!), то ли банально не слышит.       Маомао открывает две рыжие бутылки — пена восторженно вздымается кверху.       — Я не пью пиво, — заявляет Джинши, когда видит Маомао, вернувшуюся в комнату.       — Ага. Так же, как тебе не нравится сочетание куриных крылышек и молочного коктейля.       Этот аргумент действует: Джинши принимает запотевшую бутылку из её рук. Делает несколько несмелых глотков и морщится.       — Горчит. — Он пытается вернуть золотую отраву Маомао.       — Его пьют не для вкуса, дурачок. — Маомао смеётся и растягивается на диване. — Ещё втянешься.

***

      Они долго щёлкают каналы, цепляясь за обрывки старых фильмов, сводки новостей и прогнозы погоды. Ума Турман добивает Билла, какой-то известный политик пойман на взятке в особо крупном, а на следующей неделе ожидается потепление.       — Этот информационный шум сделал наше поколение тревожниками, — хмыкает Маомао и косится на Джинши.       Интересно, можно ли их вообще считать за одно поколение?       В любом случае, Джинши — рафинированный тревожник. Он долго сидит в одной позе, стараясь не двигаться лишний раз, словно хочет слиться с окружением. Хамелеон из него очень так себе — заряженные стрессом частицы так и витают вокруг субтильной фигуры. И, безусловно, выдаёт движение, когда он в очередной раз присасывается к пиву.       — Да не сиди ты так. — Маомао недовольно цокает и хлопает по подушке. — Ложись. Я же обещала, что не съем.       Он медленно растекается рядом, неловко вытягивая свои длинные конечности. Напряжённые мышцы оттягивают кожу, словно та не подходит по размеру нервозному владельцу. Нужна дополнительная прослойка — только не из жира, ему не пойдёт.       Пиво потихоньку просачивается в девственную (во всех смыслах) кровь: Джинши хотя бы начинает дышать в присутствии Маомао.       — Оставь, — шепчет он, когда Маомао переключает на какую-то безликую телевикторину.       В жёлтом свете софитов, словно между двух солнц, стоит мужичок, распираемый то ли лишним весом, то ли лишними знаниями. Маомао и сама иногда смотрит эту ерунду, но лишь затем, чтобы убедиться, какая она бесконечно отсталая. Посмеяться над собственной тупостью.       Строгий женский голос откуда-то сверху задаёт вопросы разной степени сложности. Мужичок потеет, делает задумчивый вид, отвечает — иногда правильно, иногда не очень.       Но интерес представляет скорее не он, а Джинши, тихо отвечающий на каждый вопрос. Иногда Маомао не успевает дослушать, как Джинши уже обращается к плоскому экрану:       — Вирджиния Вульф.       Маомао не додумывает ироничного замечания на вопрос, пока он отвечает на следующий:       — Босния и Герцеговина.       Она закатывает глаза. Ладно, Джинши может помнить это из курса по географии, тем более что он…       — Темперная краска.       Маомао выхватывает пульт из объятий пушистого пледа.       — Всё, мне надоело. — Переключает канал. — Ты слишком умный.       Ещё недолго выбирает передачу. Копается в информационных помоях без особых надежд. В общем-то, Маомао довольна хороша в двух вещах: переключать каналы на устаревающем телевизоре и думскроллить ленту в соцсетях.       — О, — вылетает из её гортани, когда на глаза попадается неожиданный жидкокристаллический бриллиант.       Весь оставшийся вечер они смотрят шоу про неудачные татуировки в интимных местах.       Цвет лица Джинши при этом колеблется, как пиксели на экране: от мертвенно бледного до густого красного. Конечно, смотреть на выцветших бабочек с чужих лобков не так легко, как выпендриваться знаниями про умерших людей и краски из яиц.

***

      Он засыпает, привалившись к плечу Маомао. Ей даже завидно от того, насколько естественно и легко у него это получается. Спать. Приоткрыв рот, расслабив глаза, тихо посапывая.       Роскошь, которая недоступна Маомао даже после выпитого пива.       Она осторожно слезает с кровати, подкладывает под голову Джинши свою подушку и накрывает его тело пледом. Спящий ангел, не иначе. Завис в этом чистилище из старого жилищного фонда.       Рука Маомао снова тянется к его волосам, но вовремя останавливается. Боится разбудить. Маомао едва может узнать себя в своих же действиях. Нормальная Маомао прошла бы мимо этого красивого попрыгунчика и выкурила пару сигарет по дороге к дому.       С ней точно что-то не то. Может быть, его миловидный вид пробуждает в Маомао материнский инстинкт? Нет, для такого у них слишком маленькая разница в возрасте.       Или Маомао влюбилась? Тоже вряд ли. Она едва понимает концепцию влюблённости. Да и как-то некруто влюбляться в малолетнего дурачка, режущего себе вены по приколу. Правда, хотеть с ним переспать — тоже не очень круто, но Маомао предпочитает не думать об этом.       С мыслями о высоком (что-то вроде «да пошёл ты нахуй») она уходит сама. Не на хуй, а на кухню.       На столе пылится портативный нинтендо. Одна половина красная, другая синяя — противоречивый, как сама Маомао. Она садится на жёсткий диван, закидывает обе ноги на стол — тот возмущённо скрипит — и проваливается в игру.       Пока мечник Линк пытается спасти принцессу Зельду (на самом деле просто кошмарит мобов), Маомао задумывается о своём. Пальцы щёлкают знакомые комбинации, а в голове висит сияющий мост с не менее сияющим юношей, который пишет красивые стихи и хочет покончить с собой.       Нет, всё не так. Ты не хочешь умирать, Джинши. Ты тусуешься у шведского столика со способами самоубийства и нервно облизываешься. Потому что тебе всё не то. Боишься даже пробовать — как куриные крылышки с молочным коктейлем.       Чоу-у долго не выбирал. Не обдумывал варианты и их последствия. Наглотался своих пилюль, похожих на сказочные леденцы, и заснул вечным сном — вероятно, таким же сказочным.       Нельзя об этом думать, нельзя об этом думать, просто забудь.       Маомао отбрасывает приставку в сторону. Отбрасывает в сторону всю свою жизнь. Нахуй всё.       Достаёт пачку сигарет и зажигалку из ящика с вилками и ложками. Открывает окно. Закуривает.       — Мао-о-о, когда ты бросишь эту вонищу? — Чоу-у морщится, а затем и вовсе забирается под одеяло. Белое, как снег, и пушистое, как облако.       — Сессия закончится, и брошу, — хмыкает Маомао, смахивая пепел в окно.       — Обещаешь? — Один глаз показывается из-под одеяла.       — Обещаю.       Когда тебе десять лет доверять людям куда проще. И такое «обещаю», брошенное невзначай, следом за пеплом, вполне устраивает Чоу-у, прикованного к постели.       Они молчат, пока Маомао курит. Комната Чоу-у как будто бы не предназначена для этого: слишком жизнерадостная. Яркие оранжевые стены с нарисованными жирафами, густой зелёный ковролин и бирюзовые шторы до самого пола. Хорошо, хоть потолок белый. Чоу-у в него и пялится сейчас — видимо, устал от своей невероятно счастливой комнаты. А ещё от невозможности её покинуть.       — А чего ты не играешь? — спрашивает Маомао, кивая на приставку: нинтендо свитч, подаренный вскладчину с Шисуи. Чтобы их троюродному (или даже четвероюродному? Чёрт разберёт) брату Чоу-у не было так тоскливо лежать целыми днями.       — Да я почти прошёл всё. — Чоу-у пожимает плечами. Вернее, одним плечом: второе безнадёжно неподвижное. — Там остался только Ганондорф, финальный босс. Доиграю на днях.       — Ну смотри. — Маомао выкидывает окурок на улицу.       Он не доиграл.       Все потому, что на его прикроватной тумбе, рядом с нинтендо, обитал монстр. Он прятался за яркими баночками спазмолитиков, в серебристых блистерах релаксантов и стеклянных пузырьках с синтетическими гормонами.       В один день все баночки, пузырьки и блистеры оказались пустыми, а Чоу-у полным. Слишком полным для того, чтобы оставаться живым.       Маомао тогда долго-долго сидела в комнате с жирафами в пятнышко и шторами в полосочку, пытаясь понять, как из этой обители света и жизни могла ускользнуть сама жизнь. Сидела и курила. Пускала дымные кольца на пятна и полосы, пока за дверью родителям Чоу-у зачитывали памятку про детский суицид.       На тумбе так и остался лежать нинтендо с непройденной Зельдой, а в голове Маомао вертелся один единственный вопрос:       Что заставило ребёнка бросить игру на финальном боссе?       Маомао до сих пор не может дать на него ответ. Её стараниями завершены все побочные квесты и получены все коллекционные предметы — золотой кубок в аккаунте тому подтверждение. И всё же она стопорится на Ганондорфе. Стопорится, потому что не знает, что произойдёт, когда игра будет пройдена. Есть ли жизнь после заключительных титров? Будет ли эта жизнь мечтой мальчика с частичным параличом?       Она не замечает, как занимается рассвет: проиграла всю ночь. Глаза ссохлись, ноги затекли. А ещё в её комнате спит несовершеннолетний парень. Блять.       Ручка входной двери проворачивается — безуспешно, ведь Маомао всегда закрывает её на ключ. Затем раздаётся осипший звонок.       Шисуи пришла за своим рюкзаком.