Страдания юного Вертера

      

«На меня смотрит твой глаз

Один единственный немигающий

Он хуже всех звёзд

С их белёсыми ресницами

без меланина

Потому что он вечен

Как вечен неон

и все крошечные светодиоды.

Когда он слезится

Из уголков льётся кофеин

и молочная пена

«Ваш капучино» — говоришь ты и улыбаешься

Ты ведь умеешь улыбаться, правда?»

             Из-под затупившегося карандаша вылезает кривой текст. Кривой в буквальном смысле, потому что Джинши тяжело выводить его левой рукой. Преобладающая правая сжимает член — ёбаная муза не могла прийти позже, когда он бы уже кончил. По поведению напоминает маму.              Пока он ловит ускользающие слова на бумагу, член окончательно обмякает в руке. Как бы эякулирует словами.              Джинши несколько раз обводит знак вопроса на конце стишка, надавливая на грифель так сильно, что тот стирается в порошок.              Даже подрочить нормально не может.              Его всё бесит. Он решает закончить начатое. Не из сильного желания, а просто потому что сейчас есть возможность передёрнуть. Просто потому что сейчас далеко за полночь, мама крепко спит в дальней комнате, а ему очень скучно.              Он берёт телефон во всё ту же левую руку — яркость дисплея не щадит глаз, привыкших к темноте. На сетчатке отпечатывается девственно чистая домашняя страница браузера с трещинами от многочисленных падений на экране — кокетливыми сеточками в правом верхнем и левом нижнем углу.              Режим инкогнито не такой наивный: экран становится недоверчиво серым, предвкушая тёмные запросы пользователя. Большой палец Джинши отлично помнит нужные символы, чтобы перейти в филейную часть интернета.              Ему нравится, когда девушка с небольшой грудью, подтянутым животиком и узкими бёдрами прыгает на розовом дилдо. Нравится, когда девушка в косплее эльфийской принцессы теребит клитор и тихо ругается себе под нос на неизвестном языке. Нравится, когда девушку в кружевных чулочках нагибают раком и ебут с двух сторон.              Простые удовольствия, доступные любому агонизирующему подростку.              Он не может определиться, на что дрочить. Одна полуголая нимфа сменяется другой под давлением того же большого пальца.              Всё не то.              Половые губы не так раскрыты, соски не той формы, трахают не тем темпом. Иногда перфекционизм Джинши принимает странные формы.              Он долистывает до рекламного баннера — стервятника в этой пустыне удовольствий.              «Планируете поступление?» — интересуется бездушная реклама. Рядом с жирной надписью фотография какого-то пафосного здания (по-видимому, университета) с не менее пафосными молодыми людьми (по-видимому, студентами).              Вообще-то Джинши планировал сброситься с моста и больше ни о чём не думать.              Он откидывает телефон в сторону — возможно, на экране появится новая трещина.              Кого он обманывает? Для человека с суицидальными наклонностями он слишком легко возбуждается. Либидо сменяет мортидо, мортидо сменяет либидо, и так по кругу. Бесконечная пляска жизни и смерти под вспышки гормонов.              Он снова вспоминает её спину. Джинши увидел её мельком, пока она переодевалась: меняла чёрную майку на бордовую. Она тогда повернулась к нему спиной, попросила выйти и не подглядывать. Первую половину просьбы Джинши выполнил безупречно.              Её спина была белоснежной. Как алебастр, как мел, как мрамор. И почему при виде этой совершенной спины ему в голову приходят такие безвкусные аллегории? Ещё и каменные. Ведь — почти наверняка — кожа у неё очень мягкая.              На её спине три крупные родинки, расположение которых нагло позаимствовало созвездие Ориона. Под левой лопаткой, чуть правее позвоночника и совсем справа — на пояснице.              — Ну что, пойдём? — Она накидывает на плечи кремовую мужскую рубашку с коротким рукавом.              Он молча кивает. Старается зазубрить расположение родинок, пока воспоминания ещё свежи.              — Бля, — она стучит пальцами по голове, — в смысле, «ой». Забыла спросить. Кофе не хочешь? Сори, хозяйка из меня так себе.              — Ненавижу кофе, — признаётся Джинши и улыбается. Правда ненавидит. Кофе горький, тяжело отмывается от кружек, а сердце от него начинает стучать мелкой дробью, как на экзамене по математике.              — Тогда тебе не понравится, куда меня нужно проводить.              Они молча идут по спящей улице. Семь утра в субботу как-то не вяжется с городской жизнью. Разве что с городским сном. А спать город не любит — ворочается мельтешением светофоров, храпит общественным транспортом и вздрагивает рекламными билбордами.              Весь путь они молчат. Как будто бы тоже спят или хотя бы досыпают. Да и неясно о чём вообще говорить с девушкой, которая сначала тебя накормила, а затем уложила спать. С мамой, выполняющей те же функции, Джинши точно не о чём разговаривать.              И всё же родинки не дают ему покоя. Светятся на префронтальной коре мозга.              Джинши не сразу понимает, что они идут в сторону его дома. Лишь когда встречается взглядом со знакомыми клумбами, трещинами на асфальте и минимаркетом с выгоревшей «р». Минима_кет смотрит в ответ своими пустыми серыми окнами.              Они подходят к кофейне, находящейся в доме напротив его собственного. Старбаксовая сирена так и заманивает в объятия между двумя хвостами. Издевается?              — В общем-то, и пришли, — сообщает она и начинает шарить по своему льняному шопперу в поисках ключей. — Круто затусили, можем как-нибудь повторить. Если ты больше не решишься сигать с моста.              Джинши стоит на месте не в силах пошевелиться. Стоит так долго, что льняной шоппер всё же отдаёт его спутнице ключ от кофейни.              — Эм, — она стоит в дверях, — я всё понимаю, но открываемся мы только в восемь. Так что ну… до встречи?              — Ага… — Джинши словно в трансе наблюдает за тем, как она исчезает в Старбаксе.              Её миниатюрная фигурка уже направляется за стойку, когда он наконец просыпается.              — Подожди! — Он резко распахивает дверь. — А как тебя зовут?              — А? — Она оборачивается. Смотрит на него так, словно впервые видит. — Маомао.              Маомао. На белоснежной спине три родинки. Мао-мао. Одна игриво выглядывает из-под левой лопатки, другая сбивается вправо от позвонков, а третья сверкает на нижней части поясницы, как бы зазывая увидеть, какие тайны скрываются ещё ниже. Ма-о-ма-о.              Все выходные он живёт этими тремя родинками. Мечтает провести языком от Бетельгейзе до Ригеля, а затем уронить белое небо со всеми звёздами на кровать и…              Сперма выстреливает в потолок.              — Блять, — шепчет Джинши то ли от того, что кончил, то ли от того, что теперь нужно думать, как убрать последствия того, что он кончил.              Переводит взгляд на окно. Напротив — неоновая сирена Старбакса. Всё так же едко усмехается.       

***

             Джинши опаздывает на первый урок. Он слишком медленно жуёт тост с апельсиновым джемом. Безвкусный — и хлеб, и джем. После очередного приступа гастрита есть вообще не очень-то хочется. Но он ест по инерции.              Чересчур долго выбирает, в каких конверсах пойти: низких или высоких. Низкие слишком новые и своими белыми носами не подходят к его серым школьным брюкам. Высокие нужно бы постирать — особенно шнурки, которые скоро станут такими же чёрными, как сами кеды.              Вертится перед зеркалом, думая, как заправить рубашку. Пытается найти в пинтересте скрин с каким-то рандомным корейцем из дорамы, у которого рубашка была заправлена как надо.              Завязывает пучок, стараясь избежать петушков в волосах. Он тратит пятнадцать минут лишь для того, чтобы волосы лежали как у аниме-фигурки из поливинилхлорида (или просто — ПВХ). Он был бы рад потратить всё своё время на то, чтобы его голова целиком стала ПВХ-шной.              Кошка (при всей своей фантазии Джинши так и не придумал, как её назвать) трётся о ноги, оставляя чёрную шерсть на брюках. Джинши недовольно цокает и берётся за валик. Начиная очищать шерсть с брючин, не замечает, как переходит к рукавам рубашки.              Занятия начнутся через пять минут. Быстрым шагом до школы Джинши добрался бы за пятнадцать. Вот только он не хочет торопиться. Выходит на улицу и вдыхает свежий утренний воздух.              Всю ночь лил дождь, а сейчас торжество солнца — как и всегда — и потому все лужи светятся от счастья. Радуются, что скоро высохнут и исчезнут навсегда.              Ладно, на самом деле, не навсегда — Джинши знакома концепция круговорота воды в природе. Просто хочется подраматизировать.              Джинши заглядывает в каждую лужицу, ловя в ней то пласты лазурного неба, то фрагменты серых многоэтажек.              Он ненавидит многоэтажки. Старые, новые, с архитектурными изысками или без. Любые. Потому что они всегда уродливы на фоне величественного небосвода. Какой-то дурак придумал название — для самых высоких коробок — небоскрёбы. Разве бетонные шеренги могут скрести небо? Слишком громко звучит: на деле они только вид портят. Как бензиновые разводы портят воду в лужах.              Но он надеялся, что в этих уродливых зубах, вгрызающихся в небо, сможет затеряться от чужих глаз. В его родном городе не было ни одного высокого дома. Если уж разбираться, это был и не город вовсе. Маленький мирок с маленькими домиками и огромным небом.              Сплетни там распространялись вместе с ветром. А ветра всегда было много — он заполнял все маленькие, почти что игрушечные, улицы. Потому ни для кого не было секретом, что Джинши — ублюдок. Что его мать нагуляла ребёнка где-то на стороне.              Дальше дело было за переменчивым ветром.              Выходило так, что его отец был то ли бандитом, то ли наркоманом, то ли известным политиком. Что его мать то ли подрабатывает в притоне, то ли принимает мужиков на дому. Что сам Джинши то ли гермафродит, то ли аутист.              Вариаций было очень много, и они продолжали множиться, превращаясь в огромный грязный ком из противоречащих друг другу сплетен. Всё скатывалось в абсурд, пока однажды Джинши не затянуло в один чёрный угол одной маленькой улочки, откуда не было видно неба.              Над ним нависал здоровенный мужик с губами, напоминавшими слизней. Он вжимал Джинши в стену — холодную и безучастную к чужим судьбам — и гладил его своими толстыми пальцами, воняющими копотью.              А потом…              — Так ты не девка?! — Слизняки на его лице скривились так, будто их посыпали солью. Рука крепко сжимала то, что делало Джинши не девкой.              И тогда Джинши не выдержал. Выблевал всё содержимое своего желудка и сбежал под рёв стареющего извращенца.              Мама перевезла его сюда, в город, где людей на одной улице больше, чем Джинши видел за всю свою прежнюю жизнь. Ни один из этих людей не знал, что Джинши — ублюдок и безотцовщина, а если бы кто-то знал, то ему было бы плевать. И не такое случается.              Тогда он наивно решил, что всё наладится. Что теперь-то он заживёт спокойно, пойдёт в новую школу и вдохнёт полной грудью.       

***

      Когда в грудь влетает кулак — не взрослый, но подростковый, с разбитыми костяшками и скачущим тестостероном на кончиках пальцев — дышать получается так себе.              — Если бы ты был девчонкой, мы пустили бы тебя по кругу, — сообщает ему один мудак, пока два других заламывают руки в стороны.              «Посмотрите на себя, уёбки. В лучшем случае вы можете устроить голландский штурвал».              Джинши хочет это сказать, но не может: дыхание не восстановилось. Тело в принципе подводит его довольно часто. Почему бы не отрастить глаза на спине, когда тебя собираются скрутить после дежурного «пошёл нахуй»?              — Сначала ты бы отсосал мой толстый хуй, а затем я порвал бы твоё очко, — продолжает мудак с атрофированным воображением.              — Не транслируй на меня свои гомосексуальные наклонности, — хрипит Джинши и сплёвывает так, чтобы его слюна долетела до потрёпанных жизнью найков. Лёгкий кастом для дурачка, который не может разобраться с ним один на один.              Из раздевалки слышно, как начинается урок физкультуры.              Руки Джинши выкручиваются до хруста.       

***

      Этот конфликт — отличный предлог, чтобы съебать из школы (и даже не идти на физру). Всем спасибо за продуктивные занятия, на которые ушло чуть меньше часа. Ведь приятно, когда ты с одноклассниками на одной волне. Приятно, когда они понимают, что нужно ударить тебя посильнее после пассажа про гейство. Интересно, они знают слово «пассаж»? В любом случае слово «гейство» им точно знакомо.              Джинши довольно улыбается, когда держит замороженное мясо у своего левого глаза. Вряд ли оно разберётся с синеющим фингалом, но нужно хотя бы дать ему шанс. Джинши снова переглядывается со старбаксовой сиреной, глядящей на него из окна снизу вверх.              Забавно: Маомао тоже смотрит на него снизу вверх. Правда, у Джинши язык не повернётся назвать её мелкой — слишком жалким чувствует себя в её глубоких синих глазах.              На подоконник прыгает Кошка. Видимо, хочет составить компанию Джинши (или же просто потереться о кусок мяса). Что-то мурчит себе под нос, пока виляет задом у носа Джинши. Наглое животное.              Его мысли снова застревают между тремя родинками. На самом деле ему стыдно. Он столько всего наговорил обладательнице трёх родинок, что теперь наверняка выглядит в этих глубоких синих глазах полным кретином.              Наверняка выглядит: лет в четырнадцать Джинши прочитал «Страдания юного Вертера». Роман, что наделал шуму в своё время, вызвав волну самоубийств в Европе. В общем-то, этот фанфакт — единственное привлекательное, что было в хлипкой книжонке на триста с чем-то страниц. Потому что уважаемый господин юный Вертер — нарциссический долбоёб, а его страдания — полная поебень, высосанная из пальца.              Джинши боится, что Маомао думает о нём так же. Боится так сильно, что отводит взгляд от неоновой вывески, а затем и вовсе уходит подальше от окна.              Ему не должно быть никакого дела до того, что о нём думает случайная девушка из кофейни напротив. И всё же.              «Круто затусили, можем как-нибудь повторить».              Что ж, с моста Джинши пока ещё не сиганул, мама вернётся с работы в восемь вечера, а ему нечем заняться.              — Почему бы и не попробовать? — спрашивает Джинши у Кошки, всё ещё сидящей на подоконнике. Та фыркает и отворачивается обратно к окну. Наглое животное.              Он переодевается. Понимает, что если начнёт выбирать, что надеть, то процесс затянется до самого закрытия Старбакса. Поэтому соглашается сам с собой на заурядную белую футболку с небольшим карманом на груди и не менее заурядные чёрные прямые джинсы с дырками на коленях. Надевает широкие тёмные очки, закрывающие половину лица (а заодно и отмороженный фингал). Достаёт заначку из претенциозного детектива, где убийцей оказывается трап с раздвоением личности — ни для каких иных целей такая бульварщина всё равно не подходит. Это карманные деньги, которые Джинши всё равно не может взять в школу — не хочет быть для своих одноклассников и грушей для битья, и кошельком одновременно.              Когда-то он решил, что откладывает эти деньги на великую мечту. Тогда ещё не придумал, на какую конкретно, но великую — уж точно.              Великой мечтой оказались пять красных роз в крафтовой обёртке.       

***

      Колокольчик дружелюбно звенит в спину, а в нос ударяет запах кофе. В одиннадцать часов утра Старбакс такой же пустой, как и в семь, когда он и вовсе не работает. Столики из тёмного (кофейного?) дерева начищены до блеска, на стенах — фотографии счастливых людей с американо или эспрессо (Джинши их не различает), а за стойкой из чёрной плитки стоит девушка, точно сделанная из кофе. Кожа цвета взбитых сливок, глаза цвета карамели и волосы цвета капучино. Местный маскот?              — Добро пожаловать! Хочу порекомендовать вам сезонный напиток… — начинает она бодрым голоском.              — Прошу прощения, — перебивает её Джинши, — я бы хотел…              —…фраппучино с розовыми фруктами и… — Она немного шепелявит.              —…тут работает девушка… — Джинши очень старается вклиниться в этот беспощадный поток весенних новинок.              Кажется, бесполезно: проще переключить рекламу на порно-сайте.              — Твою мать, Сяолань! — Слышится знакомый голос откуда-то сбоку. — Вот об этом и говорил менеджер, когда жаловался на твой агрессивный маркетинг. Ты пока оттараторишь всю херню, любой потенциальный клиент сдохнет от недостатка кофеина.              Его спасительница (на этот раз не от самоубийства, а от неопытной бариста) выходит из двери, на которой написано «для персонала» с не завязанным зелёным фартуком.              — О. — Она замирает, увидев Джинши. Несколько мгновений рассматривает его с ног до головы, пока не замечает букет, сжатый в руке.              Улыбается. Если бы кошки умели улыбаться, то выглядело бы это именно так.              — Мой прекрасный принц! — Маомао выходит из-за стойки к нему навстречу. — Пришёл попробовать кофе? Или спасти меня от большого страшного капитализма?              Видимо, у Джинши второй вариант.       

***

      Маомао обменивает подаренные ей розы на возможность уйти со смены. Всё это под звонкие возгласы Сяолань вроде «но как же так?» и «я ведь подменяла тебя на прошлой неделе два раза». Но розы очень красивые — правда красивые — и в итоге Сяолань соглашается.              Они стоят рядом с кофейней, пока Маомао пытается закурить. Местный ветер-ЗОЖник активно мешает.              — Ну чего ты стоишь столбом? — Маомао недовольно цокает. — Прикрой меня, а то нафига ты таким здоровым вымахал.              На ней всё та же кремовая рубашка, расстёгнутая так, что видно коричневую майку. Широкие спортивные брюки серого цвета. Чёрные кроксы на платформе, «чтобы добавить хоть немного того, на чём природа отдохнула» — по словам Маомао.              Правда, она всё равно ему только по плечо. Закуривает и снова улыбается.              — Будешь? — Маомао протягивает ему сигарету.              Её сигарету? Это будет непрямой поцелуй? У Джинши перехватывает дыхание от одной мысли (или же от сигаретного дыма).              — А хотя забей. Ты же не куришь. И не начинай — хрипотца не сделает твой голос сексуальнее.              — Ну у тебя же сделала. — Джинши поздно осознаёт, что говорит это вслух.              Маомао тихо усмехается:              — Вау! Ты других девочек так же клеишь?              Он сейчас умрёт на месте. Недаром на сигаретах пишут, что курение убивает.              — Ну? Куда ты собрался вести меня? — Она заглядывает в его раскрасневшееся лицо.              — Можем посидеть у меня. Мама на работе до вечера.              — Не-е-е, — Маомао качает головой, — погода слишком хорошая, чтобы тухнуть в бетоне.              Джинши кусает губы, пока пытается придумать что-то ещё. Откусывает свежие корки, но свежие мысли не приходят.              — А что это у тебя?.. — Она хмурится и протягивает руку к его лицу. Стягивает тёмные очки. Молчит.              Молчит слишком долго, пока смотрит на его фиолетово-синее освобождение от уроков под левым глазом.              — Латентные пидорасы, — пытается отшутиться Джинши. — Ой, извини, вырвалось, я хотел сказать: латентные…              — Пиздец, — прерывает его Маомао. — Очень больно? Голова не кружится?              Её рот приоткрыт: из-за тонкой верхней губы мерцают передние зубы. Глаза распахнуты чуть сильнее обычного, обнажая идеальный круг радужки. Рука тянется к синяку, и пальцы замирают так близко, что Джинши чувствует их тепло.              — Я в порядке, правда.              За его ушибы никогда не переживали девушки (вялые вопросы одноклассниц вроде «ты ещё не сдох?» — не в счёт). И, оказывается, это так… приятно? Сейчас Джинши согласился бы разбить всё своё миловидное личико, лишь бы продлить момент.              Но это всего лишь фингал под глазом.              — Я с тобой таким никуда не пойду! — Маомао одёргивает руку и хмурится. — Ещё решат, что это я тебя так… Бр-р. Точно не больно?              — Да не больно, ну. — Внутри него всё замирает. Не хватало ещё, чтобы она правда отказалась идти из-за такой херни.       

***

      Маомао соглашается. С условием, что они кое-куда заглянут.              Вид огромного магазина косметики и парфюмерии не вяжется с таинственным «кое-куда», но уже слишком поздно давать заднюю.              Они пускаются в дебри этого пахучего лабиринта, где многочисленные ариадны путаются в двух одинаковых оттенках помады, а выход скрыт за очередью из десяти разновозрастных дам (благо, обошлось без цербера). Подходят к гримёрным столикам, искрящимся от белых ламп.              — Маомао! — Из ниоткуда появляется консультантка с пучками «бантиком». У неё крашеные волосы ежевичного цвета и лисьи черты лица, притуплённые рассеянной улыбкой.              Она переводит взгляд на Джинши.              — О, ты не одна. — Ямочки на её нарумяненных щеках становятся глубже. — Привела своего…              — Да, — отрезает Маомао, так и не дав Джинши узнать, кто же он в глазах этой девушки.              — Я и не знала, что ты такая меркантильная шлюшка! — Консультантка наигранно качает головой. Её пучки качаются вслед. — Только познакомилась и уже ведёшь бедолагу по магазинам. У мальчика точно не будет денег на все твои хотелки.              — Кончай, Шисуи, — вздыхает Маомао. — С твоим чувством юмора нужно было устраиваться клоуном в шапито — растрачиваешь свой талант хуй пойми на что.              — Как ты терпишь эту злюку? — Золотистый взгляд Шисуи упирается в очки Джинши.              Маомао снова вздыхает:              — В общем, знакомься, эта шутница — Шисуи. Моя… сестра? Подруга? Соседка?..              — Сейчас я в первую очередь консультант-визажист.              Маомао показывает фронт работы под его левым глазом. Шисуи тихо ругается. Вместе они кое-как усаживают Джинши в кресло. Оно маленькое, крутится от любого движения и превращает любого сидящего на нём в стрёмный экспонат на выставке. Или в неудачный лот на аукционе. Или в попугая на жёрдочке. От отвратительного нагромождения метафор кружится голова.              — Знаете, думаю, можно обойтись…              Маомао надавливает своей миниатюрной пятернёй на его плечо. Получается так себе — гораздо больше давит её холодное «нет».              — Шисуи, постарайся не ущемить его… как ты там говорил в тот раз? Маскулинность, вот.              С этими словами она уходит за зеркальные стеллажи с духами, оставляя Джинши наедине с Шисуи и её кистями для макияжа.              Джинши ещё пытается вяло протестовать, но она как будто бы не слышит. Лепит ярко голубой патч под глаз и напевает себе под нос какую-то завирусившуюся попсу.              Берёт несколько тюбиков и начинает смешивать на своей прозрачной палитре цвет кожи Джинши.              — Скажи честно, — Шисуи прикладывает получившийся цвет к щеке Джинши. Недовольно фыркает, — подрался из-за этой дурочки?              Джинши не сразу понимает её вопрос, а когда понимает — тут же даёт отрицательный ответ.              — Хорошо-о-о, — протягивает Шисуи то ли ему, то ли удачно подобранному оттенку. — Даже если ты врёшь, и на самом деле она виновата, ни в коем случае не говори ей об этом. Она и так страдает тем, что любит брать всю вину на себя.              Он сглатывает и смотрит в сторону, куда сбежала Маомао — оттуда на него косятся разноцветные пузырьки. Видимо, слушать запахи далёких морей или экзотических цветов ей интереснее, чем следить за тем, как маскируется незрелый фингал.              Тем временем Шисуи наносит на место его синяка прозрачный гель, а затем скрывает синеву под плотным кремом. Фингал, богатый на краски — от фиалки до лазури — исчезает под кистью. От свидетельства ушиба остаётся лишь несколько лопнувших капилляров.              — Ты красивый. — Шисуи не скрывает гордости от проделанной работы. — Когда синяк пройдёт, приходи к нам — поговорю о том, чтобы сделать тебя моделью. Но начни пользоваться гигиеничкой, окей?              Джинши благодарит её и идёт искать Маомао в этом королевстве кривых зеркал.              Она сидит на корточках рядом со стендом селективной парфюмерии и задумчиво обмахивается несколькими блоттерами. Отчего-то её сосредоточенный вид пугает.              — Что нюхаешь? — Джинши наклоняется к Маомао.              — Не нюхаешь, а слушаешь!              Маомао протягивает ему три блоттера. Невинные белые прямоугольнички из плотного картона. Нюхать их (или всё-таки слушать) — роковая ошибка. Нос тут же поражает запах какой-то монструозной херни, что сдохла несколько дней назад, а теперь гниёт на солнцепёке. Было наивно полагать, что она даст ему что-то пахнущее лёгким цитрусом или чайными листьями.              — Какая гадость! — не сдерживается Джинши и морщится.              — Ну так, конечно, их нельзя слушать вместе, — усмехается Маомао.              Показывает ему блоттеры по очереди. На одном, по словам Маомао, нанесены духи с запахом цветов в бензине. Поэтичное название, но по факту пахнет старой машиной с подтекающим бензобаком. На другом — будто бы запах сырой земли. Сырой земли, в которой разлагается какая-нибудь несчастная зверушка. Но абсолютным победителем в зловонности становится «аромат» козьей шерсти со всеми прелестями жизнедеятельности парнокопытных.              — Кому-то без иронии в кайф пахнуть как коза? — не унимается Джинши, пока они идут к выходу.              — Шисуи хорошо тебя загримировала. — Маомао пропускает его недовольство мимо ушей. — Руки у неё растут из того места. Жаль, что к ним в комплекте идёт её отвратительный юмор.              — У меня в носу всё ещё стоит этот кошмарный запах, — стонет Джинши, стараясь вернуться к разговору о новом для него мире селективной парфюмерии.              — А знаешь, что отлично перебивает запах духов? — Маомао преграждает ему путь. — Зерновой кофе! Но так как ты не любишь кофе, мы идём пить пиво.              По правде сказать, Джинши не в восторге от пива. От него на языке горечь, голова плывёт, а тело становится ватным. Ни одного приятного эффекта. Но Маомао смотрит на него, долго улыбается и увлечённо болтает о какой-то милой ерунде (ладно, на самом деле, пересказывает сюжет трукрайма про парня, расстрелявшего двадцать пять человек в кинозале).              И поэтому они идут пить пиво.       

***

      — Как прокисший яблочный сок. — Джинши морщится и передаёт бутылку Маомао.              Они сидят в парке на лавочке с облупившейся краской. Смотрят на фонтан, искрящийся радугой от солнечных лучей. Наверное, счастье выглядит как вода, разбивающаяся в воздухе на тысячу цветов.              — Это сидр. Причём довольно дорогой, — вздыхает Маомао и присасывается к горлышку. Её нисколько не смущают непрямые поцелуи (возможно, она даже не знает об их существовании).              Мысль о том, что сейчас она слизывает его слюну, вгоняет Джинши в краску. Он снова упирается взглядом в фонтан. Бурлящие потоки воды дотрагиваются до небес, а затем снова падают вниз, разбиваясь о водную гладь.       

«Солнечные дети спускаются в пучины

Где их поджидает подводный насос

Интересно, она может сосать член

так же, как сидр?»

      Блять.              Пожалуй, не стоит это записывать.              — Ты чего так раскраснелся? — Маомао бросает пустую бутылку в мусорный бак. Та звенит на прощание. — Тебе жарко?              Джинши качает головой.              — Сначала фингал, затем солнечный удар — сегодня явно не твой день.              Она берёт его за руку и тянет к фонтану. Выдаёт пренебрежительное «чтобы остыл», а сама забирается на край чаши, облицованной серым камнем.              — Теперь я выше. — Маомао сияет от собственного инфантилизма. Смотрит на Джинши сверху вниз. Судя по её довольному лицу, такой расклад устраивает Маомао куда больше.              — Лучше слезь, а то свалишься ещё.              — Ничего, здесь не так высоко, как на том кошмарном мосту. — Маомао машет рукой. — Всего один кружок, ну.              Фонтан действительно круглый по форме, но большой настолько, что променад вокруг него язык не повернётся назвать «кружком». Джинши не жалуется — Маомао быстро идёт по «кружку» так, что только успевай догонять.              Он чувствует себя пёсиком на прогулке. Маомао снова пускается в пересказы трукраймов, а затем каким-то образом переходит к рассуждениям о странных артхаусных фильмах.              — …и представляешь, она специально подгадала момент, когда у неё начнутся месячные, чтобы заняться с ним сексом. Ну ебанутым нет покоя, короче.              По странному стечению обстоятельств Джинши видел этот фильм. Он уже собирается порассуждать с умным видом о том, что на самом деле главная героиня творила пиздец, чтобы обратить на себя внимание матери, а весь сюжет — метафора одиночества на грани безумия. Правда, Джинши и сам ничего не понял при просмотре, а после кровавой сцены секса и вовсе полез искать смысл фильма в интернет, так что все его мысли взяты из нескольких претенциозных рецензий.              Но он не успевает ничего сказать. Не успевает приспустить очки, чтобы снисходительно посмотреть на неё. Не успевает даже усмехнуться, потому что её крокс, чёрный, с увеличенной платформой, наступает в лужицу на серой плитке, а затем неестественно подгибается.              Падения, как правило, растягиваются во времени: ноги теряют равновесие, а руки инстинктивно ищут опору на протяжении целой вечности. Но время медлит лишь когда падаешь самостоятельно. Если речь идёт о другом человеке — всё случается молниеносно. Джинши даже не сразу осознаёт, как Маомао оказалась в фонтане. Среди воды и искр она похожа на нимфу из снов. Русалочью принцессу из сказки. Ожившую Офелию, излечившуюся от несчастной любви.              — Вот же ёбаный пиздец. — Ладно, пожалуй, его Офелии далеко до шекспировской.              — Ты как?! — Джинши свешивается к ней навстречу.              — Бывало и лучше. — Маомао убирает с лица налипшие пряди волос. — Поможешь?              Глупый вопрос. Джинши залезает на серую плитку — скользко! — и протягивает руку своей русалочке с лексиконом мужика за сорок.              Но на самом деле Маомао не русалочка, а самая настоящая сирена. Её мокрая рука с короткими тонкими пальцами хватает Джинши за предплечье и утягивает за собой. В этой хватке нет и намёка на желание спастись — одно лишь стремление утопить.              Он легко теряет равновесие — скользкая плитка помогает Маомао — и падает в фонтан. Торжествующий всплеск гремит в ушах перед тем, как его голова уходит под воду. Джинши нащупывает дно, усеянное склизкими монетками, и отталкивается от него. Выныривает.              Вода едва доходит ему до пояса.              — Ты… Ты! Зачем?! — Он едва сдерживается, чтобы не обматерить Маомао.              Сдерживаться становится проще, когда он видит её вблизи. Мокрые волосы прилипли к белой шее, капли с них стекают в острые ключицы, а ниже…              Блять.              Кремовая рубашка мокрая настолько, что стала полупрозрачной — ещё немного, и растворится, как переработанная бумага. Вымокшая майка прижимается к её телу так сильно, словно хочет стать второй кожей. Обрисовывает каждый изгиб. С особенным трепетом выделяет соски, затвердевшие от холодной воды.              Джинши смотрит на них так, как смотрят на крестики в аппарате для проверки зрения. Грудь у Маомао небольшая, и соски тоже небольшие — весь его мир сужается до этих двух выпуклых точек (хотя Джинши не любит знаки препинания).              Точки начинают трястись, и тогда он понимает: Маомао смеётся. У неё сиплый смех с звонкими всплесками на вдохе — ещё один фонтан.              Пока она фонтанирует эмоциями, Джинши возвращает себе самообладание. Старается держать взгляд хотя бы на уровне её мальчишеских плеч.              — Это не смешно.              — Лично мне — очень смешно. — Маомао подходит ближе. Мимо неё проплывает труп какого-то большого насекомого. — Да ладно тебе, не дуйся. Не одной же мне быть мокрой.              Джинши отводит взгляд в сторону. Не потому, что дуется или злится, а лишь затем, чтобы не начать снова смотреть на её соски.              — Ну всё-всё. Извини.              Она тянется рукой к его лицу. Осторожно убирает мокрые волосы со лба. Заводит их за ухо. Её ногти щекочут кожу и обжигают сердце — Джинши забывает, как дышать.              — Чтобы старания Шисуи не смылись в первый же час.              Шёпот Маомао сливается с журчанием воды.       

***

             Снова скамейка с облупившейся краской. Но теперь Маомао растягивается по всей её длине, и Джинши сам в какой-то степени становится продолжением скамейки — только краска на его лице пока ещё свежая.              Она задирает вымокшие брюки и закидывает ноги на колени Джинши. У неё упругие икры с зеленоватой сеточкой вен. Точёные щиколотки со следами былого загара. Пока чёрные кроксы-предатели сушатся на земле, Джинши увлечённо разглядывает её крошечные пальцы на ногах. Они смущённо розовые. Подрагивают на крашеном дереве. Гораздо нервознее самой Маомао.              В голову Джинши начинают приходить образы из футфетишистского порно, и он тут же жмурится. Нужно отвлечься. Хотя бы на дурацкие мокрые джинсы, морозящие ноги. Скорее бы уже подсохли.              Но скамейка кажется орудием пыток только для Джинши. Маомао плевать на его нервозность и шумные вздохи: она спокойно лежит, подпирая голову мокрой сумкой, и смотрит в небо. Само умиротворение.              Её соски всё ещё твёрдые — наверное, холодно в мокрой майке. Джинши не может отвести взгляд и снова проваливается в свои тёмные мысли, где его губы согревают грудь Маомао. Никакой холод на свете не в состоянии остудить его разгорячённую голову.              Маомао задирает руки к небу. Складывает указательные и средние пальцы, образуя «сетку».              — Что ты делаешь? — Джинши с трудом фокусируется на её лице. Среди мокрых волос и невысохших капель оно поразительно безэмоционально. Неживое настолько, что кажется, будто мысли Маомао где-то очень далеко. Возможно, даже дальше, чем это безоблачное небо.              — «Ловлю» самолёты. — Она показывает на маленькую сияющую точку, оставляющую белые борозды на небосводе. — Если наловить сто штук, можно загадать желание.              Догадывается ли Маомао, насколько милой она становится, когда говорит об этом?              — И что ты хочешь пожелать?              Она приподнимается, заглядывает в его глаза и снова усмехается:              — Чтобы ты перестал пялиться на мои сиськи.              Бьёт на поражение. Лучше бы утопила его в фонтане.              Джинши вскакивает со скамейки. Всё тело гудит от смущения. Как же он мог забыть, что в тельце этого хрупкого создания скрывается самый настоящий демон?              — Ты… ты сама виновата! — У него срывается голос. — Почему бы просто не носить лифчик?!              — Да я же просто шучу, ну. Пялься сколько влезет: эти комариные прыщи незачем прятать от чужих глаз. К тому же, женщины боролись за мои сиськи несколько столетий, и, надевая лифчик, я как бы подвожу их, понимаешь?              Джинши только и может, что ловить воздух ртом.       

***

      — Смотри, какой розовый свет из окна. Да не там, выше.              — А-а-а, да, вижу. Разве это розовый? Скорее пурпурный.              — Ой, ну извините, не все тут такие эстеты. Как думаешь, кто там живёт?              — Кхм. Может, блогерша какая-нибудь? Снимает свои танцульки в неоне. Или, например, бабушка цветы на подоконнике выращивает.              — Хорошие варианты. Голосую за вебкамщицу, которая надрачивает пизду за мою месячную зарплату.              И ей плевать, что он даже не думал про вебкамщицу.              Они скитаются по городу. Заглядывают в чужие окна, фотографируются рядом с заброшенным домом, кормят бездомных кошек. Живут какую-то другую жизнь.              Пёрышко полумесяца проявляется на темнеющем небе. Потрясающий ультрамарин — почти как глаза у Маомао.              — У меня они синие, — возражает она и снова закуривает.              Джинши смотрит на маленькую звёздочку, дымящую, как паровоз. Она показывает ему свою коллекцию мемов про нервный срыв. Что-то активно комментирует, а затем начинает громко смеяться из-за картинки с постироничным текстом.              До сегодняшнего дня ему никогда так не нравился чужой смех. И от этого становится по-настоящему страшно: внутри всё сжимается из-за её слезящихся глаз и перекошенного рта.              Блять, блять, блять.              Джинши был убежден, что рано или поздно влюбится в девушку по типу Лисы из Блэкпинк. Теперь же она кажется ему такой… пластиковой? Как будто бы он всё это время мечтал выебать куклу Барби.              Живая девушка из плоти и крови утягивает его в какой-то бар. Здесь темно и дымно — маленький склеп для любителей воскреснуть от чего-нибудь сорокаградусного.              Они садятся за барную стойку, где мерцают тысячи стеклянных глаз-бутылок. Маомао делает заказ на эльфийском — именно так Джинши слышатся мудрёные названия алкоголя. Как она вообще держит их в голове?              — Ну надо же, даже паспорт не спросили, — хмыкает Маомао и подпирает щёку рукой. — Видимо, подумали, что ты совершеннолетний. Рост всё решает.              — А сколько тебе лет?              — Эй, ты в курсе, что такое неприлично спрашивать у девушки?              Джинши прикусывает губу и отводит взгляд в сторону. Действительно. Какой же еблан.              — Ну ладно-ладно. — Она издаёт тихий смешок. — Как сам думаешь, сколько мне?              — Девятнадцать?.. — Джинши знает о ней катастрофически мало, чтобы делать хоть какие-то выводы. Маомао для него как недодуманная идея для стихотворения, что сверкает где-то в подсознании: совершенный, но зыбкий образ.              — Двадцать семь.              Так звучит смерть всем мимолётным мечтам в его голове. Нет, она точно не может быть старше на десять лет. Просто не может, и всё. Наверняка издевается над ним в очередной раз.              Джинши даже не выдаёт какую-нибудь пресную шутку про клуб двадцать семь — его будто снова ударили в солнечное сплетение.              Он пропускает мимо глаз, как бармен ставит перед ними два шота. Мимо ушей, как Маомао рассуждает об островном виски и его дымных нотках. Вероятно, он мог бы пропустить мимо своих вкусовых рецепторов тот самый шот с тем самым виски, если бы он не оказался настолько отвратительным. Обжигающим одновременно и глотку, и разум.              — На вкус, как гуашь! — Джинши едва сдерживается, чтобы не выплюнуть всё обратно.              — И давно ты пробовал гуашь? — Маомао смеётся, глядя на его скорчившееся лицо.              Если она не перестанет так смеяться — он точно сойдёт с ума. Кажется, Джинши пиздец какой влюбчивый.              Снова выходят на улицу: Маомао требуется очередной перекур. Сколько сигарет она уничтожает каждый день?              От виски внутри всё горит. И улица вся горит — яркие огни разукрашивают фасады зданий, свешиваются гирляндами и вспыхивают неоновыми вывесками. Джинши очень тепло, но немного жаль, что ноги подкашиваются — хорошо, что заботливая стена бара всегда может подставить своё кирпичное плечо.              Он смотрит на Маомао, задумчиво разглядывающую тёмное небо (в поисках ещё одного самолёта?), и пытается примириться со своими новыми чувствами. Сердце немного покалывает.              Между двух домов напротив — магазином «Всё по сто» и занюханным караоке — уличный музыкант берёт несколько аккордов на гитаре. У вселенной очень извращённое чувство юмора: доходяга, больше похожий на бездомного наркомана (или свободного художника), роняет до боли знакомый мотив.              «Smells like teen spirit».              В любой другой момент Джинши закатил бы глаза и обязательно подумал, какое же это примитивное дерьмо: каждый первый уличный музыкант насилует эту песню как хочет. Возможно, в наказание Кобейну за то, что тот вышиб себе мозги.              Но сейчас он видит, как Маомао пританцовывает с сигаретой, и все едкие мысли поднимаются в воздух следом за дымом.              — Потанцуем? — предлагает виски в его теле.              Маомао непротив покружиться под завывания о страданиях пубертатников.       

«Больше всего на свете

Я хочу взять шариковую ручку

И написать на твоих рёбрах

О том, что я люблю тебя

В моих мечтах эта надпись

Ярко-синяя

Станет твоим клеймом

Родимым пятном

Или хотя бы

Переводной татуировкой»

      Джинши видит её даже слишком чётко. Её бледные предплечья, мелькающие в танце, её гибкую шею, качающуюся в такт музыке, её влажные губы, коверкающие знакомые слова.              Ему слишком хорошо и оттого заранее грустно. Он точно знает: эти мгновения — лучшее, что было и что будет в его жизни. И лучше бы никогда не испытывать ничего подобного, чем страдать от призрачных воспоминаний.              Лучше бы никогда не смотреть на эти губы, собирающиеся в трубочку на очередном припеве.              Нет, это выше его сил.              Джинши целует её. Чтобы прикоснуться к губам, нужно согнуться в три погибели, а во рту у Маомао так горчит, что Джинши из пассивного курильщика невольно становится активным. Но все эти неудобства — полная хуйня в сравнении с её обжигающим поцелуем. Он хочет остаться на кончике её языка или за ровным рядом зубов — да где угодно, но быть всегда с ней. Или в ней.              Маомао отстраняется и кладёт руки на его грудную клетку. Пытается удержать сердце в груди?              — Кажется, ты перебрал. — На её лице ангельская улыбка.