Записная книжка Moleskine Classic

      — Вот гандон! — Шисуи ударяет кулаком по столу. — Нет-нет, я, конечно же, всё ещё люблю его, но это не отменяет того факта, что он… Нет, ну серьёзно, он прям так тебе и сказал?!              — Да, так и сказал.              Маомао смотрит на Шисуи и давит улыбку. Она даже не сразу замечает, как и отчего начинает улыбаться. Возможно, во всём виновато солнце, пускающее последние лучи в пустеющую кофейню. Возможно, виновата Шисуи — ненакрашенная, с распущенными волосами, в широкой белой футболке до середины бедра, она снова походит на неоперившегося подростка. А возможно, Маомао впервые за долгое время чувствует, как вот-вот перейдёт из своей широченной чёрной полосы на белую. Сбежит из «Чёрного квадрата» Малевича сперва в белое-белое паспарту, а затем и на золочёную рамку.              — Трахать меня надо почаще, а не лезть в психоанализ. Man moment.              — Да не психуй ты так, он ведь хотел как лучше, — вяло протестует Маомао. На самом деле ей приятно, что Шисуи бесится. Предвкушает, как будет слушать её десятиминутные голосовые с полным пересказом срача с Хао (вроде Хао же, да?).              — Ой, да пошёл он нахер. Вечно они все хотят как лучше, а потом меня почти месяц игнорит лучшая подруга. Кстати, ещё раз так сделаешь — тебе конец. Натравлю Сяолань, чтобы зубрила тебе сезонное меню по фэйстайму. Или армию дрочеров с форча, чтобы каждый день присылали тебе свои фимозные письки.              Маомао смеётся так, что её латте пощипывает банановым сиропом в носу. Небеса клубнично-розовые, со взбитыми сливками вместо облаков — идеальный топпинг к кофе.              Серебристый самолёт то ныряет в сливки, то выныривает, двигаясь куда-то вверх по небесной диагонали.              — О! — Шисуи «ловит» самолёт между пальцев. — Блин, чего ты сразу про него не сказала? Обычно первее меня их замечаешь.              — Я больше не «ловлю» самолёты. Мне это ни к чему.              — Ну нифига ты… Загадала всё, что хотела?              — Наоборот. Оказалось, что мне нечего желать. — Маомао пожимает плечами. — Могу отдать тебе свои триста пятьдесят два самолёта.              Шисуи оживлённо кивает головой и рассуждает о том, что загадает на свои четыре желания (за всё время она насчитала что-то около пятидесяти самолётиков). Новые палетки от ISAMAYA, мир во всём мире, успешного поступления в университет и здоровья всем близким (кроме её мамы, но она всех и так переживёт). Вот наивная — нельзя же вслух делиться своими мечтами. Но мысленно Маомао тоже загадывает желание — пятое, если так посчитать, — чтобы всё, что хочет Шисуи, обязательно сбылось.              — Ой, а как у тебя дела с тем красивым мальчиком? У него прошёл жуткий фингал?              — С ним всё… интересно. — Маомао хочет верить, что её улыбка становится тошнотворно загадочной.       

***

      — Когда я говорила, что нам надо поговорить, я не имела в виду, что разговаривать нужно сейчас, — скрипит Маомао, переключая динамик на телефоне. — Ты вообще видел время?              — Извини! — Голос Джинши заполняет всю комнату, перебивая сипящий телевизор и гудение машин за окном. В его извинении густеет эмоциональная каша, в которой не разобрать: рад он или в полном отчаянии.              Надо было недоучиваться на психолога.              — Прекращай извиняться из-за всякой херни. Ну серьёзно.              Но он всё равно извиняется. За то, что выкурил её сигарету, за то, что порылся в её вещах, за то, что в принципе пришёл к ней в тот день.              Но только не за признание в любви. В мыслях Маомао натыкается на его «я люблю тебя», как на камешек, завалившийся в кроссовок.              Хоть бы Джинши не вспоминал об этом.              Потому что тогда Маомао всё же придётся признаться в том, что не может принять любовь. Не любовь Джинши, а любовь в целом. У Маомао любовная непереносимость.              Правда в том, что она себя ненавидит.              А Джинши и не вспоминает о любви. Нет, возможно, вспоминает, но не говорит об этом вслух. Хороший мальчик. Слишком хороший для Маомао.              У него просто был хуёвый — извини, Маомао, — дерьмовый — ещё раз извини — плохой день. Его тетрадку, или блокнот, или записную книжку (Маомао не вслушивается) со стихами утопили в унитазе.              А сейчас? Сейчас всё в порядке. Да-да, всё просто отлично, спасибо, что спросила.              Зачем позвонил? Да просто заскучал. Хотел узнать, подыскала ли новую квартиру. И ещё танцевала ли она когда-нибудь для кого-нибудь на столе.              — А ты как думаешь? — Маомао тихо смеётся.              Джинши смеётся в ответ. Маомао всё ещё чувствует камешек в кроссовке.              Она вообще не понимает Джинши. Каждый раз строит из себя осознанную взрослую, у которой всё схвачено (за исключением аренды), а на деле не может считать даже его дурацкий смех.              Маомао жуткая лгунья. Врёт, что ей двадцать два — даже самой себе — хотя ещё вчера была такой же наивной семнадцатилеткой.              Быть может, все эти пафосные картинки в тамблере (им ещё кто-то пользуется?) правы, и семнадцать лет никогда не заканчиваются?              Джинши не прекращает смеяться. Ему действительно настолько смешно?       

***

      — Магазин закрывается через десять минут. — Усталость в голосе консультантки в книжном намекает, что магазин с удовольствием закрылся бы прямо сейчас, обойдя эту формальную десятиминутку.              — Да мы поняли! — кричит Шисуи и снимает с полки чёрного плюшевого кота. — На тебя похож. — Она смеётся и приглаживает непослушную шёрстку у криво пришитых ушек. — Может, лучше его подаришь? Будет напоминать о тебе одинокими ночами.              — Да зачем нужен этот пылесборник? Джинши же не пять лет, — хмыкает Маомао, пока рассматривает записные книжки.              — И не сорок. Кто вообще пользуется этой макулатурой?              Джинши пользуется.              И пусть Маомао почти не понимает его чувств, она уверена: Джинши точно обрадуется записной книжке Moleskine Classic с обложкой soft touch в оттенке глубокий ультрамарин.              Напиши ещё много красивых стихов, милый. Рано или поздно всё будет хорошо.              Маомао расплачивается, желает хорошего вечера задолбавшейся консультантке и выходит на улицу с Шисуи и её новым плюшевым котом.              — Я назову его Мяомяо! — Шисуи машет игрушкой перед её лицом. Ещё одна семнадцатилетка во взрослом теле.              Маомао даже не закатывает глаза. Вот она, жизнь после титров. Разливается звёздной ночью по улицам и целует мягким ветром в обе щеки одновременно.              Завтра она встретится с Джинши, подарит ему записную книжку, а потом они наконец-то серьёзно поговорят. Правда, Маомао ещё не знает, о чём именно.              В общем-то, это и неважно: жизнь всё равно пойдёт своим чередом дальше. Она всегда шла своим чередом, а Маомао зачем-то пыталась связать любое её движение со своими решениями.              Такая глупая.              На самом деле жизнь такая же простая, как финальный босс в Зельде. Особенно простой она становится, когда идёшь рядом с подружкой-сестрой и обсуждаешь её парня, а затем смеёшься с тупой шутки про анальный секс.              А вообще Маомао тянет на какие-то псевдофилософские рассуждения (в фильмах под подобные внутренние монологи врубается проникновенная музыка). Верный признак того, что ей становится лучше — надо бы выпить за это пиво.              Они с Шисуи направляются в подуставшую пивнушку с выгоревшей вывеской, когда телефон начинает бурчать уведомлениями о новых сообщениях.              И хотя Маомао не хочет читать очередной поток сознания от Джинши в девять часов вечера, Шисуи слишком громко смеётся, чтобы продолжать делать вид, что её телефон стал вибратором.              — Снова признаётся в высоких чувствах? — Шисуи пытается заглянуть в экран телефона.              Если бы.                                Джинши                         извини еще раз                                Джинши                         я так больше не могу                                Джинши                         я понимаю что так нельзя что я конченый дебил и ты меня ненавидишь                                Джинши                         но я так сильно устал Я ЗАЕБАЛСЯ я больше не могу                                Джинши                         я не спал последние 5 дней и мне кажется что дни и ночи это вообще полная хуета                                Джинши                         нет а вообще ВСЁ ПОЛНАЯ ХУЕТА                                Джинши                         энтропии становится все больше и больше и больше а наш мир истончается и скоро он лопнет как кожа                                Джинши                         маомао моя кожа лопаетсч                                Джинши                         а вообще извини Маомао я просто немного устал мне нужно поспать                                Джинши                         я просто слишком люблю тебя и поэтому мне так страшно что я сейчас засну и больше тебя не увиэу              Перед глазами Маомао дрожат его длинные пальцы, разъезжающиеся на сенсорной клавиатуре. Она вспоминает, как колбасило Джинши в KFC, и уже представляет, насколько стыдно ему будет на следующий день.              А затем телефон бренчит дважды. Весь диалог удалён — чёрный выжженный фон без намёка на длинные переписки с Джинши, а также его фотографии уличных котов, непонятные мемы для поколения альфа и признания во всём на свете.              Вместо этого невинные строчки:                                Джинши                         забудь                                Джинши                         доброй ночи!!!!!!!!!              И Маомао должна бы выдохнуть на этом и продолжить жить своей жизнью с запланированным пивом и душевными разговорами с Шисуи.              Вместо этого она чувствует, как внутри всё сжимается: сердце одновременно становится трахеей, желудком и лёгкими. Всё вокруг резонирует от его отвратительного стука — ещё немного, и мир посыпется как замок из песка.              Блядская энтропия.              Жизнь сыпется таблетками с полки Чоу-у.              — Доброй ночи, сестрёнка Мао, — говорит Чоу-у, и тогда она ещё не знает, что это его последние слова. Маомао лишь немного удивляется, что он снова называет её сестрёнкой: отучился так говорить пару лет назад.              Доброй ночи. А ночь была действительно доброй: она устала готовиться к экзамену, позвонила Рикусону и поехала с ним. Покаталась по ночному городу, потрахалась в миссионерской позе, а затем поспала на матрасе средней жёсткости.              Если бы она могла тогда знать, что эта ночь — последняя добрая на очень долгое время, тогда бы…              Соберись, Маомао!              — Эй, ты снова разговариваешь сама с собой?              Шисуи дёргает её за руку, раз за разом возвращает назад, в реальность. В этой реальности уже нет Чоу-у с его недопройденной игрой, но есть Джинши, которого ещё можно спасти.              Почему Маомао уверена, что его нужно спасать?              Что ж, видимо её синдром спасателя перешёл в хронь, и теперь она, как паразит, существует только ради обиженных жизнью.              Только ради Джинши — её вечной «девы в беде», воюющей с целым миром (потными одноклассниками и закостенелыми учителями), с собственной головой (гормональными всплесками и ненавистью к себе) и неизбежно проигрывающей каждое сражение.              В голове Маомао складывается сложное химическое уравнение из его «всё просто отлично», нервного смеха и стёртой переписки.              Реакция непредсказуема: Джинши в эту минуту может стоять на карнизе, резать вены или просто лежать на полу в позе эмбриона. В последнее, к сожалению, верится меньше всего.              Нет, вообще не верится.              — Мао, всё в порядке? — Шисуи хмурится. Маомао всегда думала, что она отлично сохраняет каменное лицо в любой ситуации, но увы: даже самый твёрдый камень может дать трещину.              Вместо ответа Маомао набирает номер Джинши и слушает размеренные гудки — гораздо спокойнее её собственного сердца.              Проклятые подростки с их нелюбовью брать трубку!              Маомао набирает стайку неспокойных сообщений (спасибо Т9 за исправление их ломаных крыльев):       

МM                                    

давай поговорим                                    

            

ММ                                    

я недалеко от твоего дома                                    

      

ММ                                    

можно зайду?                                    

      Происходит невозможное — Джинши читает её сообщения и оставляет их без ответа. Это не он: злой двойник отобрал телефон и строчит бессвязный бред, чтобы напугать Маомао. Очень злой двойник, который знает, насколько страшными могут быть пожелания доброй ночи.              Или же просто все несносные мальчишки говорят какую-то такую дребедень перед смертью?              Шисуи очень старается вернуть её внимание: несмешно шутит, нервно хлопает по плечу и задаёт дурацкие вопросы. Бесполезно. Мысленно Маомао сейчас очень высоко (на каком этаже живёт Джинши?).              Она прощается с Шисуи, не удосуживаясь даже придумать очередной предлог, из-за которого ей нужно сбежать.              Продолжает набирать Джинши. Его телефон молчит — звонки Маомао либо сбрасываются, либо игнорируются.              Вспотевшие пятки скользят в кроксах, фонари дребезжат от ужаса, а прохожие слипаются друг с другом как в усреднённом боди-хорроре. Маомао не может разобраться: паничка у неё или же внезапно пробудившееся шестое чувство?              И тут в руке Маомао происходит маленький взрыв: смартфон вздрагивает от нового сообщения.              Немноголосовное «че ты назвниваешь» от Джинши. От Джинши ли?              Маомао заебалась разбираться (особенно, когда её накрывает). Она жалеет, что сходила на это дурацкое собрание суицидников, что заметила Джинши на мосту, что накормила его курочкой из KFC, что позволила себя поцеловать. Жалеет настолько сильно, что едва не пропускает его дом — унылую относительно новую многоэтажку с огромным баннером местной сети стоматологических клиник. Довольный ребёнок с рекламы скалится своими отфотошопленными зубами.              Маомао обещает себе — пока ждёт лифт — что сейчас разберётся с Джинши и больше никогда не будет лезть в чужие жизни.              

МM                              

в какой квартире ты живёшь?                              

                               Джинши                         тнб5 зачем?                                Джинши                         ты серьезно сейчач придешь ко мне?                                Джинши                         я ложуаь спать              

ММ                              

так в какой?                              

      

***

      Он стоит в коридоре. Притупленный взгляд прячется в коврике «Welcome», а заострённые ножницы — в правой руке. За опущенными плечами — бездна квартиры с выключенным светом. Состриженные волосы свисают со лба неаккуратными кусками мяса.              Ладно, это хотя бы не настоящее мясо — с рук или ног, или что там режут, когда стремятся высвободить душу из «мешка с костями»?              Маомао очень хочется сделать вид, что всё в порядке. Пошутить про его смену имиджа, сказать, что каре получилось слишком рваным, или типа того. В висках неприятно пульсирует, будто бы все тупые шутки стремятся вырваться наружу прямиком из её головы.              Ей кажется, что она выбрала самую безобидную фразу из всех возможных — надувная бита из слов без единого шипа.              Но Маомао молчит слишком долго. Достаточно, чтобы Джинши начал первым:              — Уходи, пожалуйста.              Чья-то чужая вежливая фраза сползает с его обкусанных губ — безжизненное охрипшее эхо, а не настоящий голос Джинши.              — Если я буду дальше смотреть на тебя, я… — Джинши закусывает и без того замученные губы. — Нет, Маомао, уходи.              Но Маомао не уходит. Она попросту не может уйти от его заплаканных глаз, от его обстриженных волос и его обкусанных ногтей на руках.              И тогда она обнимает Джинши вместе с его истощённым телом и обглоданным сердцем. Маомао наивно полагает, что со стороны выглядит довольно кинематографично, и Джинши тоже заметит это и сделает что-то такое же кинематографичное. Обнимет в ответ. Зарыдает.              Вместо этого Джинши остаётся неподвижен — тоже вполне себе по-киношному.              — Я дебил. У меня язык немеет, — наконец-то говорит несостоявшийся главный герой подросткового драмеди.              — Чего?..              И тогда он сознаётся, что наглотался какой-то снотворной дряни. Что немеет у него не только язык, а ещё ноги, руки, да и всё тело разом. Что ему пиздец как страшно и, наверное, он всё же не хочет умирать.              Если бы это была шутка, Маомао послала бы его на три буквы и больше никогда не пыталась выходить на контакт. Но его язык правда заплетается, а ноги подкашиваются — слишком правдоподобно для спонтанного пранка.              Нет, нет, нет, Маомао сейчас нельзя долго думать и ловить очередные флэшбеки.              Дальше её реальность становится похожей на комикс с несвязными картинками и бессмысленными подписями. Нет, даже не на комикс — чёрно-белую мангу с замершими в воздухе звуковыми эффектами.              Она вообще не запоминает, как выглядит квартира Джинши — очевидно, пропущены фреймы. Зато отлично запоминает белую-белую ванную с очень резким холодным освещением. Из чёрного здесь — состриженные волосы Джинши в раковине (похожи на мёртвого зверька) и плесень на туалетном бачке (ни на что не похожа, просто мерзко).              Со звуками ещё более бедно, чем с цветами — один лишь рёв, сопровождающий рвоту. Маомао придерживает волосы Джинши, скорчившегося над унитазом, и мысленно ругает его за то, как косо он их подстриг (держать очень неудобно).              Сначала рёв, а затем рвота, соединяющаяся с водой в бачке — чистый звук, грязное содержимое. Маомао теперь отлично знает, из чего состоит Джинши: непереваренные кусочки пищи, желудочный сок и много-много слюны гораздо красноречивее его пафосных фразочек.              Она бы с удовольствием не рассматривала содержимое его желудка, не оценивала, сколько воды ему ещё нужно выпить, чтобы вывести из себя всю дурь (жаль, нельзя проблеваться мозгами). Но вызывать скорую и сообщать вежливой девушке на проводе, что милый молодой человек едва не свёл счёты с жизнью, нажравшись снотворного — это путь в никуда. Врачи в белых халатах вытащат из Джинши всю дрянь через аппарат для промывания желудка, а затем поставят жирный крест (красный, как на служебной машине) на его спасённой жизни. Справки, постановка на учёт, возможное ограничение дееспособности… Нет, пожалуй, лучше смотреть на его блевотину.              — Я больше не могу, — стонет Джинши и откидывается на стену. На её идеальном белом фоне он впервые видится Маомао таким… неидеальным. С посеревшим лицом, слезящимися глазами и взъерошенными волосами, налипшими на мокрый лоб. Возможно, этот Джинши — единственный настоящий, а Маомао просто не хотелось этого замечать.              — Пей воду. Ты должен вывести из себя всё.              Маомао не узнаёт собственный голос. Он ударяется о стенки ванны, прокатывается по забитой раковине и, в конце концов, отдаёт злым эхом в бачке унитаза. Говорит полунамёками, что именно Джинши должен сделать.              — Этого я и боялся.              — Что придётся ещё раз блевать?              Джинши замолкает, послушно пьёт воду. Взгляд замученный: устал то ли от блевотины, то ли от упрёков Маомао.              Перед тем, как засунуть два пальца в рот, он всё же говорит:              — Я боялся, что увижу тебя и снова захочу жить.              Маомао отворачивается и тяжело вздыхает: её сейчас саму стошнит от таких откровений.              Она упирается взглядом в паучка, робко ползущего по дверному косяку. Движения слишком резкие, словно восьми лапкам не хватает fps.              Всё вокруг кажется искусственным: и непрогрузившийся паук, и завуалированные признания в любви, и неудачный суицид.              Маомао словно заперли в небрежной поделке на третье мая прошлого года. Или же она в отвратительном сне с неясной развязкой.              Из другого угла ванной доносится ещё несколько ревущих звуков, за которыми следуют плески рвоты в бачок унитаза.       

***

      — Думаю, нам нужно посмотреть Малхолланд драйв. И ещё Меланхолию фон Триера.              — Шёл бы ты нахуй, Джинши.              Они ютятся на его одноместной кровати. Судя по очертаниям (свет всё ещё выключен), комната у Джинши очень минималистичная, но по-подростковому засранная. Кровать, письменный стол, шкаф, несколько стопок книг на полу, полуотклеившийся плакат Nine Inch Nails, переполненное мусорное ведро — комнату изъедает пубертатное акне.              Маомао лежит, невольно прижимаясь к груди Джинши — иначе просто свалится на пол. Слушает биение его сердца, немного смущённого от того, что Маомао впервые видит его обладателя без футболки. Тощего и несовершенного. Ломкого, как спичка — и в прямом, и в переносном смысле.              Сначала Джинши искренне пытается вести себя как ни в чём не бывало, будто бы это не он выблёвывал всю пачку снотворного на протяжении часа. Выходит плохо: у Маомао нет настроения ему подыгрывать. Она думает о чём-то своём, погружаясь в обрывки воспоминаний, где жирафы на стенах ещё не кажутся ей жуткими, а подсвеченные мосты не напоминают о депрессивных подростках.              Всё глубже и глубже — мысленно Маомао уже снова непоседливая первоклашка, пересказывающая Шисуи страшилку про синюю девочку из телевизора.              Но Маомао не может уйти в себя целиком: рядом лежит некогда красивая опора, удерживающая её в этом жестоком мире.              Маомао осматривает руки Джинши с глупыми несмелыми порезами. Проводит пальцами по зажившей коже, вспухшей болезненной белизной.              — Какой же ты дурак, — шепчет Маомао. — Эти шрамы останутся навсегда. А могли бы быть такие красивые запястья.              — Я вообще никогда не хотел быть красивым. — У него осипший голос. Горло наверняка исцарапано, и говорить очень больно, но он зачем-то продолжает: — На самом деле внутри я очень уродливый, Маомао. Даже страшный. И мне бы не хотелось, чтобы кто-то видел это лицо… думал, что я красивый. Это всё не так.              Маомао косится на Джинши. Он выглядит настолько истощённым, точно действительно вернулся с того света.              — Не переживай, теперь ты даже не хорошенький. Сильно ниже среднего.              Джинши смеётся, не звонко, но очень тепло. Целует Маомао в лоб.              — А ещё от тебя воняет.              Тогда он уходит в душ. Клянётся Маомао, что не сделает там с собой ничего плохого. Поначалу Маомао порывается пойти и последить за ним. А потом Джинши улыбается — очень мило, так, что становится тяжело в груди — и Маомао отпускает его.       

***

      Маомао курит на чужой кухне, стряхивая пепел на осточертевший Старбакс. Было бы забавно вот так ненароком спалить его дотла. Неудачный перекур, не более. Маомао уже не помнит, как и почему пришла туда работать — просто наткнулась на миловидное местечко, где можно отключать мозг на всю смену.              Пока из ванной доносится довольное журчание воды, мысли Маомао тонут в очередном болоте (оно журчит совсем по-другому). Ей немного обидно, что в неудачном суициде Джинши не оказалось никакого таинства, мистицизма, откровения — вместо этого лишь глупый нервный срыв и возможность нажраться таблеток. Её Чоу-у наверняка точно так же наглотался всего, что стояло на столике, а потом не смог позвать на помощь. Так тупо, что даже немного смешно.              На самом деле, Маомао едва сдерживается, чтобы не разрыдаться.              Нет, на этот раз она победила. Спасла мальчика от его собственной глупости. Внутри, правда, как-то подозрительно пусто — как будто бы её чёрствое сердце охотнее отзывается на грустный рилс про брошенного котёнка.              Может быть, она просто устала чувствовать?              — Ты оказалась права, я действительно урод с этой причёской, — хрипит Джинши, вернувшийся из ванной. Подходит к Маомао и просит сигарету.              Она обманула: с сигаретой в руке он выглядит очень сексуально. Даже сейчас, с взъерошенными волосами, по которым стекает мутная вода, и свежими воспоминаниями о его блевотине.              Он рассказывает ей обо всём: начиная с того, что совсем не помнит отца, заканчивая тем, как кто-то из школы слил нюдсы красивой девочки, с которой он целовался. Во время рассказа Джинши часто кашляет — то ли от сигаретного дыма, то ли от удушающих воспоминаний.              Каждая жизненная трудность как бы подталкивает Джинши к выводу, что он не должен существовать.              — Но теперь это кажется таким бредом. — Он шумно вздыхает и выкидывает тлеющий бачок на спящую улицу. Тот гаснет задолго до того, как оказывается на асфальте. — Прости меня.              Джинши ещё долго рассуждает о том, что ему хватило бы жизни какой-нибудь вороны — лет тридцать, не больше. Потому что всё это так утомительно. И вообще, если честно, он устал и ему немного хочется спать.              Маомао не хочется спать. И ещё больше ей не хочется, чтобы спал Джинши — вдруг сон понравится ему настолько, что он заснёт навсегда?              Зато теперь Джинши должен быть ей абсолютно понятен. Больше не нужно додумывать его тараканов через обрывки пафосных фраз. Только Маомао, наверное, всё равно. Её больше заботит, что уже светает: небо становится красивого сине-голубого оттенка (Джинши бы назвал этот цвет точнее).              Васильковый? Лавандовый? Сапфировый?              — Индиго. — Джинши улыбается. — Ты уже третью сигарету в руках вертишь. Может быть, хватит?              Да, пожалуй, хватит. Маомао путается во всём сразу: в разговорах, времени, количестве выкуренных сигарет.              Кошка Джинши трётся об её ноги и урчит.              Ощущение бредового сна не покидает. Маомао словно плывёт, рассекая руками и ногами толщи воздушных масс. Ей нужно как-то очнуться, прийти в себя, выкарабкаться из этого состояния.              И она говорит:              — Давай позавтракаем.       — В последнее время я не завтракаю.              — По тебе видно.              Маомао тяжело вздыхает и роется в чужой кухне. Всё здесь на своих местах, опрятное и чистое. Тот, кто готовит на этой кухне, очень любит и дорожит ею. А ещё очень любит тех, ради кого нужно готовить.              Можно даже сказать, что порядок здесь идёт от самого сердца: отражается в начищенных ложках и плещется в свежем молоке.              Маомао ставит перед Джинши тарелку с клубничными хлопьями. Багряно-розовые, размокая в том самом свежем молоке, они становятся похожими на мерзкую кровавую кашу. По консистенции — и вовсе блевотина, которую она видела несколько часов назад.              Маомао отводит взгляд. Джинши не ест.              И отчего-то ей становится до чёртиков смешно.              Она взбалтывает воздух вокруг себя, взбирается на стол, едва не опрокидывая тарелку с размякшими хлопьями.              Танцует.              Поднимает руки над головой, выкидывает правую ногу вперёд, кружится.              Танцует.              Смотрит на Джинши: у него приоткрыт рот и выпучены глаза. И всё равно красивый. Его, видимо, вообще ничем не испортить.              Танцует.              Вот она, жизнь: в лёгком движении плеча, в блеске у уголков губ, в совершенно пустой голове. Жизнь, которой больше никогда не будет у Чоу-у. Жизнь, которую она с трудом удержала в теле напротив. Но было ли там что-то кроме тела?              Как же Маомао любит всё усложнять: надо было просто трахнуть его и забыть.              Она спускается со стола прямо на колени Джинши и целует его с такой нежностью, на какую никогда не была способна. Проводит языком по его сухим губам, пытаясь отыскать там ответы на все вопросы, что сжирают её изнутри.              Зачем она делала всё это? Что ею двигало тогда? Что движет ею сейчас?              Джинши замирает. Он пытается ответить на поцелуи: нерешительно и неподдельно, приоткрывает рот и очень боится вздохнуть. Бедолага.              Его тело отзывается куда охотнее — Маомао чувствует это низом живота.              Она задирает свою джинсовую юбку, стягивает домашние шорты Джинши и насаживается на его член. Больно. Без прелюдий, с тёмными мыслями в голове, между ног Маомао так же сухо, как во рту Джинши (водный баланс у него восстановится в лучшем случае через пару дней).              Член у него больше, чем она предполагала. Но уже поздно: приняла его в себя целиком, так что остаётся только кусать губы и наигранно улыбаться.              Джинши остаётся неподвижным — лишь пальцы до хруста впиваются в торец кухонного стола. Джинши будто бы страшно трогать Маомао, пусть и неясно, какие страхи скрываются за его широкими зрачками.              Маомао упирается руками в его твёрдые плечи, целует его шею — нежно, потому что больше Маомао не хочется оставлять на нём никаких своих следов.              У Джинши мягкая кожа и взволнованная венка рядом с выпирающим кадыком. Пара мутных капель с волос падает на щёку Маомао.              Она делает несколько толчков бёдрами. Всё ещё больно, так больно, что у Маомао внутри всё горит и рассыпается на искры, обжигающие и пизду, и тело, и, может быть, даже душу.              Вполне возможно, что Маомао прямо сейчас сгорит в агонии, прыгая на члене растерянного подростка. Достойная смерть для дуры вроде неё.              Маомао отрывается от его шеи. Прижимается к Джинши всем телом, приближается своим лицом к его лицу так близко, что чувствует его сбившееся горячее дыхание.              Она открывает рот и хочет сказать то, что на самом деле невозможно выразить словами. И пока Маомао делает ещё несколько толчков, пытаясь выдавить из себя хоть какие-то чувства, Джинши кончает.              Сперма растекается внутри Маомао — такая же горячая, как и всё остальное. Заполняет внутреннюю пустоту, от которой она скоро окончательно сойдёт с ума.              Джинши продолжает молча смотреть на неё, обмякший, но всё ещё скованный собственными мыслями. В его взгляде обманчивое ничего.              Становится по-настоящему мокро, но не между ног: Маомао чувствует, как слёзы обжигают щёки. Она плачет — нет, рыдает — впервые за долгое время на полностью трезвую голову.              Её тело сотрясается от каких-то ранее заблокированных чувств, будто бы весь этот тяжёлый чёрно-белый год с привкусом дешёвого пива наконец-то стал реальностью и захлестнул её с головой. Маомао трескается изнутри и вытекает следом за остывающей спермой, не в силах выдержать столько боли за раз. Лучше бы ей всё ещё было больно между ног.              Она неосознанно прижимается к груди Джинши, пряча горящее лицо, а затем чувствует, как его дрожащие руки сжимают её ещё сильнее. Он обнимает так, словно извиняется перед ней. Будто бы это Джинши виноват во всём, что происходило и продолжает происходить с Маомао.              Маомао запуталась даже в том, кто и кому должен был помочь изначально. Быть может, это её рвало и тошнило на протяжении всей жизни?              Джинши приподнимает её опухший подбородок, прислоняет свои ледяные руки к её раскрасневшимся щекам. Выглядит гораздо взрослее, чем пару мгновений назад.              — Теперь всё будет хорошо, Маомао. Доброе утро.              Доброе утро, Маомао.