Режиссёрская версия Донни Дарко

      

Лучи уходящего солнца путаются в ресницах

Добавляют золотые блики на стекловидном тельце

Сливаются с радужкой, синей, как аптечный пакет.

Моя маленькая заплаканная красотка

Должно быть, у тебя вместо души

Самый настоящий азурный шпат.

      Вслух звучит плохо. Возможно оттого, что уродец-дислектик, каким-то чудом доучившийся до старших классов, не умеет расставлять ударения. Творческие излияния Джинши в этом монотонном утробном чтении звучат как надругательство над литературой.              — Ну ты и дебил, — хмыкает одноклассница с чёрными угрями на носу. — Азурный, блять, шпат.              Класс взрывается противным подростковым хохотом. Не нужно иметь невъебенное чувство юмора, чтобы поржать над нелюдимым одноклассником — особенно когда узнаёшь, что он пишет стихи.              Денёк выходит весьма ебаным.              Начинается он с материнских криков вместо будильника. Дело в том, что мама впервые за несколько месяцев заглянула в табель успеваемости и узнала о возможной неаттестации Джинши по физике. Нет-нет, Джинши не тупой, чтобы не понимать физику. Он знает, что закон сохранения энергии сохраняет энергию, закон всемирного тяготения всемирно тяготеет, а ему самому на всё это кристаллически похуй. Хотя нет, наверное, кристаллически — не подходящий эпитет для физики.              Продолжается тем, что Джинши не дают уйти с уроков пораньше. В медпункте не верят, что у него снова воспалился гастрит: молоденькая медсестра заявляет, что такого не может быть третий раз за неделю. Обычно ему достаточно улыбнуться этой милой тихоне в толстых очках, и справка о плохом самочувствии как бы материализуется в воздухе. Но сегодня у неё то ли какая-то проверка, то ли месячные: улыбки Джинши оказывается недостаточно.              И вот он, этот момент. Катарсис всего дерьма. Джинши подводит любовь записывать стишки не в телефон, как все нормальные люди двадцать первого века. Он записывает их где придётся, но чаще всего — в маленьком чёрном блокноте на спирали.              Обычно блокнот лежит дома, вдали от чужих глаз. Собирает пыль и мысли Джинши. Но сегодня он выносит его в свет. Не потому, что хочет показать свои творческие потуги миру. Хотя, если подумать, то и миру в том числе. Полутораметровому миру с синими глазами, чёлкой каскадом и тремя родинками на спине. Он надеется выцепить Маомао в кофейне и украсть её на обеденный перерыв. Показать новые стихи, чтобы затем Маомао улыбнулась (когда она широко улыбается, у неё мило оттопыривается нижняя губа) и сказала что-то вроде «красиво».              Джинши не нужен глубокий анализ его творчества, умные комментарии на тему удачно подобранных аллюзий или внутренних рифм. Ему отлично подходит растерянная улыбка и блеск в глазах.              Да, он мог бы зайти домой после школы и взять блокнот тогда. Но дома будет мама, собирающая вещи в командировку, и она точно не упустит возможность напомнить про его хуёвые оценки. Скорее всего, снова поругаются, как утром, и тогда он уже точно никуда не пойдёт.              Поэтому он приносит с собой эту маленькую чёрную бомбу на спирали. И, конечно же, её обнаруживают — у местных псин нюх на нонконформизм.              Так вот, возвращаясь к дерьмовому катарсису. Коренастый придурок с квадратной челюстью долго-долго листает его блокнот, издавая мерзкие смешки. Хотелось бы верить, что он смеётся над своей неспособностью читать. В итоге выбирает последнее стихотворение — не из чувства прекрасного, а потому что оно короче предыдущих. Читает его на весь класс. Ноги закинуты на парту Джинши, большой палец ковыряется в правом ухе, а изо рта вылезает разрезанный чтением по слогам азурный шпат.              Мерзость. И это учитель отошёл всего на пять с лишним минут.              Класс всё ещё наводнён истерическим смехом. Джинши знает, что в его стихах нет ничего настолько смешного — дурачки просто боятся, что если будут смеяться недостаточно громко, то сами окажутся на социальном дне.              Ему всё настопиздело. Тело ломит от тренировок и пробежек — оказывается, становиться лучшей версией себя (пусть даже ради восхищённых взглядов одной сигаретно-кофейной особы) очень больно. Мышцы пока не настолько крепкие, чтобы тягаться с бритоголовым бычком, жизнь которого вращается вокруг турников.              И тут в голову Джинши приходит на редкость физическая мысль про рычаг и точку опоры. Он пока не знает, насколько тепло физика относится к метафорам, но вонючие ноги этого уёбка очень похожи на рычаг, который не так уж сложно опрокинуть.              Джинши отталкивает парту в сторону. Дальше слышатся звуки. Грохот стальных ножек. Шум от падения стокилограммовой туши. Рёв. Много мата.              Затем всё затихает.              Джинши оборачивается. Его одноклассник, распластавшийся на полу, похож на тлеющий бычок сигареты. Открывает и закрывает рот, трёт затылок и жмурится. Выглядит таким жалким, что, кажется, стоит надавить на него посильнее, и он потухнет.              — Тебе пиздец, — хрипит он, когда наконец открывает глаза.              — Что здесь происходит? — звенит голос учителя. Всё же соизволил вернуться в класс.              Что ж, видимо, Джинши действительно пиздец.       

***

      Всё могло быть хуже.              Джинши отправляют к социальному работнику, до которого ему не суждено дойти. Его останавливают на середине пути, чтобы объяснить основы социальной коммуникации в школьном туалете.              Ничего оригинального: парочка ударов в живот, несколько погружений головой в толчок.              Блокноту везёт меньше. Сначала на его хрупкое целлюлозно-бумажное тельце ссут. Затем бросают в унитаз и пытаются смыть. Несчастная спираль сгибается пополам в попытке задержаться в сливе и спастись от канализации. Идиоты воспринимают это как вызов и смывают блокнот так много раз, что вода поднимается до самого верха чаши. Несколько мутных струек тянется вниз по потрескавшемуся фаянсу. Толчок то ли блюёт, то ли захлёбывается слезами.              — Да нахуй его, — плюёт один из тех, кто не может довести до конца даже такую ерунду.              Школьный мужской туалет пустеет.              Джинши вглядывается в переполненную чашу: сквозь мутную воду всё ещё виднеется часть блокнота. Было бы очень кинематографично, если бы именно в этом смятом углу сохранилась какая-нибудь надпись. Необязательно с символическим посланием, подошла бы любая. Но вместо неё — пустота. Белый размокший лист.              Джинши видит символизм и в этом. Он поднимается с пола. Выжимает намокшие волосы.              Не смотрит в зеркало, не смотрит в зеркало, не смотрит в зеркало.              Выходит.              Школьные коридоры растягиваются зелёными соплями. Джинши чувствует себя очень одиноко в этом противном склизком месте, где каждая дверь обязательно ведёт в гадюшник из кучи пубертатных уродцев.              Хорошо, что сейчас все попрятались по классам — звонок загнал пыль под ногти. Джинши не хочет быть пылью. Он рассматривает дверь вроде бы своего класса (вроде бы следующей по расписанию была биология), а затем сплёвывает на неё накопившуюся слюну.              Уходит в окно.              Ладно, в десятый раз эта шутка уже не настолько смешная. Но он не может ничего с собой поделать: в одном из аппендиксов первого этажа действительно есть окно, через которое при желании можно выйти из школы. Манит его ещё сильнее, чем щуплая медсестричка в толстенных очках. Есть лишь один недостаток: рядом стоят камеры, и, скорее всего, после этого перфоманса учителя позвонят его маме.              Вот только Джинши уже похуй. Блокнот со всеми стихами за последние несколько лет застрял в школьном толчке, так что, в некотором смысле, он в расчёте с этим заведением. Мама не успеет наорать на него как следует: завтра отчалит в командировку.              Он вылезает на улицу. Ставит на рыхлую землю сначала одну ногу — кроссовок утопает в свежей майской грязи — затем другую.              Что ж, теперь засрано не только его сердце, но ещё и новые конверсы. День определённо ебаный.       

***

      Солнце жизнерадостно сияет, и его двадцать восемь зубов вгрызаются в каждого прохожего — на улице откровенно жарко. Джинши чувствует себя ожившей тучей, волосы которой мокрые от воды из туалета, а шея — от пота.              Раньше он любил приближение лета. Хотя бы потому что дни становились длиннее, и можно было гулять допоздна.              Дни и сейчас становятся длиннее, длиннее, длиннее. Но на самом деле у дерьма просто появляется больше времени, чтобы случиться.              Джинши не знает, на что надеется, когда берёт телефон в руки. Он рассматривает чат с Маомао, где последнее сообщение, конечно же, его — фотка вчерашнего полнолуния и ироничная подпись «Я луна — я не тусуюсь с мудаками». Но Маомао не оценила ни красивую луну, ни третьесортный мем — даже не открывала их диалог, но была в сети два часа назад. Она всегда так делает: отмалчивается несколько дней, а затем пишет очаровательную ерунду, которая никак не относится к сообщениям Джинши.              Как несколькими днями ранее, когда он жаловался на предстоящие экзамены, а Маомао лишь отправила видео с вороной, пытавшейся украсть её булку.              Как бы сказала ему: «У меня тут проблемы посерьёзнее».              Но он не сдаётся. Набирает сообщение и даже не перечитывает его — боится, что передумает отправлять.                                Джинши                         ты ещё дома?              Он уже помнит расписание смен Маомао. О, если бы только существовал экзамен по её распорядку дня!              Маомао заходит в сеть — голубая точка загорается рядом с аватаром (вернее, его отсутствием). Не читает. Через несколько минут голубая точка пропадает.              Молчание — знак согласия, так обычно говорят мерзкие альфачи-манипуляторы? И хотя Джинши не мерзкий, не альфач и даже не манипулятор, он решает ненадолго принять эту установку.                                Джинши                         я сейчас приду к тебе              Действует. Маомао отвечает в ту же секунду.              

Маомао                        

Нет.                        

             От её точек мороз по коже.              

Маомао:                        

Я ухожу.                        

             В контактах у Джинши она — просто Маомао. Он слишком сильно стесняется, чтобы ласково обозвать её в собственном телефоне или хотя бы добавить пару красных сердечек.                                Джинши                         мне больше некуда идти              

Маомао                        

Чёрт, когда ты перестанешь так драматизировать?                        

                               Джинши                         ну пожалуйстаааа              Она снова замолкает, и Джинши второй раз принимает её молчание за согласие. Ладно, возможно, он потихоньку превращается в манипулятора.       

***

      Они сталкиваются в коридоре, от которого веет плесенью и дантовским чистилищем. Серые стены в морщинах-трещинах, грязные окна, сквозь которые не проходит солнечный свет, и несколько пожухлых растений, уставших от жизни. Маомао выбивается из этой остросоциальной зарисовки, сверкая вечерней звездой в своих белых льняных брюках и белой полупрозрачной майке. Первая снежинка, падающая на щёку. Обнадёживающий лепесток ромашки, как бы говорящий: любит. Сахарный песок, тающий на языке, от которого жизнь на несколько мгновений становится сладкой. До безумия сладкой.              — Я же сказала тебе, что ухожу. — Она проворачивает ключ в замке, закрывая дверь.              Милая, любая Беатриче в сравнении с тобой — пустоголовая блядина.              Но вместо этого Джинши говорит:              — Извини. Я просто не могу вернуться домой.              Маомао оборачивается и рассматривает его. Джинши кажется, будто его снова макают головой в унитаз, пока синие глаза скользят по его грязным кроссовкам, мокрой рубашке и слипшимся волосам. Вряд ли его вымученная улыбка исправит ситуацию, но он всё равно пытается улыбаться.              — Ты бы записался на какую-нибудь борьбу, чтобы тебя перестали мутузить, — выдаёт Маомао и проворачивает ключ в обратную сторону.              В её квартире тёмные обои с потускневшими лилиями, воздух пропитан сигаретным дымом, а ещё очень маленький неудобный туалет. Но для Джинши это всё равно лучшее место на свете.              Он едва не спотыкается о большой чёрный чемодан у входа.              — Ты куда-то уезжаешь?              — Типа того. Здесь слишком просторно для моей финансовой подушки.              — И куда же?              — Не ебу. Я в творческом поиске.              И это — слова взрослого человека? Джинши тяжело вздыхает. Нет, он уже не удивляется, что за налётом крутых фразочек Маомао скрывается законченная инфантилка. Но всё же…              — Не смотри на меня так! Не хватало ещё ловить осуждающие взгляды от забитого старшеклассника. — Маомао сбегает от него в комнату. Судя по звукам — роется в сумке. — И вообще, у меня мало времени. Я опаздываю на смену.              Он проходит следом. В комнате Маомао откровенный срач (возможно, даже хуже того, что творится в её голове). На каждой горизонтальной плоскости громоздятся сумки, шопперы и пакеты разной степени заполненности. Некоторые едва не трещат по швам, другие пустые настолько, что грустно загибаются книзу.              — Знаешь, всегда считала, что у меня мало шмотья. — Маомао пытается вытащить что-то из спортивного рюкзака. — Но, как начала готовиться к переезду, так… В общем, из-за таких дур, как я, наша планета скоро превратится в одну большую свалку.              Рюкзак нехотя отдаёт ей огромную чёрную футболку.              — Переоденешься после душа. — Маомао оставляет футболку в руках Джинши и снова направляется к выходу.              — А ты?..              — Что я? Мне на работу пора.              — И ты совсем не можешь остаться?              — Послушай, как только мне начнут платить за то, что я такая хорошенькая — буду проводить с тобой всё свободное время. Но пока… — Маомао открывает дверь. — Короче, не скучай. Буду к девяти.              Дверь скрипит и захлопывается.              Джинши, в общем-то, и сам знает, что Маомао возвращается к девяти.       

***

      Кап-кап-кап.              Кран в ванной подтекает. Стучит неравномерно: что-то говорит на своей водяной морзянке. Наверное, о том, что Джинши здесь не место.              Он уже двадцать минут сидит в ванне, прижимая колени к груди, и пялится на собственное отражение в подтекающем кране. Мокрые волосы облепили его лицо, шею, плечи. Джинши с радостью отстриг бы весь этот балласт, делающий его похожим на девушку.              Он мог бы пожертвовать волосы детишкам, больным раком. Или продать их в салон красоты, чтобы какая-нибудь инстаграмная нимфа нарастила себе тёмные пряди.              Но сейчас волосы пахнут шампунем Маомао, и оттого он боится пошевелиться. Маомао как будто бы обнимает его со всех сторон — пока ещё горячая после душа. Он прикрывает глаза и представляет, как её тонкие пальцы проводят по ключицам, как её влажные губы целуют щёки, как она изо всех сил прижимается своим мокрым хрупким телом к его…              Блять.              Искривлённое отражение начинает дрожать. Наверное, дрочить в чужой ванне — не самая правильная идея за сегодня. Впрочем, Джинши почти ничего не делает правильно. К тому же, Маомао с coconut oil в составе стекает по его ресницам, щекочет подбородок и сдавливает шею.              Джинши откидывается на спинку ванны и сжимает член в руке. Упирается взглядом в белый потолок, разлинованный в клетку как школьная тетрадь. Нет, на самом деле клетка слишком широкая и напоминает скорее…              Объятия становятся ледяными. Джинши смотрит наверх и видит белый лист блокнота, который никак не хочет смываться в туалете.              Всё же его торкнуло сильнее, чем казалось.       

***

      Он так сильно хочет её поцеловать. Его мутит от этой мысли. Он стоит у зеркала в ванной и отжимает мокрые волосы.              В целом, сейчас Джинши согласен и на непрямой поцелуй с лёгким флёром чистоты. Её зубная щётка — зелёная в чёрную полоску — прячется от Джинши за тюбиком зубной пасты.              Он чистит зубы. Тщательно проходится щетинками средней жёсткости по каждому резцу, обжигает дёсны ментоловой пастой, счищает налёт грязных мыслей с языка. Вряд ли чужая зубная щётка может сделать Джинши чище, но он искренне пытается.              Сплёвывает. Его разочаровывает результат: во рту теперь слишком свежо и чересчур невинно. Поцелуй с Маомао — первый и единственный — был не таким. Горький и пьянящий, настолько отвратительный, что невозможно остановиться. Примерно то же самое испытываешь, когда давишь на больной синяк.              Иногда ему кажется, что он конченый.              Джинши выбегает из ванной с полотенцем на плечах и гениальной идеей в голове. Шарится сначала в комнате Маомао, затем, как голодная псина, ловит знакомый табачный запах, и следует за ним на кухню.              Кухня у Маомао до игрушечного маленькая: в угловом гарнитуре не так много места, где можно спрятать свои секреты. Ящики противно скрипят, пока Джинши открывает их один за другим.              Среди вилок и ложек валяется начатая пачка Мальборо с наклейкой в виде мутного глаза и жирной подписью «СЛЕПОТА». Как бы ещё один кухонный прибор, пользующийся особой популярностью у Маомао.              Пальцы трясутся. Искра не выбивается из зажигалки. Джинши с третьего раза прикуривает сигарету и делает свою первую глубокую затяжку. Словно снова целуется с Маомао, только на этот раз она царапает ему горло. Выгрызает лёгкие. Кружит голову.              Джинши долго откашливается, сползая по стенке на пол. Его подташнивает от своей новой никотиновой любви, сдавленной между двумя пальцами.       

***

             Ему не нравится футболка, которую дала Маомао. Она слишком огромная даже для самого модного оверсайза. Такая футболка ни за что не задержалась бы на узких плечиках Маомао.              Мужская. Джинши абсолютно уверен, что она мужская. Не из мужского отдела, как любят брать девушки, когда хотят базовую футболку без дизайнерских приблуд, а именно снятая с мужского плеча. Если бы в носу Джинши не стоял табачный дым, он бы наверняка услышал в чёрной лоснящейся ткани запах чужого одеколона.              Он надевает эту чужую широкую футболку и чувствует себя ужиком, пытающимся занять шкуру, которую сбросила анаконда.              Нужно отвлечься. Джинши держит в голове мысль порыться в нижнем белье Маомао, но быстро обнаруживает, что, в отличие от красноречиво гремящих кухонных шкафчиков, полки в раздвижном купе пустые. Всю одежду сожрали цветастые сумки и пластиковые пакеты.              Единственное, в чём он может безнаказанно порыться — аккуратная стопка книг, оставленная на столе у окна. На лежащем сверху чёрном ежедневнике тонкий слой пыли.              Совершенно очевидно, что Маомао поебать на эту макулатуру. Один корешок равнодушно вжимается в другой, в то время как соседствующий диван даже не заправлен как следует: простынь уныло тянется по полу.              И всё же Джинши открывает ежедневник. Медленно, будто это, по меньшей мере, лавкрафтовский Некрономикон. Но внутри ничего нет: ни планов на будущее, ни откровений о прошлом. Жёлтые страницы в серую полоску с прошлогодним календарём. Одна запись — какой же у неё корявый почерк! — «не забыть…» и далее нечитаемый иероглиф.              Интересно, не забыла ли?              Под ежедневником скрывается серьёзный тёмно-голубой том с трудами оптимистичного немца.              Джинши открывает на заложенной странице, где вместо закладки — водительское удостоверение Маомао. В правом верхнем углу заламинирована фотография. Джинши с трудом узнаёт в ней Маомао. Изменения минимальные: чуть пухлее щёки, чуть длиннее волосы. И улыбка. Разве на документах можно улыбаться? В любом случае, он никогда не видел у Маомао такой улыбки: искрящейся, как маленький бенгальский огонёк.              Он так долго рассматривает этот клочок прошлого, что не сразу замечает дату рождения, зажатую между именем и адресом. И хотя Джинши плох в математике, он вычисляет возраст Маомао быстрее любого калькулятора.              Серьёзный тёмно-голубой томик не прочитан и на треть. Джинши пробегается взглядом по странице, на которой Маомао решила затормозить, а быть может, и бросить чтение (вместе с вождением).              «…чем сильнее ощущение бессилия и чем сильнее безволие, тем больше растёт либо подчинение, либо навязчивое желание удовлетворить свои прихоти и настоять на своём произвольном желании».              Неприятные слова. Джинши перечитывает их голосом престарелой манды, влепившей ему неуд по физике.              Неудивительно, что Маомао остановилась на этом месте.              Ему больше не хочется рыться в чужом хламе, ковыряться в чужой голове и стоять в чужой футболке.       

***

      — Мне было влом заходить в магазин, так что я просто взяла сэндвичи с работы.              Под его веками мерцает оранжевый цвет. Джинши вообще очень любит слово «мерцание». Когда он узнал про синестезию — сразу решил, что это точно про него. Потому что «мерцание» всегда переливалось розовым перламутром, девичьими блёстками и ангельскими нимбами. Бесконечно красивое слово. И пускай он выяснил, что никакой синестезии у него нет — только подростковая жажда повыёбываться — имя Маомао точно мерцает под веками.              — Тю, ты что, снова дрыхнешь?              Джинши открывает глаза, которые тут же обжигаются о тлеющий сигаретный фильтр — а, нет, всего лишь уходящее солнце. Оборачивается и смотрит на Маомао, замершую у входа в комнату. В дверном косяке она похожа на условную картину Климта — золотистый эротизм в реальной жизни (если закатный свет можно считать за золото, а съехавшую с плеча лямку — за эротизм).              — Я сбежала пораньше. Никому почему-то не хочется пить кофе в вечер… м… среды? — Она шуршит пакетом из старбакса и пропадает в коридоре. Из кухни доносятся знакомые крехтяще-пердящие звуки выдвижных ящиков.              Они едят сэндвичи. Джинши достаётся с резиновой курицей и безвкусным салатным листом.              — Почему ты не сказала, что тебе двадцать два?              Волокна курицы застревают между зубов.              — И как ты узнал, что мне двадцать два?              Маомао надкусывает свой сэндвич. На месте укуса остаётся мультяшный оттиск её резцов. Джинши отчего-то завидует чёрствому хлебу — вот бы Маомао откусила кусочек его худосочного тела.              — Нашёл водительское удостоверение. — Он судорожно сглатывает пережёванную курицу и плоды больного воображения.              — О. Супер, я ведь год не могла его найти. По нему проще покупать пиво, ты знал?       

***

      Он не понимает, как вновь оказался на её диване. Весь вечер следил за последовательностью действий, как следят за игрой в напёрстки. Невкусные сэндвичи, одна баночка пива на двоих, «Спасибо, я не буду», очередная горечь во рту, а затем:              — Ну ладно, давай посмотрим твой любимый фильм.              И всё было бы вполне объяснимо и понятно: какой-нибудь ниочёмный разговор о кино, слово за слово, а дальше — это. Ничего подобного.              Джинши начинает казаться, что Маомао ведёт какой-то свой диалог в голове, пока курит или жуёт сэндвич с тунцом. Что, если Джинши из её головы не умолкал за ужином, рассказывая про свой любимый фильм?              В любом случае, у настоящего Джинши нет любимого фильма. Он теряется, когда его просят рассказать о предпочтениях — нужна конкретика.              Джинши любит артхаус. О нет, он не то, чтобы знаток кинематографа: ему просто нравится смотреть на эстетичные кадры Андерсона, слушать заковыристые диалоги Джармуша и нихуя не понимать.              Возможно, такое кино напоминает его жизнь — только без эстетичных кадров и заковыристых диалогов.              Он выбирает Донни Дарко. Не то, чтобы этот фильм — лучший из всех просмотренных. Не то, чтобы он входит даже в первую десятку понравившихся ему фильмов. Но в то же время Джинши хочется, чтобы Маомао оценила историю про больного, непонятого подростка, сгорающего от любви и желания, чувствующего слишком много всего сразу. Подростка, у которого рушится мир. Подростка, который кончает с собой из-за того, что не может ничего исправить.              В общем, Джинши вбрасывает щепотку метаиронии в их и без того запутанные отношения.              Поначалу Маомао пытается разобраться в сюжете, задаёт какие-то вопросы, но после очередного туманного «Скоро всё станет понятно» от Джинши — замолкает и кутается в плед. Её не волнует лунатизм молодого щекастого Джейка Джилленхола, не пугает криповый кролик в металлической маске и даже не интересует ожидающийся конец света.              Фильм затянут. Нет, не так. Фильм как будто бы длиннее, чем должен быть на самом деле. Его разбавляют всё новые и новые сцены, как вода разбавляет приторный сироп.              «Я не хочу быть один», — шепчет Донни Дарко своему психологу, и тогда до Джинши наконец-то доходит.              — Кажется, это режиссёрская версия.              Маомао молчит.              Джинши нехотя отрывается от экрана (его волнуют пропущенные сцены) и смотрит в её сторону. У Маомао ровное дыхание и сомкнутые глаза. Видимо, её укачала артхаусная драма.              А затем Джинши зачем-то опускает взгляд ниже.              Белая полупрозрачная майка сдвинулась в сторону чуть сильнее нужного — буквально пара лишних сантиметров открывает слишком много белой полупрозрачной кожи Маомао.              Голубое сияние телевизора заливается под едва заметную ложбинку у груди и с особым трепетом очерчивает аккуратный сосок. Маленький совершенный кружок. Центр золотого сечения.              Он вздымается вслед за грудью, а затем вновь опускается. Джинши может смотреть на это простейшее из движений всю оставшуюся жизнь (есть ли режиссёрская версия?). Ему даже не хочется умирать — лишь бы задержаться здесь подольше.              И Джинши цепляется за это мгновение. Припадает к нему губами. Лижет ареолу и прикусывает сосок.              Все псевдоэротические писаки врут: на самом деле у груди нет вкуса. Ни сладкого, ни ягодного, ни какого-либо ещё. Зато есть кожа. Невозможно нежная, в отличие от самой Маомао. И её мягкость нельзя сравнить ни с чем в этом чёрством и сухом мире.              В его волосы вплетаются чужие пальцы. Путаются среди локонов, поглаживают затылок.              Джинши так страшно поднимать взгляд. Если сейчас он оторвётся от груди Маомао, то сердце в его груди остановится.              И всё же он отрывается — хронический суицидник. На него смотрит проснувшаяся Маомао и улыбается, совсем как на фотографии с водительского удостоверения.              Джинши хочет сказать хоть что-то, но не может вытолкнуть из себя и полслова. Только открывает рот, как рыба, выброшенная на берег.              Но Маомао не нужны слова. Она целует его в губы: с таким чувством, что Джинши кажется, будто от него только губы и остаются.              На фоне всё ещё слышатся пафосные реплики Донни Дарко — что-то среднее между экзистенциальным кризисом и желанием выебать весь мир — но Джинши уже абсолютно похуй.              Потому что Маомао интереснее самого зубодробительного артхауса, и голова от неё идёт кругом гораздо сильнее. Она прижимается к нему всем телом — целует, целует, целует — запускает руки под футболку. Скользит ногтями по спине.              Её движения настолько естественные, что Джинши становится жутко. На фоне скользящей тонкокостной Маомао его собственное тело кажется громоздким и неповоротливым мешком мяса. Он даже не понимает, куда девать свои конечности. Словно снова не умеет плавать и тонет в пучине из возбуждения и чужой слюны во рту.              Маомао бросает круг утопающему, обвивая своими тонкими руками напряжённую шею Джинши. Ещё несколько поцелуев, и ему точно станет лучше.              Он чувствует её затвердевшие соски. Чувствует её бедренные косточки. Чувствует её распухшие губы, посасывающие его шею. Чувствует её хрупкие пальцы, поглаживающие его твёрдый член сквозь ткань брюк.              Джинши не уверен, что человек вообще может столько чувствовать.              Вся его инициатива остаётся высыхать на правом соске Маомао. Джинши цепенеет, не в силах даже застонать, пока Маомао делает всё сама. О, он отлично знает, что это неправильно (его любимые тэги при поиске порно — мейлдом и буккаке).              Он чувствует, как Маомао расстёгивает ширинку его брюк во время очередного смачного поцелуя. Засасывает его во всех смыслах.              Нет, так нельзя. Он должен сделать хоть что-то.              Джинши с трудом отстраняется и хватает её за запястье. Смотрит в любимые синие глаза, горящие от возбуждения, как газовые конфорки.              — Маомао, — он судорожно сглатывает, — я люблю тебя.              Признание кое-как вылезает из его пересохшего горла. Врезается в рассеянную улыбку Маомао так, что уголки её губ тут же опускаются.              Его Маомао переживает очередную метаморфозу — становится бабочкой без рта и без сердца. Упархивает с дивана в другой конец комнаты и медленно качает головой. На лице — застывшее ничего.              Джинши сразу всё понимает. Лучше бы он был законченным дебилом, но осознание не хуярило по мозгам с такой силой.       

В больном безумном мире

Жили люди которым чего-то не доставало

Кому-то рук

Кому-то щёк

Кому-то селезёнки

Там же жил

Один наивный идиот

Без глаз

Он встретил девушку

И на ощупь у неё было всё

Пушистые ресницы

Вьющиеся волосы

Острые ключицы

Это была любовь если не с первого взгляда

То с первого прикосновения

Но однажды она призналась:

«Дурачок, у меня нет

Сердца».

      Он снова слышит звук слива и видит, как его блокнот со стихами проваливается в канализацию, наполненную дерьмом.       

***

      Джинши поступает по-джентельменски: молча уходит на кухню.              Возможно и хорошо, что Джинши не спрыгнул с моста, потому как он всерьёз рассчитывал на остановку сердца при падении. Оказывается, его сердце очень крепкое: не останавливается, даже когда падает с такой головокружительной высоты (где-то между полупрозрачными облаками и райскими кущами).              Несколько часов он сидит на месте и пялится в никуда. Маомао не высовывается. Её будто бы вообще больше нет в собственной квартире.              Под руку подворачивается нинтендо, скучающий на кухонном столе. На нём всего одна игра, и та — недопройденная. Это так похоже на Маомао.              Всю оставшуюся ночь Джинши срывает накопившееся чувство беспросветного пиздеца на тридэшных чудовищ со скачущим фпсом.       

***

      Маомао заходит на кухню вслед за рассветом. Зевает и тянется так, словно ничего не случилось. Словно действительно спала.              — Не, всё же мне не зашёл Донни Дарко. Ну, не моё это. Но я могу понять, почему он нравится тебе. Ты наверное думаешь, типа, ва-а-ау, да это же буквально я. Я ведь тоже так думала в твоём возрасте. Считала себя главной героиней, танцующей на столе для Хита Леджера.              У Джинши нет сил отвечать. Вновь играть в её любимую игру под названием «ничего не произошло, ведём себя как ни в чём не бывало». По правде говоря, его заебала эта игра ещё на этапе переписки.              Он досматривает финальную заставку Зельды. За ней начинают бежать титры с благодарностями всем-всем-всем — только успевай смотреть.              — О, а что это ты делаешь? — Маомао подходит ближе и смотрит на приставку в его руках. — Играешь?              — Доиграл. — Джинши с шумом встаёт из-за стола. Впервые в жизни смотрит на Маомао сверху вниз. — Финальный босс был очень лёгким. Можешь скинуть сохранение, если хочешь.              Маомао меняется в лице, но Джинши слишком устал, чтобы разбираться в её ебанутом эмоциональном диапазоне. Он идёт к выходу.       

***

      — …мне всё передали, и я думаю, что это правда очень м… миленько? И, может быть, тогда сходим сегодня куда-нибудь после школы?              Джинши с трудом открывает глаза — сухие веки скрипят по белкам. Смотрит в окно: жизнерадостная ветка стучит по стеклу листьями. Небо акварельно-голубое. Джинши почему-то не может вспомнить ни одного пасмурного дня за последний месяц.              Под головой у него школьная парта из не самого качественного ДСП — кое-где пошла буграми то ли от воды, то ли от излишних знаний. Тело неприятно затекло после недолгого сна. Ходить в школу при затянувшейся бессоннице весьма ебано.              — Ну так что?              Так этот писклявый голосок — не часть его дремотного бреда? Джинши поднимает одеревеневшую голову и оборачивается.              На соседней парте сидит куколка, точно сбежавшая с какой-то пафосной витрины.              У неё лакированные туфли мэри-джейн. Белые гольфы с рюшами поверх тонюсеньких икр (не куколка, а оленёнок Бэмби). Розоватые колени, выглядывающие из-под клетчатой юбки.              — Д-джинши?..              Он с трудом отрывается от острых коленок, способных проколоть глаза. Смотрит в кукольное лицо: накладные ресницы, похожие на лапки сколопендры, румяные щёки, как после длинной пробежки, и розовые-розовые губы, блеск которых кажется убийственно липким даже на расстоянии.              Лишу. Милая sweet lolita из параллели.              Когда Джинши впервые увидел её, то решил, что с ним в одной школе учится ожившая картинка из пинтереста. Какое-то время она ему даже нравилась. Особенно он любил представлять, что скрывается под тысячью слоёв рюш.              Но он так и не заговорил с ней. Сначала стеснялся, потом его стал ненавидеть весь класс. В общем, Лишу оказалась птичкой не его полёта (если Джинши вообще когда-то умел летать).              А сейчас она почему-то стоит здесь. Сломала крылышко из гипюра?              — Извини, я был не в материале последние полчаса… Или последние несколько дней, не знаю. — Голос Джинши осип из-за сна. — Так что, ты хотела куда-то сходить?              Да, хотела. Нет, это, конечно, не свидание (Лишу краснеет на этом слове), а так, дружеская прогулка. Сходят в ближайший торговый центр, попьют бабл-ти и обсудят планы на лето. Ничего серьёзного.              Джинши охотно на это ведётся. Воспалённая голова принимает прогулку с красивой девочкой за подарок свыше.       

***

      Его розовощёкий подарок неуверенно мнётся у входа в торговый центр. Джинши немного задержался: не мог выбрать между джинсовой рубашкой и серой футболкой с надписью «ANOTHER DAY IN REALITY».              — А что здесь написано? — Длинный ноготь, усеянный розовыми стразами, упирается в равнодушный шрифт (чуть менее заебавший, чем Times New Roman). — Сори, в английском я очень так себе.              — Да я и сам не то, чтобы разбираюсь, — пиздит Джинши. — Тут вроде бы что-то о том, как круто жить в нашем мире.              — Ой, звучит здорово! Я вроде бы даже слышала что-то похожее. Может быть, у Seventeen есть такая песня?              Джинши, страдающий от бессонницы, начинает видеть мир иначе. Земной шар словно погружают в дымку, делая каждое движение резким, каждый свет ярким и каждое слово звонким. И среди всей этой какофонии для органов чувств Лишу кажется особенно очаровательной.              На ней бежевые балетки из атласа и белые ажурные колготки, а ещё розовое платье выше колен с пышным белым подъюбником и невесомые митенки на невесомых руках. Лишу хочется рассматривать как фотографию 1920×1280: приближать, отдалять, растягивать, сужать. Сохранить в какую-нибудь дальнюю папку на рабочем столе и никому не показывать (в торговом центре слишком много желающих поглазеть).              Лишу очаровательна. На её телефоне с розовыми кроличьими ушками три приложения для подсчёта калорий, в которых она путается, пока пытается выбрать молочный коктейль. По итогу всех крышесносных математических расчётов вместо молочного коктейля она берёт себе холодный зелёный чай с мятой. Джинши ненавидит математику.              Лишу правда очаровательна. Разговоры у неё такие же низкокалорийные, как она сама. Лишу путает альбинизм с алопецией, мило хихикает на каждую вторую реплику Джинши (даже когда он рассуждает о сложностях жизни иммигрантов и повесившихся рок-звёздах) и то и дело меняет тему разговора, словно пролистывая наскучивающие ей диалоги в веб-новелле.              — Знаешь, иногда я так переживаю, общаясь с людьми, что было бы лучше, если бы вместо меня говорила ИИшка, — признаётся она, наматывая идеально закрученный локон на палец.              Возможно, Лишу очаровательна с перебором. Пока она водит Джинши по светлым галереям торгового центра с эстетичными витринами, невольно превращается в саму воздушность: девочку-облачко, на которую стоит случайно подуть (непонятно зачем, но всё же), и она разлетится на тысячу одуванчиковых парашютиков. Джинши даже не сразу понимает, как они оказываются в ловушке: очереди к магазину POP MART. Неровная шеренга из модных гиков спереди, подошедшие анимешницы с цветными волосами сзади — бежать некуда. Остаётся слушать Лишу, лицо которой становится пугающе детским.              Она рассказывает про лабубу. Настолько увлечённо, что Джинши неловко перебивать. Лабубовый лор состоит из младенческого лепета: ДаДа, ХеХе, ЗиЗи, СиСи и ещё куча стрёмных монстриков, сохранённых на телефоне Лишу.              Джинши чувствует в этом какую-то вселенскую иронию: ещё пару дней назад он почти что поебался с девушкой своей мечты, а теперь стоит в очереди за плюшевыми уёбками вместе с лолитой с зачатками РПП. Жизнь бьёт даже не ключом, а контрастным душем, то макая Джинши в унитаз, то мочась на его лицо.              Когда время стояния в очереди переваливает за час, Джинши окончательно теряет нить диалога, запутавшись в родственных связях лабубу, персонажах, которых хочет косплеить Лишу, и её личным топом песен BTS. Вместо того, чтобы продолжать слушать нескончаемый поток мыслей с гипюровыми вкраплениями из «Уа-а-ау» и «Ня-я-я» (Лишу очень хочет быть двадэ-девочкой), Джинши представляет, как она будет выглядеть с членом во рту. Он почти что улыбается в ответ, воображая, как её блеск с мелкими золотистыми блёсточками остаётся на его члене.              Но Лишу не просто так стала одной из самых эффектных старшеклассниц. Она умеет возвращать фокус на себя:              — Напишешь ещё стишок про моего нового пушистика?              Лишу вертит перед лицом Джинши свою долгожданную покупку: белого лабубу с широкой улыбкой и серебристыми крылышками. На блистере надпись — Angel in clouds. Лишу и сама похожа на ангелочка — ещё немного, и взмоет в воздух от радости. Подобное притягивается к подобному.              — В смысле «ещё»?              — Ну, тот первый, что ты написал для меня, был мрачноватым, если честно. Нет, мне понравилось, особенно про маленькую заплаканную красотку, но всё же было бы лучше, чтобы там было больше всяких милых штучек.              Джинши замирает. За несколько часов в торговом центре он выяснил, что Лишу принимает вежливость за флирт, а любой лестный комментарий как комплимент в свою сторону. Таким девушкам вечно кажется, что все вокруг восхищаются каждым их шагом в атласных балетках.              Но он решает подыграть. Мозгу, позабывшему о сне, очень интересно узнать, куда приведёт эта кривая сомнительная дорожка из лицемерия и пиздежа.              — И как же ты поняла, что тот мой стих для тебя? Да и вообще, как ты узнала о нём?              — Ты такой глу-у-упе-е-еньки-и-ий. — С липких губ Лишу это звучит как смертельный приговор. — Я знаю обо всём, что происходит в нашей школе. А со стихом всё ещё проще — я сразу поняла, что он обо мне.              — Я всё ещё не понимаю.              Лишу вновь смущённо хихикает.              — Тебе так нравится вид моих розовых щёчек? Ну хорошо-хорошо, я расскажу, на чём ты спалился в своём стихотворении. — Она делает драматичную паузу. — Глаза!              — Глаза?              — Ну да. Они же у меня синие. У единственной на всём потоке. Только сравнение с аптечным пакетом ну… такое. В следующем пусть будет что-то про океан или небо.              Лишу подходит вплотную, и Джинши впервые замечает оттенок её радужки за пышными накладными ресницами. Она явно гордится этим цветом (хотя, строго говоря, он не синий, а скорее фиалковый). Хвастается перед подружками, делает макро-фотки глаз для инсты, вздрагивает на каждой песне с blue eyes в припеве.              Только Джинши всё равно не написал бы о них ни строчки. Потому что её глаза — плоская синяя (фиалковая) заливка без глубины цвета и без глубины чувств. Похожи на её любимых аниме-пустышек.              Но он зачем-то продолжает.              — Да, действительно прокололся. — Джинши натянуто улыбается, и его лицо будто бы трескается. — В следующий раз буду более таинственным воздыхателем.              — Кем? Хотя забей, не так важно. — Лишу наклоняет голову, выставляя свою напудренную щёку в его сторону. — Твой скромный подарок за маленькую заплаканную красотку.              Её миниатюрные пальцы складываются в указатель для дальнейшего движения Джинши (а точнее, его губ). Блестящие ногти фосфоресцируют, как дорожный знак на скоростной трассе.              Красноречивее некуда. Но Джинши так не хочется понимать этих жирных (несмотря на тонкие пальцы Лишу) намёков. Или хотя бы понимать их неверно. Тщательно вылизать её щёку и почувствовать вкус минеральной пудры. Вонзиться зубами в пока ещё детскую припухлость и отгрызть кусок её плоти. Можно придумать что-то более ебанутое, но Джинши останавливается на тривиальном и уже знакомом варианте.              Он целует её в губы. Делает это так внезапно, что Лишу не успевает вздохнуть и присасывается к его губам в поисках кислорода.              Целоваться с Лишу… ну… никак. В принципе, именно никак он себе и представлял. Её блеск со вкусом баблгама липнет к губам, её влажный язычок дрожит у нёба. Словно взял в рот конфету, которую кто-то пососал до тебя.              Джинши отлипает. Выплёвывает приторную конфетку изо рта. Щёки Лишу становятся настолько кукольно-розовыми, что её вполне мог бы засудить бренд Барби за нарушение авторских прав. Быть может, по её венам течёт розовая кровь.       

***

             Он сидит голый на холодном полу в своей комнате с выключенным светом. Вертит в руках пачку снотворного, оставленную мамой после его жалоб на бессонницу. Чёрные иероглифы проступают под лунным светом. Название жутенькое — как у какого-нибудь морского чудовища.              В носу стоит запах волос Маомао, а во рту чувствуется привкус блеска с баблгамом. Джинши помылся три раза за вечер, напшикался мамиными духами, смазал ими ноздри, почистил зубы до кровоточащих дёсен, бросил всю одежду в стирку.              Бесполезно. Он чувствует, как грязь бурлит под его кожей, смешивается с его кровью, заменяет его кости.              — Я не плохой человек, — шепчет Джинши, и всё тело резонирует от этих слов.              Из темноты на него смотрит Кошка, забравшаяся на письменный стол. Смотрит сверху вниз, смиряя презрительным взглядом. В темноте её вертикальные зрачки занимают практически всю радужку глаза.              — Я не плохой человек, — повторяет Джинши и жмурится, не в силах выдержать кошачьего взгляда.              Кошка молчит.              Во всей квартире так тихо, будто скоро всё здесь перестанет существовать.              Джинши открывает глаза в надежде, что увидит, как его комната превратилась в сплошной чёрный фон, как в последней серии Евангелиона.              К сожалению, комната всё ещё на месте.              — Ты плохой человек, Джинши.              Он медленно поворачивается в сторону письменного стола. Вместо Кошки там сидит Маомао и криво усмехается. Её кожа мерцает во тьме комнаты как ледяной квазар.              Она продолжает своим сиплым голосом:              — Ты гораздо хуже, чем сам о себе думаешь. Признаёшься в какой-то там любви, а затем лезешь в рот первой зазевавшейся девочке. Даже твоя миловидная мордашка не может спрятать эту гниль. — Маомао хмыкает и закидывает ногу на ногу. — Ты — тупой дрочер, Джинши. Убогий зародыш мужчины. Ты всерьёз рассчитывал, что между нами может что-то быть? Что я могу полюбить тебя?              Джинши хочет ей ответить: извиниться, расплакаться, упасть в ноги, умолять, чтобы она осталась с ним. Но он не может говорить. Не может шевелиться. Не может даже дышать.              Под ухом вибрирует телефон.              Джинши подскакивает с пола и оглядывается. Стол пустой: ни Кошки, ни Маомао. По спине течёт холодный пот.              Телефон светится так же, как кожа Маомао. На экране горит значок нового сообщения.              

Маомао                        

Нам надо поговорить.                        

             Сердце Джинши сейчас разорвётся от радости. Да, да, да. Им надо поговорить. Он обязательно объяснится ей в чувствах — по-нормальному, а не когда у него каменный стояк. Добавит, что он не навязывается и готов остаться с ней друзьями. Всё в порядке, если Маомао просто будет рядом с ним. Расскажет про Лишу, пожалуется на лабубу и обязательно посмеётся над всем сюром сегодняшнего дня. Не будет утаивать тот идиотский поцелуй. Извинится за него. Потому что все эти лобызания — полная херня, если целуешься не с Маомао. Но он всё ещё не навязывается, нет.              Джинши начинает лихорадочно набирать ответ, играясь словами, выбирая подходящие эмодзи (меньше сердечек и больше смеющихся рожиц), и, когда сообщение готово к отправке, на телефон приходит ещё одно уведомление.              От анонимного пользователя с пустотой вместо никнейма. Джинши перебрасывает в общий чат с его одноклассниками, в котором висит одно единственное сообщение.              Девять бежево-розовых фотографий. Девять фотографий Лишу. На одной она делает V пальцами, пряча за ними свою скромную обнажённую грудь. На другой позирует с членом во рту — язычок слизывает предэякулят с головки. На третьей Лишу в косплее Мадоки Магики раздвигает в стороны свои половые губы.              В голове одна единственная мысль.              Какая же Лишу очаровательная.              Интересно, кому этот смущённый комочек из страз и рюшечек мог отправить такие фотки?              Джинши смахивает с экрана сахарную мечту педофила, параллельно отмечая, что вульва Лишу такого же кукольного цвета, как и её щёчки.              Под фотографиями надпись:              «Оцениваем нашу милашную лоли-шлюшку! Как думаете, сколько Джинши заплатил ей за сегодняшнее свидание?»              И тут до него доходит.              Это слив интимок. Похороны милой девочки по имени Лишу, которая любит аниме и кейпоп. Полное беспощадное уничтожение. Виртуальный расстрел за прогулку по ТЦ, за стояние в очереди, за поцелуй.              Джинши прикасается пальцами к губам и намертво прилипает к блеску с химозным вкусом баблгама.