Похоже, мне придётся быть леди

1966 год. Аделина Блэк была во многих отношениях необычной девочкой — и это даже без учёта того, что она была чистокровной ведьмой. Большую часть раннего детства она вела себя вполне обычно, несмотря на вспышки гнева и отсутствие интереса ко всем этим шумным, полным приключений забавам, которые так восхищали других детей. В отличие от большинства юных ведьм, Аделина Блэк не проявляла ни малейшего интереса к печально известной игре в квиддич — чему Кассиопея была, откровенно говоря, весьма рада. Также девочка не склонна была к озорству и шалостям, как её кузены. Вместо этого она увлекалась чтением и письмом — занятиями, которые большинству маленьких девочек казались скучными и утомительными. Иногда она играла с куклами, но бросала их спустя несколько минут, предпочитая копаться с матерью в саду. И всё же была одна «грязная» забава, которая ей нравилась — садоводство. Если бы Кассиопея позволила, девочка с удовольствием проводила бы всё время на улице, несмотря на склонность к солнечным ожогам. Стоило матери только предложить намазать ей щёки и плечи солнцезащитным кремом, как Аделина тотчас отказывалась, а потом разражалась жалобами и слезами, стоило ожогам проявиться. Аделина обожала садоводство: подрезать петунии на террасе, поливать магнолии на подоконниках. Ей даже нравилось полоть сорняки и собирать безопасные растения и травы для зелий, которые варила её мать в заднем саду. Любая молодая мать в магическом мире сочла бы это благословением — ведь не нужно было бороться с дикой и необузданной энергией, свойственной многим детям. Но Кассиопея всё равно беспокоилась. В письмах семье — по крайней мере тем, кто, как Альфард, знал её по-настоящему и не осуждал за методы воспитания — она писала, что тревожится. Её волновало, что у дочери так мало увлечений и тяги к приключениям. Хотя она искренне радовалась любознательности Аделины и её увлечению сложными предметами и цветочными горшками, на деле она боялась. Боялась днём и ночью, задаваясь вопросом, не допустила ли она ошибку в воспитании. Не сделала ли изоляция её дочь... не такой, как все? Не заставила ли она её повзрослеть слишком рано? В конце концов, разве нормально для ребёнка — получать удовольствие от прополки и чтения? Разве не должно быть наоборот — играть с куклами, бегать по дому, с восторгом кататься на мётлах, пугая мать своими виражами и резкими поворотами? И всё это — даже без упоминания кошмаров, которые начали мучить девочку накануне её шестого дня рождения, в 1966 году. Это началось внезапно, как многое в волшебном мире. В ту ночь Кассиопея, как всегда, уложила дочь спать, почитав ей сказку о Зайчихе Шутихе и Мохнатое сердце чародея, чтобы та спокойно заснула. Тогда всё и началось. Сначала она решила, что это просто плохой сон, несмотря на то, что Аделина рыдала часами, неся какой-то вздор о Тёмных волшебниках и мужчинах в серебряных масках. Но на следующую ночь всё повторилось. И на следующую. Вскоре девочка начала видеть кошмары каждый раз, когда пыталась заснуть — даже днём, во время попыток восполнить недосып. У Аделины появился первый настоящий страх. В отличие от других детей, она не боялась темноты или высоты, её пугало то, что ждало её в снах. И Кассиопея была бессильна. Зелья вроде Сна без сновидений помогали лишь на время, и спустя ровно три месяца они стали совершенно бесполезны — организм девочки выработал к ним иммунитет. Всё вернулось к началу, Аделина кричала во сне, а Кассиопея не могла сомкнуть глаз, беспокоясь о душевном покое дочери. Она переселилась в комнату дочери, перестав спать в собственной спальне в конце коридора. Каждый вечер она обнимала её до тех пор, пока та не засыпала, и каждый раз просыпалась через несколько часов от её рыданий и судорог. Это стало чем-то вроде ритуала — просыпаться и вытаскивать Аделину из очередного кошмара. Спустя почти четыре месяца Кассиопея была на грани. Она записалась на приём ко всем возможным умственным целителям. Обращалась к специалистам с экспериментальными методиками сна, детским психологам и разным медикам, надеясь, что кто-нибудь найдёт объяснение или предложит терапию. Она тратила галеоны один за другим, пытаясь вылечить ту болезнь, что пустила корни в подсознании её дочери — всё безрезультатно. Лучшее, что ей сказали: девочка не проклята, не сумасшедшая — просто обладает слишком богатым воображением. Кассиопея хотела верить в это. Она мечтала, чтобы всё действительно оказалось обычной детской фазой. Но с возрастом Аделины кошмары становились только хуже. В отчаянии она обратилась к отшельнице, мастеру гаданий. Кассиопея никогда особенно не уважала этот род магии: предсказания и пророчества казались ей сказками, лишёнными научной основы. Она ценила логику и доказательства, а не предчувствия и иллюзии. И всё же — она проверила и этот путь. Напрасно. Кошмары продолжались. Кассиопея изнемогала, а её дочь отказывалась спать, зная, что снова увидит ужасы. Её прежде безмятежное материнство превратилось в кошмар. Всё стало как в первые месяцы после рождения ребёнка — почти никакого сна, всего несколько часов в сутки, если повезёт. А потом весь день они проводили в борьбе с усталостью. Разговоры с Аделиной не помогали — каждый новый сон был ещё страшнее прежнего. Девочка вспоминала только отрывки, но и этого хватало, чтобы повергнуть мать в ужас. Иногда это были мужчины в чёрных плащах и серебряных масках, пытавшие магглов и волшебников, лица которых Аделина не узнавала. Иногда — огромная змея, сбрасывающая кожу старухи и нападающая во сне. Чаще всего — её собственная смерть, мучительная и извращённая. Горела в комнате, полной хлама. Тонула в озере, где мёртвые тянули её на дно. И это были ещё безобидные сны. В других её часами мучили под Круциатусом в какой-то приёмной, или расчленяли заколдованным кинжалом. Кассиопея знала подробности лишь благодаря извлечённым воспоминаниям, хранившимся в скинии, спрятанной в шкафу. Но позже, осознав, что сны не прекратятся, Аделина начала закрывать жалюзи и отказываться отдавать матери воспоминания, не желая больше возвращаться к этим образам. — В этом нет смысла, Maman , — тихо проговорила Аделин ранним утром пятого месяца этих событий, вновь отказавшись позволить матери заглянуть в её сны через омут памяти. — Нет смысла, чтобы ты тоже страдала из-за этих кошмаров. Кассопея, как бы ей ни претила подобная логика, не стала настаивать. Она дала себе слово никогда не посягать на личные границы дочери, как бы это ни раздражало её и не причиняло беспокойства. Да и не то чтобы она могла чем-то помочь — ни один целитель или специалист во всём Волшебном мире так и не предложил действенного средства от этих ночных терзаний. Кошмары, при всей их ужасности, всё же привнесли в их дом одну крупицу света — пусть редкую, но яркую. Ровно через месяц после начала этой череды ужасов Аделин впервые проявила стихийную магию. Никогда прежде Кассопея не испытывала такой гордости, как в тот момент, когда её дочь, проиграв в «скрабл» , подожгла портьеры в гостиной. Конечно, Аделин тут же стала извиняться, едва не расплакавшись от шока и вины. Понадобился целый час, прежде чем Кассопея смогла успокоить её, собравшуюся в комок девочку, и объяснить, насколько это значимо событие. — Спокойно, mon petit soleil , — уговаривала она дочь, когда та рыдала в гостиной, глядя на пепел от некогда длинных, до пола, штор. От них остались лишь золотые кисточки, и те превратились в обугленные клубки нитей среди симметричных кучек пепла и серебряных держателей. — Я совсем не злюсь, дорогая. Ни капельки. — Но шторы… — прорыдала Аделин ещё громче, глядя на последствия своей магии. Она не понимала, почему мать не злится, ведь она сделала нечто ужасное, страшное. Аделин не знала, как это произошло — и почему. Она знала, что стихийная магия у детей — обычное явление, но обычно это пузыри или смена цвета волос — а не разрушительное пламя. Она вовсе не хотела поджечь ничего. Просто расстроилась из-за проигрыша, из-за того, что не смогла набрать достаточно очков — ведь обычно она легко побеждала, подбирая умные, хитроумные слова, которыми заставляла мать усмехаться. Почему её магия оказалась такой бурной и разрушительной? — Maman… — всхлипнула она сквозь громкие рыдания и сопли, медленно сползающие из носа, и мать тут же прижала её к себе в крепком объятии. Это был не новый жест — Кассопея всегда проявляла любовь через прикосновения. Аделин никогда особенно не любила тактильность, но сейчас она ощущала её гораздо ценнее, чем новые мантии и книги, которыми мать когда-то пыталась её задобрить. — Это не важно, mon petit fille , — прошептала Кассопея ей в волосы, поглаживая спину круговыми движениями, постепенно успокаивая её монотонным ритмом. А потом, когда Аделин выдохлась и уже не готова была снова обвинить себя в случившемся, Кассопея добавила, с лёгкой шуткой. — Если честно, они были ужасны на вид. И, как по волшебству, Аделин слабо хихикнула, уткнувшись в плечо матери. А потом отстранилась, вытерла слёзы с лица тыльной стороной ладони и подарила ей застенчивую улыбку, с ямочкой на левой щеке. Кассопея и не подумала о том, что её плечо теперь наверняка в соплях — её дочь сотворила магию! Мощную, необузданную — но магию. Сердце Кассопеи стучало от восторга за двоих. Она в который раз пожалела, что отец девочки не может увидеть этот момент. Он бы обожал каждую секунду. Она знала — он бы любил Аделин так же сильно, как и она. — Ну что ж, а теперь — в честь такого события, может, устроим себе праздничный пудинг, мм? — с широкой улыбкой предложила Кассопея. Такая же широкая улыбка в тот же миг расплылась и на лице её дочери. И именно эта фраза стала началом того, как две ведьмы из викторианского дома в Альпах понеслись на кухню делиться новостью с домашним эльфом — Мипси. Та чуть не залила всю кухню слезами радости. Её радовало уже одно то, что Госпожа посчитала нужным поделиться с ней таким событием. Ведь нечасто домашний эльф пользуется уважением в волшебном доме. Но Кассопея никогда не держалась за традиции. К тому же, Мипси была почти как член семьи — так давно и прочно вплелась в жизнь двух ведьм. В знак благодарности она тут же взялась за самый изысканный пудинг для своей чудесной и магической «маленькой мисси». Аделин даже обняла её крепко-крепко, когда та добавила сверху ложку взбитых сливок. И всё же, несмотря на праздник, Аделин не могла избавиться от вины, тяжестью осевшей у неё в животе, и недоумения по поводу материнской реакции. Поэтому она не удержалась и тихо спросила, когда обе уже выскребали ложками свои серебряные миски. — Я всё равно не понимаю, Maman, — её голос был так тих, что Кассопея даже подняла голову от своей порции, чтобы убедиться, что дочь действительно заговорила. — Ты... правда рада, что я подожгла шторы? Кассопея не сдержала смешок — громкий и вовсе не леди — и, приподняв брови, ответила с ещё живущим в голосе весельем. — Вовсе нет, mi amor , я рада, что ты вообще проявила магию. Она говорила прямо — ей было чуждо лицемерие, особенно с дочерью. Лучше уж объяснить всё как есть, дать возможность задать вопросы — а если сама не знала ответа, то находила его и делилась им позже. Это не было традиционным методом воспитания, но ей он нравился больше всего. — Хотя, даже если бы ты не проявила магии… я бы любила тебя точно так же. Грудь Аделин заметно опустилась, будто тяжесть, давившая ей на плечи, вдруг превратилась в лёгкое перышко. Кассопея мягко продолжила. — Быть волшебной — это замечательно. Но… начинать с огня — немного тревожно для матери, mon petit soleil. Твоё первое проявление магии было необузданным, чистым... и весьма мощным для твоего возраста. Она на секунду замолчала, а потом, с гордой улыбкой и сверкающими серыми глазами, добавила. — Всё это говорит лишь об одном: тебя ждут великие свершения, Аделин. Аделин была в ярости — и не просто в ярости, а в самой настоящей, кипящей, раздирающей душу злобе. Она чуть ли не заперлась в библиотеке, зарывшись в бесконечные ряды плохо написанных книг о политике чистокровных волшебников. Мать буквально вытащила её оттуда спустя три дня, когда Аделин ни разу не поела и даже не сомкнула глаз, полностью поглощённая своим исследованием. После этого мадам Геллер была строго предупреждена, что подобные разговоры о политике можно вести только в строго отведённое время — не потому что Аделин не могла остановиться, а потому что девочка уже почти отправила три крайне жёстко сформулированных письма — по крайней мере, жёстко для почти девятилетнего ребёнка — действующему министру магии мадам Багнолд. Кассопея ещё никогда не была так благодарна Мипси, как в тот момент, когда та успела остановить сов до того, как они унесли наполненные ядом и возмущением послания её дочери. Были и другие уроки, в которых Аделин явно не блистала. Один из них — бальные танцы. Несмотря на врождённую грацию и координацию, на паркете девочка превращалась в настоящее бедствие. Понадобился почти целый год, чтобы она хоть как-то смотрелась сносно во время вальса и двухшагового танца на публике. Кассопея находила это до смешного забавным — наблюдать, как её дочь металась по залу, словно слизень, на фоне вальсирующих пар. Аделин же в такие моменты испытывала далеко не веселье, а чистую ярость и стыд. Даже когда она наконец овладела базовыми движениями, она яростно отказывалась танцевать — даже если бы на кону стояла её жизнь. Другим слабым местом, к изумлению Кассопеи, оказалась неспособность запомнить родословные семейных древ. Но вскоре этот пробел был восполнен — благодаря помощи кузин, а точнее, одной особой кузины. Нарцисса охотно вела переписку с Аделин, помогая ей разобраться, как род Блэков связан с остальными представителями Священной Двадцатки. Однако это ничуть не изменило отношения девочки к самому занятию — она по-прежнему считала его бессмысленным, сколько бы раз мать ни пыталась убедить её в обратном. — Смотри на это так, — начала Кассопея за завтраком, пытаясь объяснить дочери всё простыми словами, пока та в очередной раз жаловалась на бессмысленность уроков, — когда ты вырастешь и найдёшь хорошего молодого человека, тебе не придётся учить наизусть имена всех его родственников за неделю до свадьбы. Аделин сузила глаза, в которых полыхали тучи, и почти равнодушно произнесла. — А с чего ты взяла, что я вообще выйду за чистокровного, Maman? Кассопея поперхнулась кофе. — Аделин! Та тут же подняла руки в жесте притворной капитуляции, не обращая ни малейшего внимания на реакцию матери. — Я просто говорю, Maman. — Ну… — Кассопея замялась, не зная, с чего начать. В голове роились десятки аргументов, но она решила, что слишком рано утром для споров о будущих помолвках и брачных союзах. Поэтому она перевела разговор обратно в более безопасное русло, пытаясь хоть как-то уговорить упрямую дочь принять её точку зрения. Последнее время каждый разговор с Аделин напоминал сражение с ветряными мельницами — и Кассопея винила в этом исключительно унаследованные гены Блэков. — Хорошо, тогда, когда ты решишь взять на себя управление финансами семьи Блэк… — Это тоже исключено, — быстро перебила Аделин, закатив глаза. Этот жест особенно раздражал Кассопею — она никак не могла понять, откуда он взялся, но с удовольствием стерла бы его из памяти дочери. Это, впрочем, шло медленно — даже при помощи мадам Геллер. — Ведь Сириус станет следующим главой рода. — Но… — Кассопея возразила с неожиданным самообладанием, — если Сириус окажется не готов или недостоин занять эту позицию… — Тогда её займёт Регулус, — спокойно закончила за неё Аделин, посмотрев на мать с видом человека, только что поймавшего кого-то на лжи. — Честно, Maman*, — с едкой усмешкой проговорила Аделин, и на её ещё детском лице проступили черты, предвещающие будущее остроумие и язвительность, — ты уверена, что эти уроки нужны именно мне, а не тебе? Мипси, которая тем временем собирала со стола посуду, захрюкнула от сдерживаемого смеха, который тут же попыталась замаскировать под покашливание. Однако её веселье быстро угасло, когда Кассопея метнула в неё ледяной взгляд. Аделин тем временем спокойно потягивала чай из фарфоровой чашки, глядя в пространство с самым невинным выражением лица. Разумеется, занятия Аделины заключались не только в изучении новых хобби, достойных наследницы рода Блэк, и вливании в высшее общество чистокровных. Часть уроков сводилась к тому, чтобы запомнить, какую вилку использовать на двенадцатиблюдном ужине, и как правильно произносить тост на торжественном приёме. Этот урок обернулся чередой строгих выговоров от гувернантки и бесконечных упрёков от матери, особенно касающихся осанки. Хотя особо сутулиться в корсете, в который её затягивали ради той самой осанки, всё равно не удавалось. Раньше её мать и внимания не обращала на то, как она держит чашку или кладёт ли локти на стол, но теперь, казалось, каждый обед превращался в экзамен по манерам. — Локти со стола, Аделина, — слышалось за завтраком, обедом и ужином. — Выпрямись. Ты же не Уизли, в конце концов, — и так без конца. Внезапно её «уроки леди» перестали быть просто уроками — они стали обязанностями. От неё ожидалось, что она сможет без запинки воспроизвести всё родословное древо семьи Блэк, указав, кто с кем состоит в родстве, по какой линии, кто был отлучён от семьи и почему — был ли он предателем крови или сквибом. Более того, она должна была знать, как правильно обращаться к людям, в зависимости от их положения: будь то наследник древнего рода, вдова дальнего родственника, лорд или леди за ужином, или же ничем не примечательный магглорождённый в лавке на углу. Каждая, казалось бы, незначительная деталь — от происхождения до титулов — имела значение в мире, где богатство и чистота крови были на вес золота. Аделине предстояло разбираться в семейных делах. В торговле и инвестициях, куда Блэки вкладывали свои галеоны: от древних зельеварений до, казалось бы, бесполезных вложений в национальные команды по квиддичу. Всё это нужно было знать. Какие предприятия им принадлежали, какие знатные дома числились среди их должников — и это даже не касалось уникальной магии семьи. Преимущественно магии Чёрной, как утверждали учебники — хотя и само название вводило в заблуждение. Любая магия могла стать тёмной, если использовать её со злым умыслом. Правда, об этом её наставница и авторы книг предпочитали умалчивать. Семья Блэков прославилась своими родовыми проклятиями, что, впрочем, объяснялось их девизом: Toujours Pur — «Всегда чисты». Они могли одним словом из Гримуара Блэков оборвать целую родословную. Правда, книга не открывалась уже больше десятилетия. Мать утверждала, что дед Арктур спрятал её за множеством защитных чар в своём кабинете. Аделина же нашла в этом уроке что-то мрачно завораживающее. Её искренне поражало, что у каждой семьи будто бы есть врождённая склонность к определённой магии, у Фортескью— к Чарам, у Поттеров — к Зельям. У магглорождённых же такого не было вовсе. Они были чистой магией, непредсказуемой. Именно поэтому, полагала Аделина, чистокровные их и боялись. А ещё — за неуважение к волшебной культуре. Она считала, что если бы магглорождённые не вторгались в волшебный мир, требуя полностью отказаться от традиций, и если бы чистокровные не стремились уничтожить всё чуждое, можно было бы найти баланс. Некий компромисс, по её мнению, возможен: где магглорождённые не стремятся стереть культуру волшебников, а чистокровные — не хотят выжечь всё магглорождённое дотла. Маленькая серая зона, где могли бы сосуществовать две разные философии. Правда, размышления о мире и искоренении расизма не занимали большую часть её времени. Это было скорее мимолётное хобби — и то доводившее до отчаяния. Помимо родословных тестов и финансовых отчётов, которые она должна была уметь воспроизвести по памяти, на неё возлагались и иные, более тонкие ожидания. А именно — вести себя так, как полагается настоящей Леди Блэк. Безупречные манеры, самообладание, полное отсутствие лишних эмоций. С этими стандартами Аделина справлялась куда хуже, чем ей хотелось бы признать. В этих уроках её мать решила заменить мадам Геллер — сама взялась за дело. В частном порядке она начала обучать дочь окклюменции — пока лишь азам. От Аделины требовалось самостоятельно совершенствовать свои ментальные защиты с возрастом. Сначала идея ей понравилась, но вскоре она поняла, насколько это тяжело. Правда, трудности её не отпугнули — она тут же стала донимать мать просьбой разрешить ей изучать легилименцию. По её словам — исключительно в теории. Удалось ли ей убедить мать — не ясно. Всё же та была слизеринкой. Во время обычных занятий ей также преподавали историю рода через артефакты. Например, ей объяснили значение кольца наследницы — его нельзя было снимать до совершеннолетия, когда взамен даровалось другое. Кольцо было простым: серебряная полоска с изумрудом в центре и выгравированными змеями по бокам. Почти все Блэки обучались в Слизерине — символика была уместна. Но, помимо символики, кольцо было наложено защитными чарами — как и почти все семейные реликвии, спрятанные в хранилищах. Кольца наследников защищали от тёмных чар и ментальной магии. Пока Аделина носила своё, её нельзя было подчинить Империусом или серьёзно ранить зловредным заклинанием. Кроме того, кольцо реагировало на лёгкие яды — нагревалось, если она держала отравлённый бокал. Не абсолютная защита, но всё же внушала некую уверенность. И всё же, несмотря на все уроки, украшения и ментальную подготовку, Аделина чувствовала себя словно Атлант, держащий на плечах небо. Всё было пропитано ожиданиями, испытаниями — и она была измотана. Кошмары не отступали, но дошло до того, что даже они перестали на неё влиять. У неё просто не осталось сил просыпаться в слезах или бояться увиденного. Она просто смотрела, как на очередной фильм ужасов, и просыпалась — без изменений, всё в той же изнуряющей рутине. Единственным светлым пятном среди бесконечных обязанностей были письма от кузины. После того первого чаепития Аделина не особенно думала о родственниках по материнской линии, но после того, как по настоянию матери написала Нарциссе письмо о родословной, не смогла остановиться. Несмотря на родственную связь, именно Нарцисса стала её первой настоящей подругой. Теперь они переписывались еженедельно. Оба письма, как правило, не содержали ничего особенно важного — но было отрадно иметь с кем поговорить, кто не жил в одном доме. Даже разница в два года не мешала им отлично ладить, особенно когда Нарцисса поступила в Хогвартс. Несмотря на занятия, она не забывала каждую неделю писать Аделине и рассказывать обо всём, что с ней происходит. Нарцисса Блэк Родовое поместье Блэков Тилсбери, Уилтшир 18 декабря 1968 года Дорогая Нарцисса, Ты, как всегда, оказалась права — первое, что проверила моя наставница, было Древо семьи Блэк. Спасибо за твои шпаргалки, они были безумно полезны. Я до сих пор не понимаю, зачем мне заучивать, кто на ком женился двадцать поколений назад (они же буквально мертвы!), но да ладно. Маман, как обычно, колючая как еж. По её словам, мои так называемые уроки леди не подлежат обсуждению, и мне нужно просто «подтянуть штанишки и смириться». Сама наставница не так уж плоха — в какие-то моменты она даже забавна — но это не значит, что занятия не ужасны. Клянусь Мерлином, если меня ещё хоть раз одёрнут за осанку, я, пожалуй, запущу в неё жгучее заклятие (не то чтобы я знала, как его накладывать… но это пока что). Впрочем, я отвлеклась. Занятия всё такие же скучные, как и год назад, маман продолжает ворчать, а во Франции по-прежнему ничего не происходит. А как дела в Англии? Тётя Друэлла всё ещё злится на Беллу за изуродованные розы? А Сириус уже окончательно довёл тётю Вальбергу до инсульта? Не забывай держать меня в курсе! Я, конечно, скучаю по тебе и с нетерпением жду твоего ответа. Это единственное, что хоть как-то скрашивает мои серые будни. Может, увидимся на балу? Маман, наконец-то, разрешила мне отправиться с ней при помощи побочного трансгрессирования. С заботой, Адалина Блэк -----       Адалина Блэк Шато Блэк Рона-Альпы, Франция 20 декабря 1968 года Дорогая Адалина, Ты же знаешь — я всегда права. Рада, что мои шпаргалки тебе помогли. Энди говорит, что я зануда, раз делаю записи на уроках для леди. Надеюсь, праздники поднимут настроение тёте Касс… И кстати, почему я только сейчас узнаю, что ты приедешь? По крайней мере с твоим появлением всё не будет таким скучным, как обычно — до тех пор, пока Сириус, как водится, не устроит очередной переполох (или пока Великая тётя Дельфинус не опрокинет чашу с пуншем). Что касается твоих вопросов — мама всё ещё злится на Беллу из-за роз, но, кажется, ярость сменяется трауром, так что, наверное, это прогресс. Тётя Вальберга остаётся собой, скажем так (читай: всё такая же надменная и вспыльчивая). В Англии всё по-прежнему — скука смертная. Мы с Энди пару недель назад ездили в Косой Переулок за новыми мантиями к балу. Если тебе интересно — мои в этом году серебристые. Хотя, сомневаюсь, что ты взволнована предстоящим балом — разве что тем, что удастся ненадолго сбежать из Франции. Но, честно говоря, дедушка Арктур не пожалел средств: он пригласил почти все семьи из Священной Двадцатки, по крайней мере те, чья родословная вызывает уважение. Уверена, мама лично подбирала цветочные композиции и музыку (так что надеюсь, твои навыки в бальных танцах хоть немного улучшились — ведь она включит только танцы из своего списка!). В остальном ничего особо нового. Нам только начали преподавать основы традиционного ухаживания и помолвок. Очень познавательно, если хочешь знать моё мнение — ты знала, что существует как минимум шесть разных способов ухаживания за ведьмой или волшебником? Смешно, правда — отличия между ними мизерные, но именно в деталях вся суть. Уверена, ты скоро узнаешь обо всём сама, судя по твоим успехам в обучении. Я тоже по тебе скучаю и безмерно рада, что ты приедешь в Англию на балл. Купи мне что-нибудь красивое, ладно? (И не думай, что я забыла про твой день рождения — рассчитывай как минимум на два подарка, когда приедешь на праздники. Осталась всего неделя!) С нежностью, Нарцисса Блэк