Намерения и действительность

Агнес с трудом удалось сдержать зевоту. Такой ранний подъем оказался тем ещё испытанием, но страх опоздать в свой первый рабочий день перевесил всякую потребность во сне. Нервно разглаживая несуществующие складки на новенькой блузке и юбке из грубоватой, но добротной ткани, она в который раз попыталась укротить бурлящую внутри смесь из страха, робости и предвкушения. Вот уже несколько минут девушка стояла у тротуара, с опаской оглядывая находящееся по другую сторону сурового вида здание. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, она собиралась с духом, чтобы решиться перейти дорогу к открывающемуся перед ней новому этапу взрослой жизни, пугающему и манящему одновременно. Предстоящая работа не отталкивала своей сложностью, наоборот, казалась ей вполне посильной. Благодарить за это следовало курсы по стенографии, организуемые «молодыми женщинами»: выработанный почерк теперь отличался красотой, быстротой и разборчивостью, и, что выгодно отличало её на фоне остальных, «Ремингтоном» она обучилась пользоваться на достаточно сносном уровне. Благодарить нужно было и себя. Гордость – один из тяжелейших грехов, так с детства их учил её набожный отец. Верилось, правда, в это с трудом. В конце концов, разве это плохо – знать себе цену? Разве грешно чувствовать удовлетворение от успеха, добытого собственными силами и личностными качествами? Отчего, когда среди пятнадцати кандидаток выбрали именно её, воспринималось это не столько счастливой случайностью, сколько закономерной справедливостью. Наградой за бессонные ночи, за ломоту в пальцах, за терпение младшего брата, монотонно диктовавшего ей всё подряд – от газетных статей до этикеток на консервных банках. Другого исхода попросту не могло быть. Она заслужила эту работу. Она справится с ней. И всё же, когда руки её бездумно сжались в кулаки, на облачённых в тонкие перчатки ладонях почувствовалась предательская влажность. Обещанное жалование превосходило все самые смелые ожидания. Любой молодой девушке безо всяких рекомендаций в их провинциальном городке о большем можно было только мечтать. В уме Агнес уже вырисовались чёткие пункты расходов: большую часть, разумеется, отдаст матери на хозяйство, вот столько – отложит отцу на новые инструменты. Не забывала она и о брате, которому хотела подарить книжки и новые ботинки. Оставшиеся же несколько центов будут отправлены в маленькую расписную шкатулку, что была надёжно спрятана в нижнем ящичке её комода. Замужество и дети представлялись ей неотъемлемыми составляющими будущего каждой женщины, однако наивной Агнес себя не считала. Намерения и действительность не всегда шли рука об руку. Пальцы, будто ища успокоения, сами потянулись к воротнику, к чуть покосившейся брошке в виде цветка с россыпью разноцветных камешков, имитирующих лепестки. Драгоценными они не были, хотя и красили её наряд. Для молодой девушки украшение носило скорее сентиментальный характер: как-никак, прощальное подношение от первого (и единственного) ухажёра, уехавшего в поисках лучшей жизни на другой конец штата. Расставание было горьким, но отпускала она его с благословением. Предприимчивость и желание сделать что-то значимое отзывались внутри эхом искреннего согласия. Брошь была для неё не столько подарком, сколько знаком понимания между двумя беспокойными душами. Втайне от себя, как бы абсурдно это ни звучало, Агнес надеялась, что украшение обратит на себя внимание не только удачи. Ведь помимо хорошего жалования у этой работы была ещё одна, приятная особенность, о которой не смела говорить вслух. Он. Этот спокойный, проницательный взгляд, строгие, но оттого не менее приятные черты лица, идеальная осанка… Благородный, пусть и немного трудный для понимания, говор… Мягкий баритон, лишённый грубоватости и резкости… Но больше всего произвели впечатление его джентльменские манеры: она была всего лишь дочерью бедных выходцев из Польши, а обращались с ней как с важной леди. С какой учтивостью придерживали для неё дверь, как сосредоточенно и, не перебивая, слушали, как крепко и, в то же время, деликатно пожали на прощание руку! В его присутствии она почти что ощутила себя частью другого, более утончённого мира… От возникшего в мыслях образа мужчины, под чьим начальством надлежит работать в ближайший месяц, с губ Агнес слетел мечтательный вздох. Девушка никогда не относила себя к тем легкомысленным созданиям, что тают при виде красивого личика или от ласкового словца. К подобным порывам ровесниц она относилась с неодобрением, считая их слабостью и пустой тратой времени. Уж тем более не строила в голове совместное будущее на основе одной-единственной двадцатиминутной беседы. Но можно ли судить юное сердце, в котором, вопреки всем доводам благоразумия, взошли ростки надежды? Не влюблённость, успокаивала она себя, простое чаяние, что, быть может, в ближайшее время её будут ожидать не только рутина, состоящая из бумаги и чернил, но что-то… большее. … Что бы сказала матушка, если бы узнала, о чём призадумалась её Агнешка?! Похлопав себя по щекам, девушка вернулась из мира праздных грёз. Она подправила выбившиеся из-под скромной шляпки пряди волос, вдохнула полной грудью бодрящий утренний воздух и с преисполненным решимостью видом, перешла дорогу, направляясь к массивным дубовым дверям, над которыми возвышалась вывеска «Управление Северо-Западных железнодорожных путей». Девушка подошла ровно к обозначенному времени, как и подобает примерной сотруднице. Час был ранний, но стоило лишь входу оказаться позади, как Агнес с головой накрыло атмосферой делового, доселе неизвестного ей хаоса. Когда она впервые переступила порог этого здания неделю назад, всепоглощающее волнение от предстоящей беседы не позволяло думать о чём-то другом. Сейчас же, стоя в просторном вестибюле, она, пускай и с замирающим сердцем, наконец позволила себе оглядеться. По сравнению с уличной свежестью, воздух здесь уже успел прогреться. Витающие в нём ароматы пыли, старой бумаги и табачного дыма неприятно щекотали нос. Из-за полуоткрытых дверей многочисленных кабинетов до слуха доносилась до вестибюля непрерывная дробь пишущих машинок, которая едва перекрывала резкие, отрывистые оклики и гул мужских голосов, обсуждавших какие-то сроки и «проклятые задержки с материалами». Туда-сюда сновали люди с кипами документов в руках, их торопливые шаги по мраморным плитам сливались с остальными звуками в единый суетливый ритм, под который ей необходимо было подстроиться. В замешательстве, она так и осталась стоять у входа, прижав сумочку, словно своеобразный щит, беспомощно оглядываясь по сторонам. Все инструкции о том, куда необходимо было идти, напрочь вылетели из головы. К счастью, её потерянный вид настолько выделялся, что не остался незамеченным. Проходящий мимо молодой человек с устало-озабоченным лицом, только кинув на Агнес беглый оценивающий взгляд, замедлил шаг. Коротко поинтересовавшись, кого та ищет, без лишних слов указал пальцем в дальний конец помещения, где в полумраке скрывалась лестница, ведущая на второй этаж. Сбивчивый поток благодарностей за помощь он уже не услышал, растворившись в потоке людей так же незаметно, как и появился. После наполненного суматохой первого этажа тишина второго практически оглушала. Агнес направилась вдоль коридора, потёртый ковёр приглушал и без того настороженную поступь девушки. Все кабинеты здесь были заперты, на стене рядом с входом в каждый висела аккуратная металлическая табличка с именем и должностью. Искомая дверь нашлась быстро – уж слишком выбивалась на фоне остальных. Пряталась она в самом конце коридора, куда едва проникал свет газового рожка. Никаких табличек здесь не было, лишь прилепленный лист бумаги, на котором выведено всего одно слово: «Стенографистки». Для заведующей отдельной группой служащих, пусть и полностью состоявшей из женщин, нормального кабинета, по-видимому, не нашлось. Или попросту не было сочтено нужным хотя бы выделить специальную табличку. Лёгкий укол досады за ещё незнакомого ей человека немного взбодрил девушку. Она выпрямила спину, подправила блузку, прокашлялась и вежливо постучалась. — Войдите! — на удивление громкий голос сразу же раздался по ту сторону. Комнатка, в которую она вошла, определённо была не кабинетом (по крайней мере, насколько это себе представляла Агнес), а скорее приспособленной кладовкой. Всё пространство, от пола до потолка, было заполнено коробками, папками и стопками бумаг. Они возвышались подобно причудливым, шатким башням, которые, казалось, готовы были обрушиться в любую минуту от малейшего движения. Ближе к стене, рядом с единственным узким окном, ютился небольшой письменный стол, на котором с трудом находилось место для исписанных листов, чернильного прибора и громоздкой пишущей машинки. С некоторой долей грусти Агнес подумалось, что помещение это никогда не предназначалось для чьей-либо работы. За столом сидела женщина средних лет, вставшая с места, как только закрылась дверь. Тёмные волосы были собраны в тугой узел, некогда миловидное лицо испещрено мелкими морщинками у глаз и глубокой складкой меж бровей – последствия вечного сосредоточения. Тем не менее, в серых проницательных глазах отражался острый ум, а от добродушной, почти материнской улыбки на душе девушки стало намного спокойнее и увереннее. — Новая овечка в нашем стаде? Меня предупреждали, что сегодня кто-то должен подойти, — женщина обогнула стол и протянула ладонь со следами чернильных пятен. Агнес, немного поколебавшись, сняла перчатки и осторожно сжала женские пальцы. — Миссис Оливия Браун. Главный стенограф и по совместительству нянька для вас и наших «подопечных». На общих началах или к кому-нибудь уже успели приставить? — Агнеш… Агнес Виткевич. К мистеру Уильяму Оллгуду, — выпалила девушка, и имя, сорвавшееся с её губ, прозвучало громче, чем она планировала. — Он лично меня выбрал. Миссис Браун слегка наклонила голову, изящная тонкая бровь приподнялась вверх и тут же вернулась на своё место. — Вот как… — Оливия хозяйским жестом пригласила Агнес присесть за единственный свободный стул, попутно возвращаясь к своему. — Не так уж и плохо для начала. За расписанием бдит и опозданий не приемлет, дотошен до ужаса, зато один из немногих, кто не поднимает голос за каждую описку. Ещё и руки при себе держит. Нет-нет, не беспокойтесь, дорогуша, здесь в основном все приличные, проблем не доставляют. Но предусмотрительность любой молодой девушке ещё никогда не вредила. Щёки Агнес мгновенно порозовели. — Да… то есть, нет… то есть, я имела в виду… он показался мне очень любезным. Обходительным, — залепетала она, чувствуя, как начинает гореть лицо. Ей следовало больше ничего не говорить, но остановиться уже не могла: слова вырывались наружу, подогретые смущением и желанием защитить тот светлый образ, что сложился в её голове. — Он разговаривал со мной как с равной и слушал так внимательно! А ещё у него такие манеры, обычно мужчины не… Агнес запнулась на полуслове, окончательно испугавшись собственной откровенности. Если бы она нашла в себе силы поднять взгляд, то увидела бы не осуждение, а слабую улыбку и спокойный, изучающий взгляд миссис Браун. — Джентльмен с головы до пят, что тут скажешь, — немного помолчав согласилась Оливия. Она облокотилась на стол, голос понизился до доверительного, заговорческого полушёпота. — Правда, наши господа его недолюбливают. Уж больно зазнаётся и вечно со всеми спорит – мнение своё он считает единственно верным. Но ругаться с ним строго-настрого им запретили: специалист-то исключительный. Я его работы видела, могу подтвердить. К тому же, терпеть осталось недолго, через несколько недель у мистера Оллгуда с нами заканчивается контракт, и он с женой и дочкой уезжает на... Агнес словно окатили ледяной водой. — Мистер Оллгуд женат? — Ага, — невозмутимо ответила Оливия, откидываясь на спинку стула и наблюдая с понимающей улыбкой за выражением откровенного ужаса на лице девушки. — И жена у него, кстати, непростая: слышали, наверно, об одной банде отморозков, которая несколько лет назад постоянно на слуху у газет была. Вальтер Ноттингем, вроде так звали их главаря? Опаснейший был человек. А она взяла и остановила его. Так вот, здесь ходят слухи, что Оллгуд помогал ей с этим, хотя трудновато представить в его холёных ручонках револьвер. Агнес пропустила эту странную историю мимо ушей. Она сидела, уставившись в колени, выкручивая в руках перчатки. Чувство нелепой досады на саму себя охватило её. Женат. Ещё и ребёнок есть… Боже правый, Агнешка, ты как всегда – мчишься впереди повозки, — рассмеялся в голове внутренний голос, удивительно звучавший как у матери. Ей стало смешно и грустно. Подумать только, всё это время она с снисходительным превосходством наблюдала за вздохами и мечтаниями ровесниц, считая их чувствительность слабостью, а романтические грёзы – признаком недалёкости ума… Чтобы по итогу оказаться ничуть не умнее или лучше тех, над кем насмехалась. Это осознание чувствовалось словно щелчок по лбу: больно не было, лишь досадно и отрезвляюще. Рядом раздались шаги. Тёплая ладонь миссис Браун легла Агнес на плечо, вытаскивая из пучины самобичевания. — Ну-ну, всё хорошо, с кем ни бывает, — мягко произнесла Оливия. Она слегка сжала плечо девушки, разглядывая пыльное окно. — Понимаю, в моём кабинете душновато, с непривычки у молодых девушек голова может пойти кругом, не вы первая и, видит Бог, не вы последняя. Миссис Браун выдержала небольшую паузу. Когда Агнес нашла в себе смелость посмотреть на неё, то столкнулась с твёрдым взглядом, лишённым всякой снисходительности. — Советы раздавать не люблю, и уж тем более не люблю учить жизни. Но видится мне, что вы девочка разумная. Если придёте к выводу, что… не сможете в таких условиях работать – сразу говорите, придумаю, что можно будет сделать, прежде чем ситуация станет неловкой для всех. Но если вы настроены серьёзно, уверены в своих силах – продолжим. И я даже не вспомню о вашем… недомогании. Что скажете? Агнес быстро подняла голову. Неужели она позволит этой мимолётной слабости упустить шанс? — Нет! — последовал резкий ответ. — Нет, миссис Браун, всё в порядке. Духота мне не помеха, я быстро ко всему привыкаю. Больше не повторится, пожалуйста, продолжайте. Она выпрямила спину, отпустила измятые перчатки и аккуратно сложила руки на коленях, возвращая себе деловой вид. Женщина одобрительно кивнула и вернулась на своё место. С видом, будто последних нескольких минут не существовало, она начала объяснять в подробностях распорядок дня, предстоящие обязанности, которые Агнес старательно слушала и запоминала. Стыд не исчез, а отодвинулся в дальний уголок, уступая место гордости и решимости показать себя. Но брошку она сняла.